Тася

— А это группа Ванечки в зоопарке, — показывает мне альбом с фотографиями тетя Катя. — Такой худющий был! Страсть! И не узнала бы сейчас, если бы встретила.

Я бы тоже не узнала…

Глубоко дыша от подкатившего к горлу кома, веду пальчиками по фотографии и стараюсь не подать вида, что в шоке.

Откуда в детдомовском ребенке столько чести, нежности и любви? Как они вообще в нем появились?

— А вы… — тихо спрашиваю у женщины, — знаете, как Иван в интернате оказался?

— Не рассказывал, — понимающе качает она в ответ головой.

— И вряд ли расскажет, — вздыхаю.

— Да там и говорить не о чем. До десяти лет его бабка воспитывала. Мать на заработки умотала. По отцу прочерк стоял. Ну а как бабки не стало, к нам попал. Драчун был страшный! Его деревенские дети вечно задирали. Зато у нас сразу прижился. Не пропал, как все домашние…

Бросаю взгляд через коридор. Там в ванной Иван отмывает дочку от варенья. Он — замечательный папа. Как я сразу этого не рассмотрела?! В груди сводит. Мне хочется как-то отдать ему за это. За всех недолюбленных и девочек без пап.

— Любишь его, да? — Перехватывает мой взгляд тетя Катя и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Ты его сильно люби. Он чувства этого и не знал. Бог ему дочь потому послал. Дочери — это любовь на всю жизнь.

— А у вас, наверное, дети уже взрослые? — Спрашиваю милую женщину с улыбкой и вздыхаю. — Мне мама всегда говорила, что я выйду замуж и уеду от нее. Но пока это только она у меня замуж выходит.

— А мой дети — вот, — кивает тетя Катя на фотографии.

— Оу… — сникаю, понимая, что задела личное. — Извините.

— Да ну! Нормально… Я замужем за офицером была. Полковником! По гарнизонам с ним моталась и вдруг забеременела. Без разрешения.

— Это как? — Хмурюсь. — Обычно в поцесссе участвуют оба пола.

— Ну, милая. Время тогда было другое. Вот сообщила я мужу о беременности, с его отправляют в Сибирь. На границу с Китаем.

— И что?

— А он приказал мне или аборт делать, или к матери возвращаться. Мол, с собой меня не возьмет.

— И что вы выбрали? — Заглядываю женщине в глаза.

Она вздыхает.

— А я мужу соврала, что аборт сделала и с детем поехала. В дороге меня так растрясло. Случился выкидыш… а там на сотни километров не то что города, деревни не видать. Я же привыкла к цивилизации. Вот меня какая-то там знахарка еле спасла. В больницу только через сутки попали. Ну и врачи руками развели. Почистили все, что смогли и сказали, что дети мне противопоказаны. Не доношу.

— А муж?

— А что с него? Как вышел на большую должность, стал дете просить. Я попробовала… и не вышло. Он ругался. Я обижалась. А потом в интернат случайно устроилась. Думала, что присмотрюсь и усыновлю, а выбрать не смогла. Все глазенки в душу смотрели. Развелась с мужем и двадцать лет отработала… Ничего не нажила. Если бы не Иван, даже из коммуналки бы не выбралась своей.

— У меня… — перехватываю руку женщины и сжимаю, надеясь поддержать. — У меня тоже дети не получаются. Последствия пиелонефритов…

— Вот и не мучай душу, — с пулу-слова понимает меня тетя Катя. — Смотри, какая дочка готовая, — кивает на Маруську. — И мне спокойно будет. А то силы уже не те.

— У Маруси есть мама… — вздыхаю.

— Это Лиля что ли? Это — зараза, а не мать! Ух что она тут исполняла…

— Обо мне разговариваете? — С широкой улыбкой возвращается в комнату Иван.

Мы с тетей Катей синхронно мотаем головами, как неудачливые разведчики.

Маруся залетает на диван и начинает на нем прыгать, декламируя стихи.

— Я — мартышка озорная. Я — хорошая такая…

— Упадет же, — причитает тетя Катя. — Иван!

— Ты — моя мартышка, — подхватываю я Марусю и сажаю к себе на колени, щекоча.

Мелкая хохочет. Все улыбаются.

Тетя Катя вспоминает, что у нее на плите греется борщ и убегает.

Мы с Иваном встречаемся взглядами. Не выдержав его слишком внимательного, опускаю глаза.

— Пойдемте за стол, — шепчу, прокашливаясь.

Я ощущаю себя очень странно. Одновременно счастливо, будто, наконец, нашла свое место. И в тоже время, очень уязвимо. Как вечно заменяемый сотрудник компании с текучкой кадров. Будто в любой момент меня с этого места могут попросить на выход.

