Он повалился, но упал прямо на неё. Нож метнулся вверх. Он выбил нож, и тот улетел в угол. Она яростно сверкнула глазами, на лбу блестел пот. Он сорвал с неё шапочку — она не сопротивлялась. Белокурые локоны рассыпались по плечам. Он посмотрел в её глубокие синие глаза и увидел лед отстраненности и жар страсти одновременно.

Кончиком розового языка она облизала внезапно пересохшие губы. У неё было красивое, высокомерное и умное лицо. Кожа была гладкой и раскрасневшейся от борьбы. От неё пахло возбуждением и пряным мылом. Он захотел её — почувствовал, как желание к этой заносчивой красавице наполняет его.

Он обхватил рукой её шею под волосами. Притянул к себе. Он хотел её, и он знал, что она хочет его. Её губы были в дюймах от его губ. Её дыхание было свежим и горячим. Губы приоткрылись. Её голова откинулась назад, грудь часто вздымалась. В глазах израильтянки промелькнули воспоминания. Она сопротивлялась не ему, а самой себе. Ногти метнулись к его лицу, чтобы расцарапать кожу. Быстрый как кобра, он перехватил руку и прижал её к ковру.

Она застонала. Её рука раскрылась, словно сама по себе.

— Ты, ублюдок! — внезапно вскрикнула она. Её лицо покраснело, исказившись от яростного признания собственной нужды.

Она рванула молнию на его комбинезоне. Он почувствовал запах кожи её сапог и стянул их. Она смотрела на него пылающими глазами, тяжело дыша, потея и теперь уже умоляя, издавая тихие животные звуки.

Сам уже нагой, он в исступлении раздел её. Она обхватила его бедра и притянула к себе. Он вошел в неё, и они закачались на ковре, выкрикивая свои экстазы, связанные воедино в это мгновение вечности.

После всего она включила обогреватель. Он поставил на стереосистему Пятую симфонию Малера. Они стащили подушки с кресел и диванов на пол и легли на них, не касаясь друг друга — всё еще чужаки, а возможно, даже личные враги, объединенные лишь близостью плоти. Философская, телесная музыка Густава Малера наполняла воздух.

Этот секс был лишь мимолетным помрачением, казалось, говорили её глаза. Она редко позволяла себе подобное, но если и делала это, то лишь из-за мимолетной потребности. Ему не следовало воспринимать это как нечто большее. Просто похоть.

Они курили; дым и пар от их дыхания и тел смешивались в согревающемся воздухе комнаты. Они молча вдыхали и выдыхали, изучая друг друга с тем же подозрением, но теперь уже и с памятью о той неприязни, что была между ними раньше.

У неё было прекрасное тело, длинное и стройное. Он видел его часть — она прикрылась своими брюками. Он откинул край её рубашки.

Они оба уставились на её округлую грудь; нежно-розовый сосок твердел в еще холодном помещении. Она смотрела с любопытством, будто эта грудь не принадлежала ей. Он коснулся кончика соска — крошечного твердого узелка под бархатистой кожей.

Он перекатывал сосок между большим и указательным пальцами. Она закусила нижнюю губу, всё еще завороженно глядя на свою грудь. Теперь не оставалось сомнений — и грудь, и сосок принадлежали ей. Румянец разлился по её щекам. — Где это? — спросил он. Она издала тихий вздох, когда его пальцы стали разминать сосок нежнее, острее, напряженнее. — То, за чем ты вернулась, — уточнил он. — Я не знаю... о чем ты... — Конечно, знаешь.

Он наблюдал, как её зрачки расширяются, поглощая голубую радужку. Он откинул вторую половину её рубашки. Сосок другой груди уже был напряжен. Он коснулся его. Тот пульсировал под его пальцем. Он принялся ласкать и этот сосок.

Её губы припухли от желания. Она томно вскинула руки. Он уклонился. Руки, внезапно превратившиеся в острое оружие, ударили по нему. — Ты сукин сын! Он рассмеялся.

В её глазах не было веселья. — Ты что-то нашел! — обвинила она. — Иначе ты бы не стал возиться со мной. Ты бы не подумал, что я тоже что-то ищу! — Слишком просто, дорогая, — сказал он. Он снова захотел её; нужда пульсировала между ногами, стучала в голове.

Он сорвал брюки с её тела, обыскал карманы и отшвырнул их в сторону. Перевернул высокие кожаные сапоги и прощупал внутри. Обыскал карманы куртки, затем подкладку. Снял с неё блузку, но в легкой ткани ничего не нашел.

Обнаженная, она лежала и наблюдала за ним. Магнит из плоти и гипнотического желания. И она это знала. Ей это нравилось. Она хотела и муки, и удовлетворения. Он отбросил блузку.

