В машине Алиса взяла телефон, чтобы позвонить Морозову, как обещала. И почему-то не нажала вызов. Формально вроде бы у нее все получилось, но вдруг пропала всякая решимость. Мысли утратили ясность, цель вообще скрылась в тумане. Нервы натянуты и норовят со стоном разорваться, когда Алиса восстанавливает в памяти фрагменты состоявшейся встречи. Все вдруг стало слишком острым и опасным, что ли. Случайные признания, откровенные запреты и помехи со всех сторон. И эта женщина, которую Алиса как будто увидела впервые. Екатерина сама не знает, чего больше боится — преступлений или того, что якобы является спасением от них. Тяжелый человек — мама Светы, впрочем, и девочка непростая. Алиса даже мысленно ни разу не произносит слово «была», думая о пропавшей ученице.

Как передать сейчас собственное состояние? Оно тяжелое, как будто ушла от Николаевой не с пустыми руками. Алиса, возможно, подцепила какой-то заразный паралич всех эмоций. Остались страх любых желаний и неверие в свои способности что-то изменить. Никогда еще она не ощущала себя такой беспомощной и неуклюжей. Оказывается, ее жизнь до сих пор была настолько ограниченной, что у нее на четвертом десятке нет ни настоящего опыта, ни знаний о реальном мире.

Алиса остановила машину за квартал до дома, зашла в пустое кафе и долго сидела там над чашкой бурды под названием «кофе», потому что ей страшно было вернуться в собственную квартиру. Там блуждают ее вчерашние идеи, стремления к действию и уверенность в какой-то своей правоте. Там история интернет-поисков. Они еще утром казались видимым результатом. Осталось только встать, кого-то позвать, что-то объяснить, — и все изменится. Но в эту минуту все кажется хламом и бесплодными потугами дилетанта. Вот в чем разница между нею и матерью Светы. Николаева — профессионал. По жизни, а не по своей СПА-специальности. Не исключено, что ее скрытность и недоверчивость в тысячи раз более обоснованные, чем младенческие надежды Алисы.

В сумке настойчиво звонил телефон, но Алиса даже не могла достать его. Что и кому она может сейчас сказать… Да и вызывать ее может только Морозов, который ждал звонка. Алиса взяла аппарат и выключила его, не глядя на пропущенные. Независимо от того, чем мотивированы сейчас возникшие сомнения, актуальный вывод в одном. Человек в подобном раздрае должен держаться подальше от других людей, особенно таких проницательных, как Морозов.

К подъезду от машины Алиса уныло плелась, глядя только под ноги, как будто боялась споткнуться и упасть для полной гармонии состояния. И вздрогнула, почти налетев на крупную фигуру, которая неподвижно стояла у самой двери.

— Господи, Владимир, как вы тут оказались? — задала она вопрос. Ничего более умного у нее уже, кажется, не получается.

— Придумал единственный способ спросить: нужна ли помощь, — вполне серьезно ответил Морозов. — Пять звонков, на которые не ответили, — это полбеды. А вот когда абонент после них выпадает из сети, это уже сигнал. Мелькнула даже мысль: вдруг «Скорая» нужна или вообще криминалисты. И тут, к счастью, увидел, как объект тревоги не слишком уверенно, но все же бредет к дому на своих ногах. Алиса, если у тебя на меня сейчас нет сил или настроения, я спокойно уеду. Я узнал, что хотел.

— Ой, нет. Не уходи, — Алиса даже вцепилась в его рукав. — Я должна кому-то изложить все, что перемешалось в моей голове. Только сейчас поняла о себе, что я совершенно не готова решать сложные задачи. А ты… Не то чтобы я сильно наслаждалась твоими книгами, но ты здорово раскручиваешь то, что закрутил. Да, спасение нужно, причем срочно.

— Мой мгновенный диагноз по ситуации таков: у тебя серьезный стресс. Похоже, мадам Николаева — более крепкий орешек, чем можно было предположить по информации моей милой агентуры. Пошли в нашу штаб-квартиру. Будем разбираться.

