Июнь

Трапезную наполнял аромат молочной каши. Еще со входа можно было приметить небольшую чашечку меда и рядом – пиалу с ягодным вареньем. Но было на столе еще нечто совершенно новое, что манило к себе пуще всех яств. Около тарелки Ясны лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Она подошла ближе и разглядела. Письмо! Она сжала его в руках, пальцы вмиг похолодели и перестали подчиняться воле. Этот угловатый, нетерпеливый почерк принадлежал отцу. Волна тревоги, любопытства подкатила к горлу. Завтрак внезапно показался ей пресным и тяжелым. Как вообще можно думать о еде, если впервые за все месяцы родные прислали весточку? Но открыть здесь, вот так, в этом огромном зале, куда в любой миг заглянет кто угодно, начиная от Мирона, заканчивая прислугой, казалось кощунством. Это слишком волнительный момент. И ей нужны те стены, которые всегда молчат, не дышат и не осуждают.

Ясна почти бегом миновала залы и коридоры, прижимая письмо к груди. Она сняла ключ от библиотеки со шнурка, который подвязывала на поясок платья, и отворила умиротворяющее убежище. Горячо любимый приглушенный свет и аромат пыльных переплетов наполнили душу покоем. Ясна опустилась в свое кресло у стола, что был завален остатками клейстера, перьями и полосками пергамента для реставрации, и долго смотрела на свое имя, выведенное рукой отца. «Яська». Наконец, дрогнувшим пальцем она расправила лист.

Глаза с жадным интересом побежали по строчкам, из раза в раз перескакивая по предложениям. Сердце заколотилось с новой силой. Они целы, всё в порядке, но вот просьба отца…

Ясна не успела перечитать письмо вдумчиво, как дверь библиотеки бесшумно отворилась. На пороге стоял Мирон. Он не вошел, оставаясь у проема. Наверняка и на этот раз его привело звериное чутье.

– В оранжерее… – его низкий голос прозвучал негромко, но властно, быстро, – небольшое, кхм, происшествие. Нужна твоя помощь.

Ясна судорожно сунула письмо между страниц травника, лежавшего на столе, и прихватила его с собой. Пусть хозяин замка не узнает о письме раньше времени, она сама найдет подходящий момент и… если решится, спросит.

Мирон подождал ее около входа в оранжерею и первой пустил внутрь. Она сделала шаг и под ногами послышался хруст. Ясна не могла поверить своим глазам. И даже если бы те лгали, тяжелый запах вспаханного чернозема и горьковатый дух зелени никуда бы не делся. Ей пришлось поверить в увиденное.

Стеллаж, еще вчера ломившийся от нежных ростков, лежал на боку, развороченный. Горшки были разбиты, и темная земля грудами лежала на кафеле, как на могильном холме. Кто-то прошелся по клумбам, вытоптал, вырвал с корнем цветы, измял листву, обломал ветви. Ее северный угол с тенелюбивой мелиссой… саженцы девичьего винограда, который так и не удалось посадить вдоль беседок… всё было разгромлено.

У нее подкосились ноги. Ясна опустилась на колени у разбитых горшков, не в силах сдержать слез, которые подступали к горлу. Она протянула дрожащую руку, но так и не коснулась сломанного стебелька, лишь сжала пальцы в кулак, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Кто бы это ни сделал, он постарался на славу. Вложил всю ярость и жестокость.

Прямо за спиной у нее прозвучал хриплый вздох. Она внезапно опомнилась – он здесь.

– Я пока не выяснил, кто это сделал, – задумчиво произнес Мирон, – но он явно знал распорядок дня… Очень уж ловко подгадал время, когда в саду никого не будет.

Ясна поняла намек. Гордей. Это мог быть только он. Раздражение, злость, обида на самолюбивого садовничка затмили разум. Как он посмел?.. Как он посмел тронуть ее тихий, хрупкий мир? Вломиться и изуродовать живые создания? Насколько надо пасть в своей душе, чтобы забраться тайком ради подлого вредительства, ради удара по самому ценному? Он ведь знал, точно знал, что для нее здесь нет ничего милее…

И что же, на этом победа останется за ним? Изуродовал клумбы и уничтожил ее саму? Ну уж нет. Не из того теста она была слеплена, чтобы так легко и быстро сдаться в угоду жалкому мерзавцу. Ясна вытерла ладонями лицо и резко поднялась. Отложила травник с письмом на уцелевший рабочий стол и в один миг надела свой садовый передник. Засучила рукава, обнажив бледную кожу, и принялась исцелять руины.

