Июль

Дорожка к дому была, как всегда, пыльной и ухабистой. Здесь, в деревне, воздух ощущался густым и сладким, он пах алычой, спелой вишней, сеном и скотом. После прохладной, звенящей тишины полупустого замка этот шумный, пёстрый мир обрушился на Ясну оглушительной волной. Гомон голосов, визг детей, залихватские гусли – всё это сливалось в один навязчивый, праздничный гул. Она стояла на пороге отчего дома, чувствуя себя заморской диковинкой, которую выставили на всеобщее обозрение.

– Яська! Сестрёнка!

Божена, словно яркий жук в сарафане цвета маков, сорвалась с места и помчалась к ней, раскинув руки. Её лицо сияло таким неприкрытым, таким бурным восторгом, что у Ясны на мгновение ёкнуло сердце. Сестра обняла её так крепко, что, казалось, хрустнули косточки.

– Приехала! Наконец-то! Ах ты наша затворница, наша милая! – Божена отстранилась, держа её за плечи, и её быстрые тёмные глаза с любопытством пробежались по лицу Ясны, по её платью, вобрав в себя каждую деталь. – Да ты… совсем не изменилась, я погляжу! Ну разве что похорошела в своей темнице. Не иначе, зверь-то тебя мёдом да сливками кормит!

Ясна хотела ответить, но Божена уже тащила её за собой, в самую гущу праздника, безудержно болтая:

– Представляешь, Миравка-то наша замуж наконец-то пошла, выбрал отец ей пару! Сегодня такой день, Яська, ну право, дух захватывает! Все наши здесь, все пляшут, веселятся! Даже Елисей, смотри, пришёл… Отказ получил от на руку Миравы, а всё равно явился – для глаз приятно! Жаль только, что Алеся нет, но он обещал мне приехать к зиме из поездки своей… – сказав это, Божена на миг смутилась, но затем вновь выдала яркую улыбку и продолжила: – А Семён-то, Семён наш… Хорош, правда! Ну, ты сама всё сейчас увидишь.

Она говорила без умолку, и её радость была такой громкой, нарочитой, что от неё веяло лёгкой паникой, будто она боялась, что стоит ей замолчать, как веселье рассыплется в прах. Ухватив мгновение, пока Божена ловила дыхание, Ясна мягко высвободила свою руку.

– Я… Я привезла с собой подарки. Мираве и тебе. От хозяина замка.

Она протянула сестре свёрток мягкой ткани. Божена на мгновение замерла, её брови взлетели к повязанному очелью с комичным изумлением.

– От… того самого зверя? – прошептала она, но любопытство пересилило брезгливость. Она развернула ткань, и в её ладонях затрепетал ручей цвета облачной зари – шёлковое платье нежного розового оттенка, с тончайшей серебряной вышивкой по подолу и рукавам.

Восторг Божены был ярким, шумным. Она ахнула, завизжала, прижала платье к груди и, не стесняясь любопытных взглядов, принялась кружиться, прикладывая дорогую ткань к своему скромному маковому сарафану.

– Ах, Ясна! Да это же… Это же как в сказке… – её голос сорвался на высокую, ликующую нотку. – Постой тут, никуда не уходи! Погоди секундочку!

Она, словно вихрь, умчалась в дом, оставив младшую сестру одну под пристальными взорами соседей. Ясна стояла, чувствуя, как по её спине холодными мурашками отдаются все эти взгляды – оценивающие, любопытные, с явным осуждением и неприязнью.

Не прошло и пяти минут, как Божена выпорхнула из дверей преображённая. Шёлк струился по её гибкому стану, оттеняя едва загорелую кожу и блеск карих глаз. Она была так красива! И в этот миг её лицо неожиданно изменилось. Ликующий восторг сменился чем-то тихим, почти пугающим в своей искренности. Она подошла к Ясне, взяла её за руки и сжала их так крепко, что костяшки побелели.

– Спасибо, – выдохнула она, и её голос вдруг стал низким, без единой нотки привычной игры. – Я… Я по тебе очень скучаю. Мне без тебя так… пусто.

Ясна увидела, как на глазах у сестры выступили слёзы. Настоящие, безмолвные. Они не потекли, а просто наполнили взор, сделав его глубоким и беззащитным. В этом взгляде была вся их общая жизнь – детские ссоры, ночные шепотки, обиды и примирения. Это длилось всего мгновение. Одно единственное, но зато какое честное.

А затем Божена ахнула, отпрянула, махнула рукой, смахивая слезинки, и её лицо снова осветила та самая, невероятно яркая улыбка.