И ничего в этой семье не поменяется.

— Все нормально? — Тихо толкает меня за столом Муромцев. — Ты едва ложкой работаешь.

— Все хорошо, — отвечаю.

— Тогда вот, — подвигает мне он тарелку, — давай, сала с черным хлебом съешь. Любишь?

— Я не знаю… — растеряно пожимаю плечами. — Мама у меня не особо по готовке.

— Ты серьезно?

— Ванечка борщ с чесноком и салом только ест, — говорит тетя Катя. — У меня уже от такой нагрузки поджелудочная барахлит, а ты попробуй обязательно. Вкусно…

— Очень фкусно, — чавкает Маруся.

— Давай, — шепчет Муромцев и хитро играет бровями, — а то я буду один вонять…

— Ладно, — сдаюсь. — Корми меня.

— Берешь хлебушек, солишь, — исполняет Муромцев, — потом натираешь его чесноком и кладешь ломтик сала.

Смеюсь. Тетя Катя тоже угорает.

— Ладно, давай сюда свое творение высокой кухни.

— Сначала в кусаешь бутерброд, — кормит меня Иван из своих рук, — теперь кусаешь лучок и заедаешь ложкой борща. Мм? Ну как?

Три пары глаз выжидающе смотрят на мои эмоции. А мне ужасно смешно и очень вкусно. Нет, правда.

— Это здорово, — признаюсь, смеясь. — Не понимаю, почему раньше так не ела. Кстати, знаете, как это называется?

— Как?

— Фудпэйринг. Это особый вкус от сочетания нескольких продуктов. Как, например, вина и сыра. Кофе и шоколада.

— Тася у нас преподаватель кулинарного факультета и владелец сети кафе, — поясняет Иван соседке с гордостью.

Мне становится неловко.

— Кафе всего четыре на самом деле. И два из них еле работают в плюс. Просто места терять жалко. И студенты там мои практику проходят.

— Как интересно! — Восклицает тетя Катя. — А я на старости лет полюбила красное вино со специями и фруктами. Груша, яблоко, апельсин… Как сделаю, как включу сериал.

— Мне теперь стыдно, что таких вечеров у вас немного, — качает головой Иван.

— Да ты что! — Отмахивается от него соседка. — Чтобы я спилась? Не-не! В моем возрасте уже так с организмом шутить нельзя.

— А я так той тетке и сказала, — врывается в наш разговор Маруся.

— Какой тетке? — Интересуется тетя Катя.

— Марусь, не нужно влезать в разговоры взрослых, — пытается остановить мелкую Иван.

— Ваня! — Бросает на него строгий взгляд соседка.

— Из полиции… — прижимает голову Маруся.

— Иван?

— Ой, — вздыхает Муромцев, мрачнея. — Ну я не хотел вам говорить. Чтобы не нервничали.

— Идите-ка, девочки, из серванта стаканчики под компот принесите, — отправляет нас тетя Катя.

Увожу Марусю в комнату и специально вожусь подольше, развлекая ребенка вопросами про забавные фарфоровые статуэтки. Пусть поговорят…

Возвращаемся мы на кухню под напряженную тишину.

Тетя Катя украдкой вытирает слезы фартуком.

— Ну вот что! — Вдруг берет она себя в руки. — Все хорошо будет!

— Что хорошо будет? — Шепчет Маруся.

— А все будет, — подмигивает ей Иван. — И Тася с нами будет. Да?

— Жить?

— Да, — улыбаюсь. — Ты не против?

Вместо ответа девочка порывисто меня обнимает.

— Я сейчас, быстренько… — уходит в комнату соседка Ивана.

И возвращается через несколько минут, держа в руках бархатную плоскую коробочку.

— Это вам, — говорит торжественно.

— Что это? — Забирает подарок Иван и открывает крышку. — Кольцо? Откуда?

— Это родителей моих, — объясняет тетя Катя. — Отец маме на золотую свадьбу подарил. Оно большое. Вы его ювелиру отдайте и два сделайте.

Я чувствую, что у меня начинает першить в носу.

Мне кажется, что я просто не соберу себя потом по кусочкам, если у нас с Иваном ничего не получится.

Теперь я понимаю, почему он так сильно сомневался! Мне самой теперь страшно!

Молча под столом сжимаю его руку.

— Ой… — разряжает Маруся обстановку, потянувшись к коробочке и перевернув стакан. — Я у вас такая неловкая…

Мы начинаем нервно смеяться. Тетя Катя бросается за трепкой. Суета возвращается.

Иван незаметно для всех прижимается к моему виску губами. Покрываюсь мурашками.

— Пойдём домой? — Шепчет.

— Пойдём… — отвечаю, чувствуя, как вспыхивают щеки.