Она приподнялась, прикусила его за плечо и прильнула к его груди; соски терлись о его кожу, дразня. Он приподнял её подбородок, их губы оказались совсем рядом, дыхание смешивалось. — Мы на одной стороне, — сказал он, — если только ты не переметнулась. Если только ты не двойной агент. — Я никому не верю. — Нельзя победить без доверия. — Зато я жива. — Это не всегда мерило успеха. — Я сама найду террористов. — Неужели? — произнес он, а затем приподнял её подбородок и смял её рот своим поцелуем.

Её губы разомкнулись. Её язык дерзко скользнул между его зубами, исследуя. Она растаяла в его руках — мед и пот, и он перевернул её. Оседлал её — могучий жеребец и дикая кобылица; они ритмично двигались и метались, пока не достигли взрывной победы в обрамлении музыки и страсти.

— Скажи мне, Ледяная Принцесса, — спросил Картер, когда они снова лежали и курили на полу гостиной гессенского дома, ближе друг к другу, но всё еще не соприкасаясь, — где ты живешь в Израиле? Она глубоко затянулась, наслаждаясь вкусом одной из особых сигарет Картера. — Ледяная Принцесса, значит? — на её губах заиграла сдержанная улыбка.

Со своей бледной белокурой красотой и светло-голубыми глазами на фоне глубоких цветов богатого восточного ковра она могла бы быть ледяной скульптурой. И за исключением секса, её характер с его отстраненностью, холодностью и подозрительностью был холоден как ледник. — Ты не против вопроса? — спросил он, вдыхая вместе с дымом вибрирующие темные аккорды симфонии Малера. В её глазах промелькнуло молчаливое веселье.

— Иерусалим, — ответила она. — Наш священный город, центр трех главных мировых религий. Когда я росла в Омахе, родители рассказывали мне истории об Иерусалиме. О том, как однажды мы поедем туда и будем молиться у Западной Стены.

Картер задумчиво кивнул. — Одно из древнейших мест Иерусалима. Остатки внешней стены Второго Храма, который знал еще Иисус. Построена Иродом, сожжена римлянами в 70 году нашей эры. — Легендарная память Киллмастера, — заметила она. — Конечно, ты прав. Западная Стена. Но мои родители погибли в автокатастрофе, и я осталась одна. Я... я быстро повзрослела. Потом сама иммигрировала в Иерусалим.

— На иврите — Ир Ха-Кодеш. На арабском — Аль-Кудс. А для англоязычных христиан — Иерусалим. Раз ты осталась, значит, нашла там то, что искала.

Она кивнула, глядя в балочный потолок так, словно это было Средиземное море, через которое она легко могла видеть. — Даже названия этого города прекрасны, — сказала она. — Они заставляют меня думать о гармонии дюжины языков, пряном аромате турецкого кофе, о виде францисканских монахов в черных рясах, православных монахинь, армянских священников и мусульманских кади — все они мирно идут рядом. — Но у Иерусалима история войн.

Она выгнула брови, всё еще не глядя на него. Её нагое тело светилось в ярком свете ламп. — Все войны — все битвы — должны прекратиться, — тихо произнесла она. — Я посвятила этому свою жизнь. Знаешь ли ты, что когда генерал Алленби прибыл в Иерусалим, чтобы принять капитуляцию Турции в конце Первой мировой войны, он спешился у Яффских ворот и вошел в город пешком, как любой другой паломник? Он мог бы въехать как завоеватель. Понимаешь, вот чем Иерусалим мог бы стать для всех нас, любой веры. Мирное сосуществование. Уважение к иным идеям и культурам. Уважение к урокам прошлого. Иерусалим такой маленький — здоровый человек может обойти Старый Город за час. И несмотря на этот размер, который, казалось бы, должен лишь усиливать напряжение, это по-настоящему экуменический город. Муэдзины поют пять раз в день, призывая мусульман к молитве. По воскресеньям звонят сотни христианских колоколов. У нас три субботы: пятница для мусульман, пятничные вечера и субботы для нас, евреев, и воскресенья для христиан. И всё же мы ведем дела друг с другом, живем вместе, проходим мимо друг друга на улице — разные религии, разные страны, разные убеждения. Я думаю, мы просто удивительны. Иерусалим...

— Бомбы, — прервал её Картер. — Террористическая деятельность. Обещание Кахане вышвырнуть каждого араба из Израиля. ООП. Как ты это объяснишь? — Я не объясняю, — сказала она, туша сигарету и наконец посмотрев на него. — Я пытаюсь это остановить.

Её кожа всё еще была раскрасневшейся после секса, но лицо и глаза снова стали отстраненными и холодными. Она держала себя в руках. Любая идея, доведенная до крайности, могла довести человека до безумия, как это порой случалось с Юргеном и могло случиться с Энди. Люди, которые берут на себя обязательства перед жизнью, сталкиваются с разочарованиями, неведомыми тем, кто просто плывет по течению. Теперь Картер понимал её «ледовитость». Именно она делала возможной её работу и выживание.