Пальцы дрожали, но более не от страха, а от нахлынувшей решительности, смелости. Она находила среди хлама растения с уцелевшими корнями и шустро прикапывала их обратно в землю. Какие-то надломленные стебли она обрезала секатором и вогрузила в кадку с водой. Что-то уверенно и резко скидывала в общую кучу для компоста. «Не всех спасу, так хоть перегной на пользу пойдет… Ты хотел меня уничтожить. Но я тебя переиграю».

Она чувствовала на себе взгляд Мирона. Он не уходил. Молча, с немыслимой для его громоздкой фигуры осторожностью, он начал убирать крупные обломки стеллажа, оттаскивать в сторону тяжелые, разбитые горшки. Он не говорил ни слова, не пытался утешить или пожалеть. Ничего не сказал и о Гордее. Он просто был там. И делал то, что мог.

Ясна, стиснув зубы, бралась за новые и новые задачки, чтобы забыться, чтобы спрятать бушевавший внутри вихрь. Она помнила – Мирон учует эмоции. Загнать подальше всю боль и гнев, испепеляющую изнутри, казалось невозможным. Сквозь весь этот хаос в голове пробивались строчки из письма отца, накладываясь на вид уничтоженных цветов, создавая невыносимый гнет. Она пыталась вспомнить что-то хорошее – как неделю назад забиралась на стул, чтобы закрыть верхнее окошко, а когда поднялась, то совсем забылась, ведь перед ней открылся такой смешной и нелепый вид на двух спящих на крыльце котов. Словно те пушистые морды и не в курсе, что позарились на избушку зверька чуть крупнее их самих. Но стоило ей вглядеться в очередной сломанный стебель, как внутри всё вновь трескалось на осколки и гадко холодело.

– Думаю, что дальше пользы от меня здесь будет мало, – низкий голос Мирона наполнил оранжерею. – Тяжёлое не трожь, с этим справятся другие. Я пойду в мастерскую, если тебе нужна будет компания или мелкое кропотливое дельце, чтобы отвлечься, приходи. А, да… Составь мне новый список, если надо что-то докупить, починить в твоей обители.

Ясна кратко кивнула ему в ответ, и тот развернулся, чтобы уйти, но в последний миг задел рабочий стол. Травник рухнул прямиком на землю, теряя за собой страницы, засушенные стебли и сложенный лист письма. В это же мгновение Ясна опустилась к земле, чтобы собрать воедино свою главную драгоценность.

– Прости, я не… – он замер, понимая, что его когти только порвут хрупкую бумагу, – не хотел навредить твоей книжке. Это что, схема клумб? И… Погоди, вот это паучья лилия, а здесь… Это же наша жимолость каприфоль для беседки, да?

– Ничего страшного, – сухо ответила Ясна на извинения, сгорая при этом от отчаяния и раздражения. – Да, здесь… ботанические заметки. Мой травник.

– Вижу, да… Мне жаль, что я так… Что ж, кажется, мне и правда пора идти, пока я не загубил еще что-то ценное.

Она так и осталась сидеть на корточках среди выпавших заметок и комьев земли, когда тяжелая обновленная дверь оранжереи закрылась за Мироном. Внезапно нахлынувшая тишина оказалась непосильной. Внутри не осталось ничего – ни злости на Гордея, ни раздражения на неуклюжесть хозяина замка, ни даже волнения от просьбы отцовского письма. Одна лишь густая, всепоглощающая усталость тяжелым грузом висела на ней, как промокший плащ.

