В стародавние времена, когда лягушка была плотником, мышь полевая – сотником, сорока – десятником, жило в невеликом городишке некое семейство. Муж да жена, сын да младшенькая – дочурка. Сын, стало быть, года на три у них постарше был. Вот как стукнуло сыну годков десять, а дочке, понятно, лет семь, в ту пору отец да мать у них разом и заболели. И кликнул тогда отец сына да говорит ему:

– Сынок, видать, настало время помирать нам, потому как болезнь наша неизлечимо смертельная, а коли помрем мы, останешься ты сестрице и за отца, и за мать, и за старшего брата. Ты гляди, сестричку свою не забижай, чтобы все у нее в жизни справно было.

Немного и времени прошло, как померли они оба – отец да мать. Остались теперь дети одни. Одни остались, да, видать, не было у них никого из родни близкой, так и жили вдвоем в родительском доме. Сестрица, хоть и семи лет всего, а все ж таки картошки наварит, а братец поможет когда при случае кому из соседей, так и ему помогут отсеяться. Словом, перебивались понемногу, с голода не померли. Так и живут, стало быть, братец с сестрицею, души друг в друге не чают, и жизнь течет помаленьку. Дни проходят, в месяцы складываются, а там и годы летят.

И вот стукнуло братцу полных семнадцать лет. Уж и жениться ему предлагают. Девицу хорошую сватают, хозяйственную да приличного роду-племени. Ну, сговариваются они, берет он ту девицу в жены, свадьбу играют по своим возможностям вполне не скудную. И вот братец приводит в дом молодую жену, втроем теперь живут.

Парень этот пуще жены молодой сестрицу свою любит, помнит наказ отца-матери. А сноха, конечно, с тем несогласная, ревнует сильно. И чего выдумывает? В саду у них яблони росли, числом двадцать пять, так вышла сноха в ту пору, как муж на работы подался, и порубила все деревья топором, да под самый корень.

А пришел муж домой, жена ему и говорит:

– Вон чего твоя сестрица понаделала: все как есть в саду яблони срубила под корень. Может, ума лишилась?

Брат говорит сестре:

– Зачем так сделала?

А та отвечает:

– Братец, это не я.

Ладно, брат по этому случаю и бровью не повел.

Многонько времени прошло. Взяла однажды жена топор, а был у них в конюшне жеребеночек-сосунок, вошла она в ту конюшню и зарубила топором жеребеночка. И опять говорит мужу:

– Вот не верил, а она, гляди, и жеребеночка зарезала.

Брат говорит:

– Сестричка, зачем так делаешь?

А та отвечает:

– Братец, это не я.

Ладно, и опять он даже бровью не повел.

Дни и месяцы пролетели, и народился у них ребятеночек. Вот как-то не было мужа дома, схватила жена своего ребятенка за ногу да и треснула с размаху об пол. Потом муж пришел. Говорит ему жена:

– Не поверил ты мне, как я тебе сказывала, а чего теперь-то сам скажешь? Вон чего она с ребенком сделала. Небось своего ребятенка-то никто эдак убивать не станет!

Теперь уж брат и впрямь поверил: «Это уж, – думает, – точно сестричкиных рук дело». А сестрице-то ничего не говорит.

Похоронили ребятенка на другой день. А брат-то запрягает лошадь да и говорит сестрице:

– В лес по дрова поеду. Поедем и ты со мной, ягод в лесу наберешь.

Едут они в лес. Едут-едут – далеко теперь заехали. Сошли с телеги-то да еще дальше забрели. Ну, он все ж таки сестрицу до смерти убить не решается, а только видит: пни в лесу. Привязывает он сестрицу за руки к одному пню и – вот тебе, мол, за твои проделки! – обрубает ей обе руки по локоть. Что ж, дело сделано, идет братец обратно к лошади, садится в телегу и едет домой. Не оглянулся даже ни разу, как уходил от сестры-то. А сестра, понятно, упала без чувств, когда ей руки обрубили, да так и осталась лежать.