Алиса с облегчением перевела дыхание: все-таки ее не бросят. Хоть кому-то она еще интересна.

— Как работаем? — деловым тоном спросил Морозов уже в квартире.

Алиса ответила, не задумываясь:

— Из всех мыслительных способностей у меня сейчас жива только память. Я могу одно: рассказать по секундам все, что увидела и услышала. При большом усилии смогу восстановить то, что поняла и чего не в состоянии осмыслить. Причем это одно и то же: поняла и не в состоянии. Если, конечно, тебе не жалко времени и своего терпения.

— Только без этого, — Морозов вытащил из кармана две банки пива, поставил на журнальный столик и опустился на диван. — Не пережимай. Я на все трачу ровно столько времени и терпения, сколько мне хочется. Так что глотни допинга и приступай. Не исключено, что мы прекратим сеанс воспоминаний и откровений через три первых фразы. Извини, но ты в разобранном интеллектуальном состоянии, а у меня любой бездарный и бессмысленный текст вызывает приступ хронической идиосинкразии. И это для меня важнее поиска чужого смысла. Короче: если ты сама сейчас не сможешь выделить логичные детали и важные мысли из собственного потока открытий и впечатлений, то и мне тут нечего делать. Если способна собраться, — я не ошибусь и сумею что-то поддержать, что-то опровергнуть и в любом случае быть рядом.

Это уже давно не кажется Алисе странным. Морозов произносит какую-то не слишком приятную, всегда не комплиментарную фразу, а она действует на нее, как теплая ванна с обнимающей пеной, — снимает самое сильное волнение, делает сносной любую тяжесть на душе и даже собирает мозги в нужном месте.

— Николаева встретила меня не радушно и не враждебно, — начала Алиса. — Никаких эмоций. Она показалась мне мраморной статуей, которая ни под наркозом, ни под пытками или чьими-то горючими слезами не выдаст того, что у нее на душе или в мыслях. И даже не потому, что это большой секрет, а потому, что это только ее, и ничье больше. Я ни на что не надеялась, но вдруг она начала не то чтобы теплеть. Она просто доверила мне даже не мысли, не чувства и, конечно, не факты, а что-то похожее на доминанту собственного тяжелого опыта, которая применима не только и, может, даже не столько в ситуации с исчезновением дочери. Это что-то вроде личной программы, впитанной чуть ли не с молоком матери. То, что всегда в крови у сложного человека, для которого жизненно важно одно. Чтобы его не разгадали.

— И все же доверила… — заметил Морозов.

— Да. Даже не смогу сформулировать, что именно. В общем, были и какие-то конкретные факты, но в основном речь о позиции, которая важнее жизни. Ее жизни и, возможно, даже жизни дочери. Короче, я ничего не поняла, не приняла, но потеряла уверенность в какой-то своей правоте. Допустила, что мои метания могут ничего не стоить для человека, прошедшего испытания болью и страданием. Я понятия не имею, как сама повела бы себя в самой грозной беде. Николаева знает все о бедах, всегда к ним готова и допускает лишь худшее. И, несмотря на все это, она разрешила мне искать соратников по поиску ее дочери. Не знаю, почему. До объяснения мы не дошли. Я и не жалею, потому что потеряла веру в то, что кому-то могу быть нужной.

— Ты собиралась рассказывать по секундам. Так давай, я уж как-то сам разберусь, нужна ты кому-то или нет.

Алиса, кажется, забыла о своем собеседнике, так просто оказалось в его присутствии оживить каждую секунду трудного дня, который именно в процессе восстановления казался все более значительным. Морозов слушал совершенно безучастно, никак не реагируя. Но это была особо вдохновенная безучастность. Что-то вроде замирания исследователя на пороге озарения. И да, это ни при какой погоде не похоже на приступ идиосинкразии.

Прошло больше часа. Алиса выдохнула:

— Вроде все, ничего не пропустила.