«Беда не приходит одна». Эта простая, избитая истина вдруг обрела вес и плоть, придавив Ясну к холодному кафелю. Она медленно окинула взглядом свое разоренное царство. Самый важный, самый срочный спасительный труд был позади. Теперь требовалась лишь неторопливая, кропотливая работа – полив, подкормка, наблюдение. Но на это сейчас не было ни телесных, ни душевных сил.

И тогда, сквозь оцепенение, она вспомнила. Письмо! Ей все еще необходимо поговорить с Мироном, подгадать момент и спросить… Решение пришло само собой, простое и очевидное. Не придумывая хитрых речей, Ясна выпрямила спину и направилась в мастерскую.

Дверь была не заперта. Она вошла без стука. Мирон стоял, склонившись над верстаком, но его чуткие уши сразу же дрогнули, уловив ее присутствие. Не говоря ни слова, он кивком пригласил ее к столу, где лежали чертежи и тонкие деревянные трубки.

– Это тот садовый ороситель, – его голос прозвучал ровно, деловито. – Мои юношеские расчеты были избыточны. По незнанию сильно усложнил, хотя изначально стоило пойти простым решением. Вместо механического насоса – капиллярный принцип, – он ткнул когтем в схему, испещренную пометками. – Видишь эту широкую канавку? Сюда будет собираться дождевая вода. А вот эти трубки… Их необходимо вставить в пазы. Сюда и сюда, в желоб. Аккуратно. Без грубой силы. Поможешь?

Ясна молча кивнула. Задача была понятна. Она сняла грязный передник, повесила его на крюк у полки с алхимическими склянками и подошла к столу.

В этот момент Мирон поднял с дышащего механизма тот самый закопченный медный ковш и разлил содержимое по двум глиняным кружкам. Без слов протянув одну из них Ясне. На этот раз она приняла чай. Глина была шершавой и обжигающе успокаивающей. Пар, пахнущий чабрецом и, по-видимому, на этот раз земляникой, приятно щекотал ноздри.

Она слушала его указания и монотонно, последовательно вставляла тонкие деревянные трубочки в желоб, вплотную до тихого щелчка. Ее руки, уставшие и пропахшие землей, были несказанно рады смене деятельности. Тяжелые чувства от работы в оранжерее сливались со сосредоточенным напряжением здесь, в мастерской, создавая странное, почти болезненное чувство опустошенного покоя. И это было так приятно – гулкое изнемождение внутри, так сладко заглушавшее непокой в душе.

Если бы не то письмо, зудящее в голове, как заноза… Ясна украдкой наблюдала за Мироном, за тем, как он ловко, несмотря на лапы, управлялся с деталями с помощью своих хитроумных приспособлений. Как же найти подходящий момент? Как именно начать нужный разговор? Слова царапали горло, обрастая шипами.

– Утром… Я получила письмо, – начала она, глядя куда-то мимо его плеча, в тень. Так было проще – не видеть его напрямую. Словно между ними вновь та белоснежная дверь ее светлицы.

Мирон медленно повернулся, и пламя заиграло искрами в его глазах, сделав их почти алыми.

– От отца, – продолжила она, крепче сжимая в руках деревянные трубочки. – Моя старшая сестра, Мирава… выходит замуж. Он приглашает меня на свадьбу. Домой…

Время в мастерской застыло. Мирон не двигался, но вся его мощная фигура выражала напряженное внимание.

– Жених… Наш сосед, Семён, – торопливо, словно оправдываясь, добавила Ясна. – Отец пишет, что все меня очень ждут, надеются, что мой… «заточитель» сможет проявить милосердие. Всего на денечек.

Последние слова она выдохнула почти шепотом, в надежде прикрыв глаза, ожидая самого худшего в ответ – вспышки гнева, насмешки, жестокого отказа.

Но он лишь тихо, учтиво спросил:

– Он пишет что-то еще? Всё ли у них… в порядке, здоровы ли? А долги-то! Закрыл он долги?

От неожиданного интереса к ее личному миру она подняла на него взгляд. И продолжила смелее – терять ей было нечего.

– Здоровы, – выдохнула она, и слова полились сами, как на исповеди. – Он в основном только о свадьбе пишет… День, время, что ждут меня, что просят вас отпустить.