Так вот лежит она теперь здесь бесчувственная не час и не два, а полсуток, наверное, а как пришла в себя да глаза открыла – глядь, солнышко припекает. Думает она встать да уйти, а сил-то у нее никаких нету. Ну, все ж таки собралась, встала кое-как да и пошла. Пойти-то пошла, да куда ей идти-то? Бредет теперь по лесу, а куда бредет, и сама не знает. Забралась в самую глухомань, в чащобу дремучую: ни тропок, ни просветов – один буйный лес кругом. Дело было летом, оттого и платье на ней по-летнему легонькое. Пока пробиралась по лесу-то, вся одежка поизорвалась да сползла с нее, осталась она в чем мать родила, голышом. И рук у нее теперь нету, понятно, если сорвать там чего с ветки или с земли поднять – нельзя, докуда ртом достанет, там и откусит, либо на коленки припадет за ягодой-то – так перебивалась едва-едва, а жива осталась. Ведь сколько времени в лесу провела, подумать! Немыслимое дело.

Вот как-то раз на опушку набрела. И смотрит: недалече забор высокий решетчатый, а за тем забором сад растет. Она думает: «Не иначе как есть кто-то в этом саду. Побуду возле сада до вечера, а как стемнеет, проберусь туда, погляжу». Она бы, конечно, и прямо сейчас пошла, да ведь голехонькая, да еще девица, стыдно невмоготу. Годов ей в ту пору эдак с шестнадцать уже.

Вот наконец стемнело. Подходит она ближе к ограде, видит: никак ей вовнутрь не попасть. Ни ворот, ни калиточки малой – глухой забор кругом. Безрукому человеку, понятно, перелезть никак нельзя. Пошла она вдоль забора, ну и отыскала-таки подальше канавку узкую под оградой, кое-как проползла. Попала теперь в сад, а как раз конец лета стоит, яблок там видимо-невидимо. Ходит она по саду, откусывает, где плод достанет, прямо с ветки. Где с земли палое подберет. Ходила-ходила, набрела в глубине сада на погребок махонький, весь травою заросший. Как день наступил, там и схоронилась. Днем-то оттуда ни шагу: чего ночью поела, тем и сыта была.

В том саду сторож служил. Вот почуял старик: «Кто-то здесь ходил по саду». Поглядел на яблоки надкусанные и думает: «Это человек был. Следы-то от человечьих зубов, не иначе». И в другой раз так же происходит: звезды на небе, а девица бедная из погребка наружу – и опять яблок наелась.

А сад этот был у одного падишаха вроде дачи, он там летом жил. У того падишаха был сын. Ну, сторож день ходит, два ходит и говорит падишахову сыну: так, мол, и так, дело нечисто, а кто-то в вашем саду яблоки поедает.

На другой день берет падишахов сын ружье и к ночи сам выходит сад сторожить. Стемнело теперь. Появляется тотчас голехонькая девица, ходит, хватает ртом яблоки с веток… Джигит приглядывается пока. Потом кричит ей издали:

– Эй, кто таков, человеческого роду или нечисть какая? Коли не ответишь, стрельну!

Девица отвечает:

– Не стреляй, я человеческого роду.

Пятится она от ружья-то да и – бух! – в свой погребок свалилась. И говорит оттуда:

– Если ты юноша либо мужчина, не подходи ко мне сюда, я вся голая, на мне никакого платья нету.

Падишахов сын, конечно, бежит домой, берет маменькино платье и несет его к погребу. Говорит ей:

– Бросить тебе одежку, наденешь ли?

Девица ему в ответ:

– У меня рук нету.

Падишахов сын предлагает помощь:

– Давай тогда я сам на тебя надену.

Она говорит:

– Ладно. Я тогда спиной к тебе поворочусь.

Ну, джигит сзади-то подошел, надел на нее платье. Думает теперь: «Что это за человек такой?» – и ведет ее в свою комнату. Глядит, увечье у нее прямо ужасное, изголодалась вся, измучилась, а все ж таки стоит перед ним девица красоты неописуемой. Он таких не видал никогда и не думал, что такие бывают. Остолбенел прямо он от ее красоты и, понятно, влюбился тотчас. Ну, опомнился он, покормил ее чем ни то. Она, конечно, сама есть не может, он ее и покормил. И кровать постелил. Таким манером тайком от родителей падишахов сын держал ее у себя в комнате долго. А сам сильно задумчивый стал. Родители чуют теперь: чего-то сынок скрывает от них.