Он встал, подошел к своей одежде и достал фотографию, которую нашел в радиоузле. — Ты сама не решишь — не сможешь, на самом деле, — сказал он, — так что я решу за тебя. Он протянул ей снимок. Она взяла его, вопросительно глядя на Ника. — Какое-то время мы поработаем вместе, — сообщил он ей, — пока наши пути не разойдутся или пока работа не будет сделана.

Она не ответила. Вместо этого она выразила согласие, принявшись изучать фото. Через некоторое время она грациозно поднялась и подошла к стереосистеме. Рядом с пепельницей, под тяжелым диском проигрывателя, лежала книжка спичек. Она принесла её и вложила в его руку. — Я спрятала её, когда мы обыскивали дом, — просто объяснила она.

Она снова села рядом с ним, коснувшись его обнаженной рукой. Он почувствовал её женский аромат. Зазвучала пятая, финальная часть симфонии Малера. Вместе два агента начали изучать улики.

Спички были из «Вернер Холла» в Пренцлауэр-Берг, Восточный Берлин. На обложке красовался большой ястреб с поднятыми крыльями. Картер тут же сосредоточился на фото четверых мужчин в кабаке. Он рассмеялся. Она присмотрелась внимательнее и тоже это увидела. Покачала головой. На столе, за которым сидели четверо, было три пепельницы. Две полны окурков. Третья была чистой, еще не использованной. На ней был изображен тот же ястреб, что и на спичках.

Теперь Картер знал, где находились сэр Дэвид Саттон и три его друга — или три его врага, за которыми он пристально следил, — когда было сделано фото. Восточный Берлин, столица Германской Демократической Республики, за Берлинской стеной.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Всего за двадцать четыре часа в августе 1961 года русские и немецкие коммунисты возвели стомильную стену вокруг всего Западного Берлина, изолировав его в сотне миль от защиты Западной Германии и окружив людей шоком и смирением, которое и по сей день иногда взрывается вспышками ярости как среди восточных, так и среди западных берлинцев.

Ник Картер думал об этом, пока они с израильским агентом Аннет Бёрден шли по тихой улице в рабочем районе Восточного Берлина — Пренцлауэр-Берг. Называемая на Востоке «антифашистским оборонительным валом», тюремная система Берлинской стены включала прожекторы, сигнализацию, колючую проволоку, длинные перевернутые шипы, электрические заборы, обученных сторожевых псов и бетонные сторожевые вышки с пограничниками (Grenztruppen), расставленными через интервалы, равные дистанции ружейного выстрела.

«Голосование ногами», напугавшее коммунистов и заставившее их построить смертоносную стену — три миллиона человек бежали на Восток, около половины из них через Западный Берлин — теперь поутихло. Теперь лишь двенадцать человек в месяц пытались совершить побег. Некоторым всё еще это удавалось. Выросло новое поколение, для которого серая стена на заднем дворе была привычным делом. И по мере того как жизнь в Восточной Германии улучшалась, для тех, кто жил под игом коммунизма, оковы становились менее обременительными, а выгоды росли, делая опасный побег слишком рискованным.

Картер и Аннет шли плечом к плечу, засунув руки в карманы в этот прохладный весенний вечер. Воздух был едким от дыма бурого угля. На углу впереди полицейский, стоявший на посту в желтом пятне фонарного света, переступил с ноги на ногу. Его кованый сапог со скрежетом прошелся по засыпанному песком тротуару. Мимо него прогуливались пешеходы — их одежда была блеклой и старомодной, но аккуратно выглаженной. Они вежливо кивали. Рядом с ними шли дети — почтительные и воспитанные. Этот разделенный город гордо отставал на двадцать пять лет от своего блестящего, крикливого и заносчивого брата-близнеца — Западного Берлина.

— Еще один квартал, — тихо заметила Аннет; её размашистый, уверенный шаг не уступал шагу Картера. Ник кивнул в сторону конца улицы. — Теперь вывеску видно, — сказал он. — Под уличным фонарем. «Вернер Холл».

Их путь в город прошел без происшествий: Четырехстороннее соглашение 1971 года, отличные паспорта, предоставленные AXE, и их незаурядное актерское мастерство сгладили те немногие подозрения, что возникли у вооруженных пограничников. Тем было приказано радушно принимать гостей, приехавших тратить деньги в коммунистической стране, бедной по западным меркам.

Ник Картер изучал город — и страну, — в которую вошел. Это было частью той тщательной подготовительной работы, которая сохраняла ему жизнь и приносила легендарно высокие показатели успеха.

В этом старомодном районе со смесью жилых и торговых зданий, через который они шли, было мало признаков того, что Восточный Берлин считается самым процветающим городом Восточной Европы. Город вырос и отстроился практически из пепла: в 1945 году, в низшей точке своего упадка, более половины всех квартир были разрушены, а улицы завалены миллиардом кубических футов щебня. Теперь же блестящие высотки, дома из хрома и стекла и просторная площадь Александерплац для торговли и туризма подчеркивали то, что соседи по соцлагерю называли «Парижем Востока».