– Ну всё, хватит реветь! – звонко крикнула она, обращаясь уже ко всему двору. – Пойду покажусь людям! Пусть полюбуются, какая у Миравы сестра – хоть в боярские хоромы! И Алесь, погнец, пускай локти свои кусает… и возвращается скорее.

Она упорхнула, смеясь, в толпу, оставив Ясну стоять с онемевшими от боли пальцами и щемящим чувством потери в груди. Она поняла: та искренность, что мелькнула в глазах сестры, была таким же праздничным нарядом – его надевают ненадолго, а затем вновь прячут в самый дальний сундук, потому что жить в нём слишком неудобно, уязвимо. И собственная невысказанная фраза «я тоже скучала» повисла в густом, сладком воздухе, никому теперь не нужная.

Шум веселья отхлынул, чтобы пропустить виновницу торжества. Мирава стояла подле Семёна, и её высокая прямая стать казалась особенно хрупкой рядом с его каменной, словно вросшей в землю фигурой. На ней было то самое платье, в котором Ясна её не раз представляла – нарядное, из домотканого льна, украшенное тонкой, такой кропотливой вышивкой, что сердце сжалось от трепета. Каждый стежок на вороте и манжетах пересказывал годы терпеливого ожидания, говорил о тихих девичьих грёзах, в которые теперь, наконец-то, облачили её саму.

Семён, красный, чуть потный, сияющий от хмеля и всеобщего внимания, тяжело положил руку на плечо невесты. Его пальцы, толстые, привыкшие сжимать топорище, впились в тонкую ткань, крепко притягивая супругу ближе.

– Ну вот, – густо пробасил он, обращаясь к Ясне, но глядя поверх её головы на собравшихся гостей. – И сестрица наша замковая пожаловала!

Он подметил свёрток в руках Ясны, и в его маленьких, заплывших глазах вспыхнул хищный огонёк собственничества. Мирава, не поднимая взгляда, молча приняла подарок. Её пальцы скользнули по шёлку, и Ясна уловила едва заметную дрожь в этих привычных к рукоделию ручках.

– Давай-ка, женушка, и ты принарядься. Наше-то, домотканое, для другого повода сгодится. А на свадебку – щеголять надобно! Иди сменись, – безразлично сказал Семён, уже отворачиваясь. – Повод есть, время даром не теряй. Давай, шипче-шипче.

Мирава кивнула, послушная и безвольная, удалилась в сени. Ясна застыла на месте, чувствуя, как то-то в груди трескается на части. Эта свадьба ощущалась тяжёлым, удушающим покрывалом. Она видела, как Семён смотрел на Божену, переодетую в розоватый шёлк, – с тем же знакомым, прищуренным интересом, с каким оглядывал всегда каждую молодую девицу во дворе. В его взгляде на собственную жену не было ни капли того почтительного трепета, какой можно было заметить даже в словах хозяина замка, когда тот спорил с ней об обычной каприфоли. В Семене было лишь суровое право распоряжаться.

Как Мирава вернулась, на ней было новехонькое платье – тёмно-синее, как ночное небо, с вышитыми у горла золотыми звёздами и широкими кружевными рукавами-крыльями. Оно было прекрасно. И абсолютно чуждо. Висело на невесте, так нелестно подчёркивая бледность лица и опущенные плечи, словно дорогой футляр напялили на простой деревенский глиняный горшок.

Семён одобрительно хмыкнул, похлопал её по спине.

– Вот теперь – вид богатый! Любо, красиво! Сегодня, жёнушка, будешь у меня во всю блистать. А пяльцы-то свои бросай. Руки только портишь.

Мирава застывшей улыбкой ответила на чей-то комплимент, но Ясна, стоя в двух шагах, увидела, как под золотыми нитями на её груди дрогнула, не сдержанная вовремя, судорога. И в этот миг сквозь шум голосов и гуслей до неё донесся едва уловимый звук – сдавленное всхлипывание. Оно длилось недолго, утопая в потоке общего смеха, но Ясна его точно слышала. Оно пробилось сквозь толпу, прямо из-под маски покорности на лице молчаливой сестры.

И Ясну осенило. Осенило с такой живой, такой обжигающей силой, что перехватило дыхание. Темница… Слово само родилось в уме, холодное и отточенное. Вот она – самая настоящая темница.

Ясна взглянула на Семёна, который громко о чём-то рассказывал, жестикулируя, на Мираву, застывшую в своей пригожей роли, на этот двор, на малознакомых людей, опутанных невидимыми цепями долга, обычаев, притворства. И поняла: каменные стены замка, его пугающие коридоры и даже звериный облик хозяина – всё это было куда менее страшным заточением, чем весь этот брак. Чем вся та жизнь, где тебя не видят, не слышат и день ото дня ломают всё, что ты любишь и чем живешь, подменяя твою душу удобной, нарядной и покорной.