Вот однажды вышел он пообедать, родители у него и спрашивают:

– Сынок, ты уж не заболел ли, часом? Или какая секретная тайна у тебя завелась?

Джигит отвечает:

– Ничего я не болею, и ничего такого у меня нету.

День проходит, два проходит, три проходит, пять проходит, теперь уже и он не может дальше молчать. Говорит падишаху:

– Вот, отец, нашел я одну девушку и в нее влюбился.

После этого идет падишах посмотреть на девушку. Та, конечно, встречает падишаха очень уважительно, с почтением и лаской. Так что падишаху понравилась. А надо сказать, она речиста была, умела добрым словом человеку польстить. Теперь падишахова жена пришла на нее посмотреть. И опять девушка по сердцу пришлась, понравились они друг другу с первого взгляда. Падишахова жена сама от такой красоты чуть не остолбенела.

Что теперь делать? Задача серьезная. Ну, через некоторое время нанимают девушке няньку, чтобы кормить ее и одевать-обувать. А падишахову сыну родители советуют:

– Ты, сынок, выбери себе девицу по рангу – генеральскую либо офицерскую дочь. Мы, понятно, и об этой девице печься до смерти будем, а только ты, конечно, на другой женись.

Джигит возражает:

– Ничего мне офицерского не надо, мне только пускай она будет.

Ну что делать? Стало быть, взяли эту девушку. Так падишах сына женил, свадьбу справили втихую. Оно и понятно: попалась в снохи калека, так нечего об этом и трезвонить.

Началась у них семейная жизнь. Чуток-то и времени прошло, а понесла девица от падишахова сына.

Как-то раз собрался падишах на совет между всеми падишахами. А невестке его в ту пору до сроку две недели оставалось. Падишах этот был человек сильно пожилой, а тогда, понятно, ни поездов, ни автомобилей еще не придумали, вот он и говорит сыну:

– Я, сынок, пожалуй, не поеду – стар больно, умру вдруг по пути. Давай-ка ты езжай на этот совет.

Сыну, конечно, отца нельзя ослушаться: вот седлает он коня и едет на встречу со всеми падишахами.

И был на пути его как раз тот городок, откуда девица обезрученная-то родом. Пришлось ему непременно в этом городе заночевать. Есть на то постоялый двор. В те времена на постоялых дворах народу немного было, наберется за день два-три человека – и то ладно. А хозяином постоялого двора того городка был давешний братец, который свою сестрицу обезручил.

Как уезжал падишахов сын – наказал отцу:

– Коли родит моя жена, сына ли принесет, дочку ли, отпишите мне тотчас и нарочного отправьте.

Падишах, конечно, обещал.

Ну, разрешилась падишахова невестка сразу двумя здоровехонькими мальчонками, прямо один другого крепче. Теперь, значит, пишут они на радостях письмо, скрепляют печаткой как положено, вызывают солдата и говорят:

– На, вот по этому адресу в таком-то падишахстве отыщешь нашего сына и письмо ему передашь.

Садится солдат на доброго коня и скачет. Скакать ему, конечно, долго, недели две, пожалуй. Проезжает он по пути этот самый городишко, откуда падишахова невестка родом, и останавливается передохнуть. Заходит на тот постоялый двор, коня привязывает. Ну, в дом взошел. Не успел порог переступить, налетела на него та самая злыдня, братнина жена, с расспросами: куда, мол, путь держишь, солдатик?

Солдат отвечает: вот, мол, сноха нашего падишаха двойней разродилась. Везу падишахову сыну добрую весть. Наградит меня на радостях падишахов сын, большой подарок отвалит. Сам-то он на совет всех падишахов уехал, к нему, мол, туда и еду.

А братнина жена, злыдня эдакая, все дальше расспрашивает. И думает потом про себя: «Уж не наша ли девка в падишаховы невестки выбилась?» Она как раз баню перед тем натопила, вот и говорит солдату:

– Ты, солдатик, поди устал в дороге, запылился, запачкался, ступай в баню, я как раз натопила.

Солдат, недолго думая, скидывает шинель да сумку и в баню бежит. Парится там в свое удовольствие.