Ясна видела, как он замер, как его взгляд потух, как он исчез в своих размышлениях. Хозяин этого места не смотрел на нее, а вслушивался в тишину, будто выискивая в ней правильный ответ. Его медлительность была мучительной, и Ясна, не выдержав, снова заговорила, опасливо и в то же время с мягкой надеждой:

– Если… если вы отпустите на день… Я вернусь. Даю слово. Я не отказываюсь от долга. Мне некуда бежать. К тому же, вы знаете, где мой дом. Мне больше негде спрятаться. Я… я вернусь. Обещаю.

Она увидела, как дрогнули его плечи. Словно невидимая струна, натянутая до предела, на мгновение ослабла. Мирон медленно выдохнул, и это было похоже на падение крепости.

– Да, конечно, – произнес он, и его голос вновь обрел привычные нотки иронии, но сейчас они звучали нарочито легко. – Не в моих правилах выслеживать добычу… Да и не добыча ты вовсе, что уж.

Шутка повисла в воздухе, слегка неуклюжая, но этого было достаточно, чтобы Ясна почувствовала, как по ее лицу расплывается слабая ответная улыбка.

– Если тебе нечего будет выбрать из твоих нарядов, – продолжал он деловито, – я распоряжусь…

– Даже в самом скромном платье из моего шкафа, – перебила его Ясна, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучала живость, – я буду наряднее всей деревни. А возможно, и самой невесты.

– Можешь подарить платья сестрам, – предложил он. – Все равно без дела висят. А так, хоть к празднику сгодятся. Они новые, неношеные.

Ей стало тепло на душе от такой нелепой, практичной заботы. Ясна улыбнулась уже по-настоящему.

– Они точно обрадуются. Я подумаю, спасибо!

– Видимо, я плохо подготовился к твоему приезду. Не угадал с фасоном, – вдруг с легкой усмешкой сказал он, и его взгляд стал пристальным, почти невыносимым. – Я уже говорил, но… Если тебе чего-то не хватает: вещей, убранства – скажи, решу.

Ее радость перемешалась с легкой тоской. Все это время, что она живет в замке, он так чутко прислушивался к ее запросам. Пусть ответ бывал и колким, излишне шутливым или отстраненным, но свое слово он держал всегда. Даже сейчас он не посягал на ее свободу, готов был дать сверху гостинцев сестрам. Уж больно ладно все сложено для существа с рогами и когтями, в избу ростом. Ясна смотрела на него, и в ее голове звучал один и тот же вопрос, подгоняемый биением сердца. Она не могла больше его сдерживать.

– Зачем… – тихо спросила она, глядя прямо в его янтарные глаза. – Зачем я здесь?

Мирон смотрел на нее пристально и пронзительно. Он видел ее целиком – испуганную, сбитую с толку, ищущую ответы. Изнутри и снаружи пропитанную страхом и одиночеством. Затем перевел взор на свои пестрые склянки и банки на стеллаже.

– К слову о поездке, – неспеша произнес он наконец, обходя вопрос, как глубокую тень. – Придется обсудить правила. Чтобы все прошло… гладко. Легко приедешь, легко уедешь.

Ясна позволила себе тихо усмехнуться, гоня мысль о том, что самый желанный ответ он так и не дал.

– А разве великий инженер еще не изобрел волшебного кольца, что переносит в любое загаданное место?

– Увы, поедешь не на кольце, – с легкой усмешкой парировал он, и слова неожиданно сложились в рифму, – а на жеребце.

Это прозвучало так забавно и несуразно, что она рассмеялась, и смех этот смыл остатки скованности.

В этот момент из глубины замка донесся чистый, серебристый звон колокольчика, возвещавший об ужине.

– Детали обсудим ближе к поездке, – мягко сказал Мирон. – А сейчас… Длинный день наконец подходит к концу.

Он сделал шаг к выходу, приглашая ее следовать. Ясна кивнула, чувствуя, как тяжесть с плеч свалилась, сменившись новой, странной легкостью, смешанной с неопределенностью перед будущим. Самый трудный разговор был позади. Но вопрос, оставшийся без ответа, висел между ними, звеня громче любого колокольчика.