Жестокость, с которой можно растоптать чужую сердечную мечту, оказалась куда мрачнее любого рыка. И в этом всем существовала спокойная, обывательская, такая грустная бессердечность, не рассказывающая напрямую о своём существовании.

Ясна почувствовала щемящее желание – развернуться и бежать прочь от этого благополучия, удобренного слезами и гнетом. Скорее вернуться к тому, кто в своем уродстве казался человечнее всех этих здоровых, румяных, нормальных людей. К тому, чья душа, вопреки всему, оставалась живой.

И тут тень возникла из-за спин гостей, выплывая из мутной реки веселья. Горислав. Отец стоял поодаль, не решаясь подойти ближе, и его привычно сутулая фигура казалась сегодня особенно сгорбленной, будто под незримым бременем. В его глазах, обычно усталых, мягких, теперь плескалась настороженность и даже боязнь. Он смотрел на свою младшую дочь не как на родную кровь, а как на пугающую загадку.

– Яська… Доченька, – его голос прозвучал сипло, он облизнул пересохшие губы. – Ну, как ты?.. Жива-здорова, погляжу. Как… там? Не обижает он?

Отец сделал шаг вперёд, но не для объятий, а скорее для осмотра. Его взгляд скользнул по лицу дочери, по выбившейся из причёски седой прядке, задержался на глазах, словно выискивая в них что-то новенькое, возможно, следы безумия, порчи или колдовства.

– В замке… мне живётся хорошо, отец, – тихо, чётко начала Ясна, чувствуя, как внутри всё сжимается в колючий комок. – У меня есть всё, что нужно. Хозяин… он разрешил мне заниматься оранжереей. Покупает мне саженцы, семена какие захочу. Целую библиотеку в распоряжение отдал. Книги там такие, о каких я никогда не слышала и в жизни не увидела бы!

Она говорила, глядя прямо на Горислава, пытаясь пробиться через стену его страха. Но слова, которые должны были успокоить, лишь углубляли пропасть. Горислав слушал, и его лицо становилось всё бледнее.

– Библиотека? – переспросил он с нелепой усмешкой. – Оранжерея?.. Яська, ау! Очнись… Ты не у сказочного царевича гостишь, а у зверюги в заточении… Это темница! В городе про него говорят, что он волколак, детей ворует и опыты ставит, девок ест, а то и горше… – Он понизил голос до шёпота, полного ужаса. – Что он с тобой сделал? Заколдовал, может? Глаза-то у тебя… Ну точно другие какие-то. Не по-девичьи блестят. Не по-нашему.

В этот момент к ним подлетела Божена, пританцовывая в своём новом платье.

– А правда, Яснушка, как он к тебе? – В голосе прозвучал неприкрытый, сладкий интерес. – Не пугает? Не принуждает ли к чему… такому?

Ясна почувствовала, как по щекам от гнева колко разливается краска.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Он ко мне относится с уважением. И с заботой. Он не такой, каким кажется снаружи. Нечто умное, внимательное и, пожалуй, доброе скрывается за всей этой шерстью и клыками. Правда, поверьте мне.

– А ну-ка, расскажи тогда, как же тебе удалось сбежать оттуда? – вклинился отец, цепко хватая ее за локоть. – Чудовище не пойдёт по твоим следам? Не ворвётся ли сюда?

– Я не сбегала, – отчеканила Ясна, гордо глядя ему в глаза. – Он сам меня отпустил. Ради моей семьи, свадьбы Миравы. На целый день.

– Всего на день? Так ты что… вернёшься туда? – Божена ахнула, прикрыв ладонью губы. – Опять уйдёшь от нас? Добровольно?

Наступившая тишина жестоко давила. Даже гусли на миг смолкли. Ясна обвела взглядом лица родных – испуганное отца, такое потрясённое Божены и совершенно отстранённое Миравы.

– Долг отца ещё не уплачен, – произнесла она, и эти слова прозвучали хлестко, как приговор, как публичное напоминание о той сделке, что все они так старались забыть. – Мне нужно пробыть там до следующей весны. Ровно год. Помните?

– И как же ты собираешься возвращаться? – старый купец покачал головой. – Одна, по лесу, да еще и ночью после праздника?

– У нас с… хозяином замка был уговор, – ответила Ясна, не желая выдавать близким имени своего Чудовища, её рука протянулась в складки платья, где лежали небольшие и прохладные карманные часы – подарок Мирона перед отъездом. – Мне нужно быть на опушке леса, у старого вяза, ровно в шесть.