Только солдат за дверь, а женка хитрая шасть к его сумке, извлекает письмо, читает со вниманием и думает себе: «Как есть это наша девка должна быть у падишаха». Муж-то ей рассказал, как дело было: руки, мол, обрубил и в лесу оставил. Берет она это письмо и рвет его на мелкие части, а сама тем же манером другое пишет: жена твоя, мол, двух щенят родила, чего с ними делать? Ждем-де на этот вопрос твоего ответа.

Вот приходит распаренный солдат из бани, надевает шинель, берет сумку и едет своей дорогой. Доезжает теперь, куда нужно было, и вручает письмо падишахову сыну. Солдат – человек простого звания, служивый, с падишахами тары-бары разводить не обучен: отдал письмо – и стой себе столбом. Читает падишахов сын то письмо – глядь, а лицо у него прямо вовсе вытянулось. Солдат тем временем стоит и прикидывает, какую падишахов сын ему награду за добрую весть отвалит. А тот прочитал письмо и пишет в ответ: «Чего бы там ни было, а только дождитесь меня, ничего без меня не делайте».

Вот берет солдат ответное письмо – ать-два, кругом! – и марш обратно. Опять через тот городок проезжал и зашел в тот же дом. Братнина жена ему:

– Это ты, солдат, вернулся, что ли?

Солдат говорит:

– Вернуться-то вернулся, да гляди, никакой награды не получил.

Братнина жена опять:

– А я баньку истопила, не пойдешь ли помыться?

Вот солдат опять беспечно скидывает свою шинель да сумку и в баню идет. Только он за порог, а братнина жена уже в сумке роется. Отыскала письмо первым делом, читает, чего там понаписано. Прочла, разорвала на кусочки и другое письмо пишет: «И саму ее, и новорожденных до моего приезда на кусте колючем распните да иглами посдирайте с них шкуры».

Проснулся солдат утром и со спокойной душой – в обратную дорогу. Приехал к падишаху и передает ему письмо. Как прочли письмо домочадцы-то – да так и ахнули: ну, думают, он, видать, там себе другую жену подыскал, оттого и велел до своего приезда прежнюю-то жену на нет извести. Дали и невестке письмо прочитать – мол, там на самом деле все так и написано. Тогда она и говорит, обезрученная-то:

– Видать, так уж мне на роду написано, с чего началась моя жизнь, тем и закончится.

Падишахова семья вообще-то, конечно, сильно жалела сноху свою со внучатами, но решили вот как: бросим ее, мол, где ни то в безлюдном месте пустынном. «Там, – думают, – она сама и помрет потихоньку». Привешивают ей теперь два мешка по сторонам, чтоб детишек туда покласть, а спереду, возле рта, еще лишний мешок, чтобы пищу складывать. Таким манером снаряжают ее и ведут вместе с детьми далеко в дикое поле. Там и оставляют. Сноха, конечно, не то что слезами горючими – кровью плачет, рыдает в голос.

Чего ей теперь делать?! Говорит себе: «Тут ли мне помирать или пойти куда?» Жара стоит неимоверная, середина лета. Деток она приспособила грудь сосать, да уж и молоко у нее все вышло. Теперь она, конечно, совсем отчаялась. Думает: «Все, конец…» – а тут, глядь, река вроде вдалеке блеснула, кинулась она туда. Добежала кое-как. Течение сильное. Если попить – наклониться надо, значит, детишки выпадут, не попить – помирать здесь от жажды. «Ну ладно, – думает она. – Будь как будет, от дождя детишек прячут, от града – голову…» Вот наклонилась она к реке водицы хлебнуть, а оба детенка враз у нее из мешков и выпали. Ахнула она да обмерла, однако слышит вдруг голос откуда-то: «На, возьми своих детишек!» Сунула она сгоряча культи свои в воду, выдернула – глядь, и руки-то у нее отросли обе, и мальчонки оба тоже в руках, целехоньки. Оборотилась она в великой радости, чтоб, значит, поблагодарить того крикнувшего, ан нету никого сзади. Она теперь не знает опять, радоваться ей или же печалиться.

