Когда ты принимаешь свои раны как часть своей истории, они перестают быть твоими цепями

Июнь

Однажды бойкая зелёная макушка с непоколебимым упрямством прорвалась сквозь каменистую почву. Нежные, почти прозрачные стебли настолько рьяно жаждали прожить эту жизнь, что совершенно ничего не могло остановить их. Они не думали, что им делать, не взвешивали все «за» и «против», лишь напролом взломали плотный слой грунта, совершенно не раздумывая, а что ждёт их там, наверху. Солнце? Тень? Бархатные комплименты ярким бутонам или полное равнодушие престарелой бабочки? Они просто росли, бойко шли наверх, растягивая свои скрюченные листочки, потому что знали – иного пути у них нет. Так же, как и у неё.

Ясна проводила пальцем по шелковистому листку мелиссы, нащупывая подушечкой едва заметные прожилки-дорожки. Оранжерея к началу лета превратилась в пёстрое царство самых чудесных растений. Каждый цветок был живым воплощением всего вложенного времени. И, возможно, личным ответом на немой вопрос: «Зачем я здесь?».

Иногда краем глаза она замечала в окнах замка огромную черную тень. Он наблюдал издалека, не вторгаясь, не нарушая хрупкую гармонию стеклянного мира. И каждый раз, увидев отблеск сияющих янтарных глаз, Ясна ловила себя на странной мысли: «Мирон». Всего лишь имя, такое мог бы носить даже деревенский парень. Но оно, как веретено, стало крепким стержнем, на который наматывались новые, сложные чувства к этому созданию, привязывая ее душу к чему-то важному и скрытому. Это имя сдвигало грань между чудовищем и… кем-то, у кого было свое мрачное прошлое.

Она все чаще ловила себя на том, что перестала вздрагивать от каждого его шага. Ее тело научилось контролировать свое дыхание и не метаться к бегству, когда образ с мощными витыми рогами и когтями попадал в поле зрения. Взгляд Ясны все чаще цеплялся за новые, прежде незаметные детали: после ироничных шуток у него дергались кончики ушей, в то время как у человека на этом моменте обычно вскидываются брови; а когда он пытался скрыть ухмылку, выходила совершенно нелепая гримаса. Даже сделать глоток чая из посуды классического размера ему было проблематично, ведь его неуклюжие длинные пальцы не могли ловко справиться с такой хрупкой вещицей. Ясна училась видеть в этом создании душу, напрочь отказываясь верить, что он родился в таком обличье. Но что способно так исказить человека? Она искала ответы в занавешенных зеркалах, в глубоких царапинах на дверных косяках, в разбросанных по библиотеке алхимических фолиантах. Но находила лишь обрывки, намеки, которые, как растерянная фреска, не складывались в целостную картину.

И мысль о бегстве приходила на ум всё реже, растворяясь в тихом ритме дней. Ссылаться теперь лишь на долг отца и жалость к семье было бы ложью, в особенности в стенах библиотеки или оранжереи. Но как-то ночью она вновь услышала сдавленный стон, а следом очередной оглушительный грохот, от которого задрожали стекла в светлице. Совсем как в тот день нападения Гордея. От такого гула шел мороз по коже, колючий и неприятный.

На следующее утро он впервые пришел на завтрак.

Ясна уже сидела за столом, когда тяжелые шаги, отдающиеся гулким эхом в пустом зале, вынудили ее поднять голову. Он шел, слегка сгорбившись, и в его движениях читалась усталость, несвойственная этой могучей фигуре. Сияющие глаза прищурились от утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие оконные гардины.

– Не ожидала компании? – его голос был ниже и хриплее обычного. Мирон опустился в свое кресло на противоположном конце стола, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Доброе утро.

Ясна лишь покачала головой, не в силах отвести взгляд. Он был здесь, слишком близко, да еще во время трапезы. Не в сумерках ужина, а при ярком свете, и это казалось неестественным, нарушающим негласные правила их сосуществования.

Прислуга незаметно, словно тени, расставила на столе яичницу со шкварками, пряный хлеб и тарелку со свежими овощами прямиком из оранжереи – хрустящей редиской, нежными листьями салата и первыми маленькими огурчиками. Вместо того чтобы есть, Мирон принялся ритмично постукивать толстыми когтями по дубовому столу. Тук-тук-тук. Нервный, беспокойный такт.