— Понял, — произнес Морозов. — Не стану растекаться мыслью по древу. Скажу коротко, и это будет главное мое соображение по твоему отчету. Складываем в одну корзину то, что ты не поняла, в другую — твои сомнения и терзания. Задвигаем обе корзины под этот диван и забываем о них до времени, когда захочется в этом разобраться от нечего делать. Оставляем здесь и сейчас лишь одну идею, которая может привести к результату. Таковым результатом является лишь истина. Ты, скорее всего, права в одном: в том, что касается опыта и профессионализма. Тот факт, что тебе может не хватать ни того, ни другого, говорит лишь об одном. К этому нужно стремиться. Недостает своего опыта, нужно хватать чужой. Я, собственно, тут потому, что ты сама понимаешь такую необходимость. И сейчас пришел к тебе не с пустыми руками. Я нашел того частного детектива, о котором ты прочитала в интернете, а потом потеряла и сайт, и автора. Мой помощник-айтишник нашел и того, и другого. Сыщик Сергей Кольцов, я даже коротко пообщался. Он сейчас не в Москве, будет через пару дней, обещал позвонить. И еще. Сегодня, можно сказать, важная дата. Со дня исчезновения Светланы Николаевой прошло ровно пять месяцев, две недели и четыре дня. Это достаточный срок, чтобы сделать два вывода. Первый: есть причины, по которым это происшествие не расследовалось в нужном объеме. Среди них, к примеру, такая естественная причина: одноклассники и друзья девочки разъезжались по дачам, лагерям и прочим летним путешествиям. Никому не хотелось задерживаться из-за чужих и таких тяжелых проблем. Сейчас они уже вернулись, и ничто не мешает повторным попыткам получить от них информацию. Второе: существуют люди, которые заинтересованы в том, чтобы правда не была раскрыта. Среди них могут быть как преступники, так и люди, близкие пропавшей девочке, включая маму. Нельзя исключить, что от раскрытия какой-то истины скрывается и наша предполагаемая жертва.

И да. Ты не очень внятно изложила саму суть контакта, но главное уловила совершенно верно. Существует закон Мёрфи: «Худшее — случится». Это шутливый закон, основанный на аксиоме бытия. И он не пессимистичный, как может показаться, а просто концентрат осторожности, предусмотрительности. Смысл в том, что худшее неизменно случится, если таково веление судеб. Мёрфи формулирует так: «Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так в самое неподходящее время». Но у объекта испытания есть одно оружие: быть готовым. Предусмотреть опасность, что-то предупредить, что-то смягчить, что-то вообще подчинить себе. И тогда даже небеса светлеют. Мне кажется, именно это ты ощутила в позиции Николаевой. Гипертрофированная осторожность — это не всегда психологическая или даже психиатрическая проблема человека. Иногда так выглядит защитная броня против конкретных рисков, которые способен распознать только опыт.

Зазвонил телефон Алисы.

— Это районный следователь Ильин, — растерянно проговорила она до того, как ответить. — Здравствуйте, Федор Петрович…

Через несколько секунд разговора Алиса охнула и прижала ладонь к губам, сдерживая потрясенные восклицания и нетерпеливые вопросы. Потом тихо произнесла:

— Да, я поняла… Но, Федор, раз уж вы сообщили… Я могу попросить вас взять меня с собой? Нет? Ни в коем случае? Тогда как я что-то узнаю? Хорошо. Конечно, буду ждать. Но можно мне хотя бы позвонить, если от вас не будет известий? Спасибо большое. Да, слушаю. Хороший программист? Прямо ас? У меня такого нет, но у моего друга, кажется, есть. Друг сейчас как раз у меня. Приехал сказать, что вышел на известного частного детектива. У того точно есть айтишники. Я могу ему передать все, что вы сейчас сообщили? В смысле другу. Конечно, аккуратно. Конечно, больше никому. Вообще-то вы никого конкретного не назвали. Это я просто к слову. Еще раз спасибо. Я жду и просто не дышу. Сделаю все, как скажете.