Напилась она из реки всласть, да и молоко у нее появилось, ребят, конечно, накормила. И пошла вдоль реки: мол, в крайнем случае от жажды не помру. Долгонько так пробиралась и вышла, наконец, к лесу неизвестному. А возле того леса стоит махонькая избушка. Там, оказалось, лесник живет со своей старухой. Вошла она, разрешения испросив, поздоровалась как следует, с почтением.

– Откудова ж ты, доченька? – спрашивают лесник со старухой.

Она им отвечает:

– Бабушка, деда, я издалека иду, заплутала вконец, собралась-то в лес по ягоды, а вот как оно обернулось…

И рассказывает им кой-чего из своей жизни.

Ну, денек-другой отдыхала у них. Потом говорит она деду с бабкой:

– Оставила бы я своих деток недели на две у вас да подалась бы куда ни то на заработки, если есть у вас на то согласие. Провианту бы прикупила да так чего по хозяйству, а за уход заплачу вам, даже не сомневайтесь.

У старика со старухой детей своих нету, они, конечно, с радостью согласны, хоть навсегда им детишков оставляй. Теперь, значит, ребята у стариков остались.

Ладно, на другой день отправилась она в один город. Там нанялась в работники к здешнему баю. Недели две проработала и говорит:

– Я бы, конечно, домой отправилась, коли вы мне заработанное отдадите.

Отдали ей заработанные деньги; пошла она и купила себе старенькую фуфайку, треух на голову, портки, ботинки – короче, всю мужскую одежонку, а на оставшуюся сумму отоварилась крупой манной для детвы да сахаром и другими гостинчиками разными для старичков. Вернулась она, значит, к лесу в избу, гостинцы им отдала. Ребята без нее не скучают, знай играют себе, возятся. Корова у старичков справная, молока вдосталь. Оттого и старик со старухой, конечно, утвердились в мысли, что хорошо бы, коли она им деток насовсем оставит. Так и предложили ей: ты, мол, деток можешь нам оставить, раз они тебе без надобности. Она, однако, не соглашается.

– Это еще, – говорит, – как сказать, вы тут присматривайте пока за ними.

Дед с бабкой, конечно, и этому рады.

Она опять собралась и пошла теперь искать свой город, откуда сама родом. Ну, нашла-таки после долгих хождений. И двинулась прямиком к своим бывшим соседям. Поклонилась им и говорит:

– Хочу в работники наняться. Не подскажете, люди добрые, кому здесь работник нужен?

Соседи на братца ее указывают: вон, мол, этот человек вчерась дворника своего уволил, ему непременно работник нужен.

Она в мужской одежде ладно выглядит, справный такой, подтянутый вьюноша. Кликнули братца. Входит он, разговор начинается.

– Сколько в месяц просишь?

– Сколько дворникам положено, на то и я согласный.

Он говорит:

– Пошли, когда этак, будешь стараться, прибавка выйдет.

Сговорились, конечно.

Начала она работать, не ленится нисколь, старается угодить хозяину. Когда перерыв с работой, опять-таки хозяину всякие истории рассказывает жизненные; хозяину, конечно, страсть как нравится их слушать, только подавай. Много ли, мало ли времени прошло, а только едет ее давешний муж с совета падишахов домой и останавливается на постой у братца. Работник его, конечно, узнает – падишахова сына то есть, а сама называется мужским именем, какое впопыхах придумала. Берет она его коня под уздцы, ведет в стойло, корм задает. Падишахов сын входит в дом. Ему стол накрывают, на почетное место сажают.

Падишахов сын раскрывает свой чемодан, достает оттуда напитки разные да закуски редкие, на стол все ставит и зовет:

– Ну, хозяин, давай садись.

Хозяин, конечно, мнется: ему еще с таким высшим начальством гулять не приходилось, робеет хозяин. Падишахов сын тоже томится: у него печаль острая – жена щенят родила.

Хозяин говорит:

– Благодарствую, а только я не сяду.

Падишахов сын на это отвечает:

– Мне одному гулять не с руки, давай садись рядком, потолкуем ладком, расскажи мне, чего ты в жизни интересного повидал.

Хочется ему свою тоску развеять.

Хозяин говорит:

– А вот есть у меня работничек, такой ушлый: начнет рассказывать – обо всем забудешь.

Идет и зовет работника. Работник входит и встает у притолоки – дальше ни шагу.

– Хозяин, чего прикажешь?