Она открыла часы, щёлкнув крышкой, та сверкнула золотым тиснением в лучах вечернего солнца, и затем положила их на полку камина, повернув циферблатом к залу. Этот простой, размеренный тик-так, чуждый деревенскому гулу, стал её ориентиром, её единственной связью с тайным миром.

Праздник, словно липкое существо, не желал её отпускать. Он затягивал её в свою трясину – криками, смехом, музыкой. И сквозь гомон всё острее пробивался другой звук – шёпот. Злой, шипящий, как ползучая змея.

«…Ведьма она, волоски-то седые… глаза колдовские…»

«…Зверюге, видно, приглянулась… не иначе, чарами своими его…»

«…А может, и не против она… людоеду в угоду… девиц, слышал, ловят…»

«…Чего она тут явилась? Места своего не знает…»

Ясна стояла, прислонившись к дверному косяку. Она слышала каждое слово. Но странное спокойствие поддерживало её. Эти люди, эти «нормальные» люди, были слепы. Они боялись тени, не видя солнца, передавая друг другу самые сочные сплетни. Они были готовы поверить в страшную ложь о людоеде в замке, но не могли допустить, что Ясна не лжёт в своих рассказах.

Её взгляд вновь и вновь обращался к часам. Стрелки, казалось, вросли в циферблат. Время текло густо и медленно, как засахаренный мёд. Тревога, беззвучная и настойчивая, начала подниматься в груди, цепко сжимая горло. Ясне стало душно. Ей захотелось в тишину библиотеки, во влажную прохладу оранжереи, в то напряжённое, но честное молчание, что царило между ней и Мироном.

Она была готова сделать шаг, найти предлог уйти, как вдруг сквозь гул голосов и топот пляски, с дальнего края деревни, где начинается чаща леса, донёсся звук. Низкий, протяжный. Полный такой первобытной ярости и боли, что кровь гудела в жилах.

Рык.

Это был не медведь, не волк. Ясна тут же вспомнила оранжерею, вздыбленную шерсть, горящие янтарные глаза… Это точно был он.

Сердце больно дрогнуло и забилось с невероятной силой. Ясна рванулась к камину. Стрелки показывали без четверти шесть. Она не верила глазам. Не могла. Выскочила во двор, кинулась к дому соседа, где на стене точно висели дареные отцом часы. Ворвалась в дверь без стука. В пустой горнице маятник мерно отсчитывал секунды… Без пяти восемь…

Тошнота подкралась к горлу. Она вернулась обратно, вбежала в дом, подскочила к камину. Часы Мирона упрямо показывали без четверти шесть. Она подняла на отца взгляд, полный недоумения, а затем – жгучего осознания.

– Что вы наделали?.. – её голос сорвался на шёпот. – Зачем? Зачем вы это сделали?

Горислав отступил на шаг, его лицо исказилось гримасой вины и страха.

– Я… Я просто хотел, чтобы ты побыла с нами подольше, дочка… Ничего же не случится… Сама ж говоришь, что зверь твой добряк и к нам не пойдет.

– Ты!.. Ты уже один раз продал мою жизнь! – голос её сорвался, в нём зазвенели слёзы ярости и отчаяния. – Зачем ты сейчас губишь другую?!

Она не слушала его оправданий. Ясна развернулась, наспех простилась с сестрами и побежала. Выскочила во двор, обгоняя ошалевших гостей, и помчалась по улице к тёмному провалу леса. Платье путалось в ногах, ветки хлестали по лицу, обувь сбивалась о камни и ямы тропы. Она, спотыкаясь о корни, падала, но следом поднималась и бежала, бежала…

Впереди, совсем близко, вновь прорвался тот самый яростный рёв. И новый звук – людские крики, злые, отчаянные. Внутри все оборвалось…

Она влетела на поляну у старого вяза. И застыла.

Мирон лежал на земле, огромный и беспомощный. Его шерсть мерцала бордовой липкой кровью на лапах, на боку. Сквозь широкую рубаху зияла глубокая рана, из которой сочилась тёмная алая жидкость. Он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался хриплым мычанием. В нескольких шагах от него, прихрамывая и поддерживая друг друга, уходили в сторону деревни трое охотников. Один из них, обернувшись, что-то кричал, размахивая окровавленным ножом.

Ясна бросилась к Мирону, упав на колени в траву. Она протянула руку и впервые в жизни коснулась его. Жёсткая, колючая шерсть, влажная и липкая от крови. Под ней – напряжённые, дрожащие от боли мышцы.

– Мирон… – прошептала она.