Алиса положила на тумбочку телефон и уставилась на Морозова такими ошалевшими и перепуганными глазами, что он даже не взялся гадать, о чем ей сообщил по телефону следователь Ильин.

— Они нашли… — наконец, выговорила Алиса. — То есть еще нет. Ильин после нашей встречи только сегодня подумал о том, что надо еще раз проверить телефон Светы… Он же был отключен со дня ее пропажи… Так вот. Телефон ожил! Кто-то его включил. Они вычислили локацию и сейчас едут на место. Он сказал, что ему даже дали ордер на обыск той квартиры, в которой телефон… И они его имеют право забрать. Для этого ему и нужен хороший айтишник. Там же удалены все сообщения, а у него нет людей, чтобы все восстановить.

— Ты, главное, успокойся, Алиса, — осторожно произнес Морозов. — Это пока даже не информация, а намек на нее, результат может оказаться совершенно ничтожным. Я имею в виду, что он вряд ли сразу выведет на Светлану. Разве что на обстоятельства ее исчезновения. Возможно, какой-то бездельник просто нашел аппарат на дороге или помойке и только сейчас вспомнил и включил его. Я не умаляю значения этого момента, наоборот. Наконец, есть что-то похожее на расследование. Просто если ты будешь так на все реагировать, то реально сойдешь с ума. Я так понял, что следак тебе не сказал ни адреса, ни фамилии того, у кого может быть смартфон.

— Не сказал ничего. Ему, типа, нельзя по телефону. Но обещал потом сообщить и разрешил самой позвонить, если он забудет.

— Так все отлично. Осталось найти и проверить. А уж когда начнут восстанавливать удаленные данные… Тогда не может не быть результата. Выпей воды, умойся. Будем ждать, как нормальные люди. Телефон — это всегда компактная версия скрытой от всех глаз жизни его обладателя. Нам будет что предоставить Кольцову, когда он вернется. Ты можешь закрыть рот и сделать глаза не такими огромными? В растрепанном виде профессионалам показываться нельзя категорически.

— Пока еще нет, не могу, но постараюсь. Как ты думаешь, может, мне накраситься перед тем, как придется кому-то показаться?

— Я прямо не готов к такому доверительному обсуждению, чуть слеза не прошибла, — задумчиво произнес Морозов тем тоном, по которому никто не поймет: это признание или издевка.

— Извини, конечно, за такой дурацкий вопрос. Но так получилось, что у меня никогда не было подруг, с которыми всем можно делиться. А у тебя вроде на все есть ответы.

— Это так, — торжественно заявил Морозов. — Я искренне благодарен за то, что меня сейчас — впервые в жизни — произвели в подруги. Не в рыцари же мне рваться, для этого я недостаточно безумен. И я готов быть тем или той, которая тебе в данный момент требуется. Могу и кухаркой поработать. А если совсем серьезно, Алиса, то я вижу в тебе уникальный потенциал таинственного происхождения. Ты, при всей своей неуверенности, уязвимости и даже некоторой трусости, привлекаешь и подчиняешь самых неожиданных людей. Чего стоят Николаева, этот казенный Ильин, который до сих пор сохранялся непрошибаемым на протяжении месяцев так называемого расследования. О себе даже не заикнусь. Или заикнусь, раз на то пошло. Мой статус — отшельник, и я рассмеялся бы в лицо любому, кто поставит это под сомнение. Однако… Я здесь и готов стать подругой, оруженосцем и даже пожарить омлет.

— Это все какие-то сумасшедшие совпадения, — растерянно произнесла Алиса.

— Совпадений не бывает, это тебе скажет даже районный и казенный лейтенант, — завершил диспут Морозов. — Перед встречами, если на таковые тебя позовут, пожалуй, стоит накраситься. Только очень хорошо подумай, как это сделать правильно. Я могу, кстати, у жены с дочкой спросить. За неразглашение ручаюсь.

— У меня такое впечатление, что ты постоянно создаешь сюжеты для собственного развлечения. При всем уважении, конечно. И при моей благодарности. Мне реально становится легче от твоих мыслей и такой интересной болтовни.