Падишахов сын говорит:

– А ну-ка, поди сюда.

Работник отказывается:

– Нет, я туда не пойду.

Падишахов сын говорит:

– Пойди-ка, поди сюда.

Работник отвечает:

– Да мне завтра чуть свет на работу, не пойду я туды…

Однако после долгих уговоров садится она с ними за стол.

Падишахов сын просит:

– Давай рассказывай, что знаешь, чего в жизни повидал…

Она свое:

– Всю жизнь в работниках провел, ничего интересного вам доложить не могу.

Ей говорят:

– Давай, давай, что знаешь, о том и поведай, мы непривередливые.

Она согласилась:

– Ну ладно, только с одним условием. Если кто ни то перебьет меня во время рассказа, с того сто рублей. Если в другой раз перебьет – двести рублей на бочку, а в третий раз – и все триста. Коли согласны на мое условие, тогда давайте договор подпишем и рассказывать начну.

Те, конечно, остолбенели: мол, что за история такая дорогостоящая? Однако и то подумали: кому же перебивать понадобится? Недоразумение!

Говорят они тогда:

– Давай подпишем, – и подписывают договор, потом падишахов сын достает свою печать, скрепляют договор печатью.

Работник теперь приступает к рассказу:

– В одном маленьком городишке жили-были муж да жена. И было у них двое детей, сын и дочка. Разницы в годах было промеж ними в три года. Как-то заболели враз и муж и жена тифом да и померли в одночасье. Отец, перед тем как умереть, завещал сыну: ты, мол, сестричку не обижай, ты ей и за отца, и за мать, и за брата старшего остаешься.

Вот подросли теперь сироты, брату семнадцать стукнуло. Оженили его. Девку из хорошей семьи взяли. Брат, однако, сестру пуще жены любит, по-родственному то есть. И стала сноха сильно ревновать его к сестре, пожелала рассорить их между собой. А брат, прежде чем с женой, завсегда с сестричкой советуется. Жене, конечно, обидно. Вот как-то раз взяла жена топор, пошла в сад – а было у них в саду двадцать пять яблонь – и порубила топором яблони все как есть под корень.

Сноха-то, злыдня, тоже рядом сидела, слушала. И как услышала про яблони, вскочила да крикнула, рассердясь:

– Врешь, не так было!

Работник отвечает:

– Сто рублей пожалте!

Собрали ей сто рублей.

Работник говорит:

– Ну, хозяин, тут ругаться начали, я лучше спать пойду.

Не отпускают: давай, мол, дальше рассказывай. Братец пока что ничего не понял. Работник дальше стал рассказывать:

– Ладно, брат сестре ничего не сказал. В другой раз жена опять топор взяла, пошла она в стойло – а был у них в стойле жеребенок кормящийся – и зарубила топором жеребенка.

Сноха опять вскочила и крикнула, рассердясь пуще прежнего:

– Врешь, не так оно было!

– Двести рублей пожалте!

Собрали ей и эти деньги. Братец теперь забеспокоился, на жену озлился: вот, мол, дура, совсем без денег оставит. Сидит угрюмый.

Работник говорит:

– С меня хватит уже, да и вставать завтра чуть свет, больше не буду рассказывать, пожалуй.

Падишахов сын не соглашается:

– Давай, давай, дальше рассказывай…

Работник и продолжает:

– Долго ли, коротко ли, ребеночек у них народился. Однажды вот взяла жена своего ребеночка за ногу, подняла да и шмякнула об пол. Ребеночек тут и помер.

Сноха не вытерпела:

– Врешь, не было этого!

– Триста рублей пожалте.

Тут уж брат чуть не заплакал. Со всех сундуков последнюю медь собрали – едва наскребли сумму. Братец, однако, кой-чего соображать уже начал. Сестрица же пока виду не подает, дальше рассказывает:

– На другой день запряг братец лошадь и повез сестрицу обманом в лес, будто по ягоды. Схватил он ее там, беззащитную, да и обрубил ей обе руки по локоть. А что дальше было, то мне неведомо.

Теперь и падишахов сын стал кое-чего соображать. «Уж не моя ли жена это была?» – думает.

– Ну хватит, я спать пошел, – говорит работник.