Он медленно повернул к ней голову. Потускневшие от мучений янтарные глаза встретились с её взглядом – и в них не было ни злобы, ни упрёка. Только глубочайшее, бездонное облегчение.

– Ты… пришла, – прохрипел он, и в его голосе прорвалась та самая, незащищённая радость, которой сильно не хватало днем. – Я… думал…

– Молчи, – перебила она его. – Не трать силы. Я здесь. Сейчас всё будет хорошо.

Ясна помогала ему подняться, чувствуя, как руки погружаются в шерсть, как её плечо упирается в его невероятно тяжелый, мощный бок. Мирон кряхтел, рычал от боли, но покорно старался встать.

– Охотники… – с трудом выговорил он. – Живы?

– Живы, – ответила Ясна, ощутив странную гордость за него. – Все целы. Держись, давай.

Она помогла ему добраться до коня, привязанного неподалеку к дереву. Испуганный жеребец рвался, закатывал глаза, но послушался её твёрдой руки. С невероятным усилием Ясна помогла взгромоздиться огромному звериному телу на седло.

– Потерпи, Мирон, – говорила она, ведя коня за поводья по лесной тропе. – Мы уже почти приехали. Мы справимся… Ты сильный, всё будет хорошо. Потерпи немного…

Ясна повторяла это как молитву, и с каждым шагом её голос становился увереннее. Она не замечала, как слёзы текут по её лицу и капают на пыльную дорогу. В горле стоял ком – от жалости, от стыда за обман своего отца, от осознания всей той чудовищной несправедливости, что обрушилась на это существо в седле.

У ворот замка она кричала, подзывала на помощь прислугу. Но в ответ была лишь мёртвая тишина. Они были здесь словно совершенно одни. Она, почти волоча его на себе, и он, едва передвигающий ноги, доплелись до каминного зала. Мирон рухнул у дивана на тканый ковёр с глухим стоном.

– Со мной… всё в порядке, – пробормотал он, его речь становилась всё менее внятной, замедленной. – Не… беспокойся.

Но Ясна видела – это ложь. Он был на грани. Она вынудила его сказать, где в мастерской хранятся целебные снадобья. Ключ всё так же лежал в потайной щели дубовых панелей у кованной двери. Она вбежала в знакомое помещение и быстро нашла нужный пузырёк – по запаху лаванды, ромашки и чего-то терпкого, спиртового. Схватив с крючка свой старый, слегка припорошенный землёй передник, вернулась к нему.

Смочив чистый лоскут ткани, Ясна принялась обрабатывать раны. Мирон зажмурился, стиснув зубы, но не издал ни звука. Она гладила его свободной рукой по плечу, вспоминая, как помогала в детстве успокаивать жуткого дворового пса, пока отец перевязывал тому ужаленную пчелами лапу. И вновь, как тогда, жалость и сострадание оказались сильнее страха. Сильнее отвращения. Сильнее всего.

– Смотри, всё хорошо, – шептала она, перевязывая пропитанной тканью раны. – Я здесь. Я обещала вернуться и вернулась, успела… Всё будет хорошо. Потерпи еще немного…

Он лежал с закрытыми глазами, лишь грудь тяжело вздымалась в такт дыханию. Затем он медленно приоткрыл веки и посмотрел на неё. Долгим, усталым, таким пугающе человеческим взглядом. В нём не было ни капли от зверя. Только благодарность… И боль.

Мирон молча отвернулся, уставившись в камин.

Когда раны были обработаны и перевязаны, а ярость в его теле, казалось, уступила место изнеможению, она отнесла пузырёк обратно в мастерскую. Здесь было так по-родному умиротворяюще. Спокойно. Ясна стояла среди стеллажей, заставленных склянками с таинственными жидкостями, среди засушенных растений и чертежей механизмов, глядя на всё это. И она видела не лабораторию безумного алхимика и не мастерскую инженера, а убежище одинокого, израненного существа, пытающегося найти выход из собственного тела.

Она вспомнила о сестре, Мираве, запертой в браке без любви. О Божене, спрятавшей свою искренность под маской веселья. Об отце, который предпочёл предать и оклеветать, чтобы удержать. И о нём. О том, чья душа, исковерканная и изувеченная, казалась светлее и чище всех их вместе взятых.

Что же случилось с ним? Что превратило человека в зверя, но сохранило внутри ту самую хрупкую и светлую суть, отблеск которой она сегодня тщетно искала в глазах самых родных людей?

Ответа не было. Была лишь тишина мастерской, пахнущей металлом, травами, кровью. И твердое, непоколебимое знание, что сегодня её место – здесь.