Падишахов сын велит:

– Держи сто рублей и рассказывай!

Работник продолжает:

– Ну, лежала она там без памяти сутки или полсуток, а только очнулась и побрела куда глаза глядят. В лесу все платье на себе о сучья поизорвала. Что могла ртом сорвать – ягоду, траву ли – тем и сыта была. Долго ли, коротко ли бродила, вышла она на опушку. Видит, забор высокий решетчатый, а за ним – сад большой. Днем-то ей, конечно, срамно в сад идти, потому как голая, дождалась в лесу вечера. Как стемнело, пробралась она за высокий забор, дырку нашла. В саду яблок видимо-невидимо, наелась она вдосталь. А сад этот был вроде как дача одного падишаха. Днем она схоронилась в каком-то погребке, вечером опять яблок наелась. Только сторож ее учуял. И обсказал все падишахову сыну: так, мол, и так, кто-то в саду яблоки ворует. Вышел ночью падишахов сын караулить с ружьем. Ну и бедняжка эта обезрученная выбралась яблок погрызть. Увидел ее падишахов сын, закричал издали: «Кто таков, человек или кто, отвечай, а не то стрельну!» Обезрученная отвечает, конечно, что она человек. «Что за человек?» – кричит падишахов сын. Она говорит: «Я вот таков человек, одежи на мне никакой нету, потому стесняюсь людям на глаза показываться». Тогда падишахов сын вынес из дому мамашино платье, да только обезрученная сама и одеться-то не может. Ладно, набросил джигит на нее платье и увел к себе в комнату. И такая она была красивая, что сын падишахов тотчас в нее влюбился. После этого держал он ее несколько дней в своей комнате, сам кормил, сам поил, сам спать укладывал. Правда, родители его начали беспокоиться, на сына-то глядя. Мол, чего это он такой задумчивый стал. Спрашивают: «Чего с тобой приключилось, сынок, может, заболел или еще чего?» Тот молчит, потому как боится, однако в обезрученную влюбился. Беда. Ну, в конце-то концов вынужден был, конечно, сказать. Родители теперь идут по очереди на девушку поглядеть. Девушка, понятно, хороша, красива. Полюбили девушку. Сыну говорят: «Мы за тебя генеральскую либо офицерскую дочь – какую хочешь девку сосватаем, а эту бедняжку у себя оставим, возьмем человека специального за нею смотреть, только ты ее замуж не бери». Сын говорит: «Ни один человек мне не нужен, только вот она нужна». Ну, теперь, конечно, берут они эту девушку. Чего было потом – не знаю, да и мне уж пора спать ложиться…

Падишахов сын хочет узнать, что дальше было:

– На тебе пять тысяч, до конца доскажи.

Тогда она продолжает:

– Ну, теперь стали они жить семейно. Понесла она. Как осталось до сроку недели две, уехал муженек на совет всех падишахов. Уезжая, наказал родителям: «Когда родит, сына ли, дочь ли, тотчас направьте ко мне вестника». Направили одного солдата. В какую уж там историю солдат по пути угодил, а только привозит он от падишахова сына такое послание: «И саму ее, и новорожденных до моего приезда изничтожьте, на кусте колючем распните да иглами посдирайте с них шкуры». Падишах с женой показывают письмо то своей снохе. Она говорит: «С того жизнь моя началась, тем, видать, и кончится, что поделаешь, видать, судьба моя такая…»

Тут падишахов сын в задумчивость впал. А работник снова:

– Ну, хватит, пожалуй, я спать пойду.

Достает падишахов сын десять тысяч рублей и требует:

– Рассказывай!

– …Падишах с женой, конечно, на такие зверства не решаются. Сговариваются между собой: мол, отвезем ее в какое ни то дикое поле, там и умрет своей смертью, а сыну скажем, что все исполнили, как он наказал.

Тут падишахова сына слеза прошибла.

– Как отвезли ее в поле, она уж и не знает, лечь ей, или встать, или сидя помирать. Ребятенки у ней с двух сторон в мешках подвешены. Вот бредет она по степи день, другой, и жажда ее мучит нестерпимая. Вдруг неподалеку вода блеснула. Бежит она к реке. Теперь, коли к реке наклонится, ребятишки выпадут, а не напьется – сама от жажды помрет. Ну, решила все ж таки напиться. Только наклонилась, оба ребятенка ее и выпали прямо в реку. В это время слышит она голос неведомый: «Вынь детей из реки!» – сует культи в воду, вытаскивает – глядь, а и руки заново отросли, и дети оба в руках целехоньки. Оборачивается она, а сзади нет никого и кто это сказал – неизвестно. Вот двинулась она вдоль реки и набрела на махонькую избенку у края леса. Входит – в избе старик со старухой живут. Дня два отдыхала у них, потом такой разговор происходит. Она говорит старикам: «Я из такой-то деревни, – и называет дальнее село, – заблудилась, не присмотрите ли вы за моими детишками, пока я схожу куда ни то, хоть денег на пропитание заработаю? И вам за уход заплачу как положено». Дед с бабкою даже рады, оставили детей у себя. Пошла она и нанялась к одному баю в работники. Недели две проработала, деньги получила, детям и старикам гостинцев накупила, для себя одежки разной и воротилась в избенку. Детишки без нее не по дням, а по часам росли, как вошла она – сидят на сэке, играют себе. Опять она попросила стариков за детьми присмотреть – обещала, что, мол, хлопоты ваши впустую не пропадут. Старик со старухой согласны, оставляют детишек. Она теперь идет свой родной город искать, находит. Отыскала там бывших своих соседей, зашла к ним и спрашивает: «Вам работник не нужен?» Она, видать, в мужской одежде была. Те говорят: «Вон нашему соседу работник нужен». Зовут соседа. Приходит, ну, договариваются они…

Однако ни братец, ни муж пока еще ни о чем не догадываются.

– …Хозяин тот оказался к разным историям страсть как охочий. А давешний падишахов-то сын по пути домой как раз у этого хозяина на постой определился. Работник его лошадь расседлывает. Корма ей задает. Вдруг зовут того работника хозяин и гость, чтоб он им сказки рассказывал. Вот он стоит и сказку им рассказывает, они слушают, а он вот кем оказывается!

С этими словами работник скинул свою верхнюю одежду, а под ней женское платье.

Тут падишахов сын от радости не знает, что и сделать, а сноха-злыдня от ужаса не знает, куда и скрыться. Арестовали ее тотчас и заперли. Тут бывший работник и говорит:

– За братцем никакой вины нету. Вся вина на снохе. А вот все деньги, брат, – тебе на свадьбу.

Оженили братца заново и свадьбу справили.

Теперь купили еще одну лошадь и поехали они с падишаховым сыном в избенку, что возле леса. Доехали туда. Ребятишки уже сильно выросли, сидят, играют. Падишахов сын от радости не знает, что и сделать. Говорит старику со старухой:

– Желаете здесь остаться либо с нами поехать? Если хотите здесь остаться, то я вас до конца дней обеспечу.

Старик со старухой пожелали у себя остаться, а падишахов сын решил много добра всякого им из города отослать.

Взяли они обоих своих детишек, сели на лошадей и домой поехали.

…Как настало время падишахову сыну с совета возвращаться, ждет его старый падишах, в бинокль смотрит. Однажды утром видит он на дороге двух всадников. Падишах говорит:

– Вообще-то на нашего сына похож, да только двое их. Чего-то я не пойму…

Всадники все приближаются. Падишах продолжает:

– И чего-то они оба в руках держат…

Подъехали всадники еще ближе – падишах опять смотрит. И думает: «Значит, он в другой раз женился, оттого и велел прежнюю свою жену изничтожить». Подъезжают они, входят в дом, здороваются – все честь по чести, и сноха кланяется. Старики не признали ее, здороваются как с чужим человеком. Вот она детей спать уложила и вышла куда-то. Родители упрекают сына:

– Эх, сынок, разве можно такое писать, чтоб хорошего, дорогого человека страшной смерти предавать?! Коли другую себе нашел, так ведь и по-доброму можно было все обделать.

Сын тут засмеялся и говорит:

– А ведь это и есть ваша прежняя сноха!

Рассказал он им коротко, как все случилось. В это время сноха вошла, обнялись они крепко и долго плакали от радости.

Собралось полно народа: все праздновали и меня пригласили.