Ясна старалась завтракать молча, чувствуя, как напряжение и тревога сжимают ей горло. Она отчетливо воспроизводила в памяти тот ночной грохот. Помнила его слишком хорошо. И даже пыталась высмотреть в этой черной фигуре отпечатки вчерашнего происшествия, но безрезультатно.

– Мне, конечно, льстит такое внимание, – наконец нарушил молчание он. – Но если ты будешь смотреть так и дальше, рискуешь прожечь взглядом дыру… А мне этот кафтан еще дорог.

Ясна покраснела и опустила глаза, уставившись в свою тарелку.

– Что случилось прошлой ночью? – тихо спросила она, рассматривая цветные каемки на своем блюде. – С вами… всё в порядке?

Стук когтей прекратился. Он замер.

– В порядке, – ответил Мирон отрывисто, несвойственно резко. Затем, будто спохватившись, добавил чуть мягче: – Одна из… ночных работ в мастерской оказалась куда более шумной, чем предполагалось.

Он взял свою чашку, с трудом удерживая ее в когтистых пальцах, и сделал глоток. Затем ткнул своей большой вилкой в редиску.

– А это даже… Неплохо. Хрустит. Крупная и сочная, не сравнить с той тепличной пылью, что из города привозят.

Ясна кивнула, понимая, что тема ночного грохота закрыта. Они доели молча. Когда она отодвинула свою пустую тарелку, Мирон поднялся и направился к выходу.

– Почему… почему вы сегодня со мной завтракали? – осмелилась она спросить, все еще сидя.

Он на мгновение задержался, его могучие плечи напряглись.

– Я работал допоздна. Устал… Нужно было подкрепиться, прежде чем возвращаться к делам. – Он пожал плечами, и этот человеческий жест так странно смотрелся на его звериной фигуре. – А разве хозяин темницы не может составить компании своей гостье за трапезой?

Он сказал это беззлобно, почти шутя, но слово «темница» повисло в воздухе уж больно неприятно.

– А что вы делаете там, в мастерской? – спросила Ясна, даже не надеясь на ответ.

Мирон остановился у выхода из зала и медленно повернул к ней голову. Его уши, чуткие и подвижные, настороженно дернулись.

– Хм, ем маленьких детей, – сказал он с легкой усмешкой.

– Я вам не верю. Слишком простая и банальная версия.

– Так что же, тебе… и правда интересно? – В его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с какой-то опаской.

Она лишь скромно кивнула.

– Тогда пойдем, – произнес он и вышел в коридор, не проверяя, идет ли она следом.

Ясна направилась за ним, а в груди тревожной пташкой забилось сердце. «Может, зря?.. Может, зря я так быстро поверила? Смело иду прямиком в его логово, а он ведь ничего мне не рассказывает. Ни о ночных кошмарах, ни о себе, ни об этом месте. Может, всё это тонкая уловка, чтобы усыпить бдительность и сотворить нечто необратимое со мной… со своей пленницей?» Ноги легко, словно не касаясь каменных плит, несли ее вперед, а разум отчаянно вопил о страхе, о полном отсутствии надежности в этих зыбких приключениях. Но было поздно. Слишком много вопросов накопилось внутри. И ключ хоть к каким-то тайнам был так близко! Что ей страх и неизвестность? Да она ест тревогу на ужин! А вот секреты и ответы…

Он привел ее к той самой железной кованной двери в глубине западного коридора. Ясна невольно замедлила шаг, сердце в груди замерло. Запретная территория. Нерушимое правило, уговор. Но Мирон уже достал из щели между дубовых панелей длинный старинный ключ.

– Мне точно туда можно? – голос Ясны прозвучал сипло. – Если я верно помню, вход был строго воспрещен.

– Правило переживет, если мы его немного перепишем, – он вставил ключ в замочную скважину. Глухой щелчок отозвался эхом в пустом коридоре. – В данном случае зависит от тебя и твоего желания. Боишься?

Он произнес это без насмешки, скорее с вызовом. Ясна молча кивнула, затем, одернув себя, покачала головой. Страх был, да. Но любопытство и странное, окрепшее за эти месяцы внутреннее доверие перевешивали. Он никогда еще не причинял ей зла.

– Иду, – сказала она тихо, крепко сжимая пальцы в кулаки.

Дверь отворилась беззвучно, впустив их в тайное логово.

Мирон вошел первым, освещая каменные стены небольшого тоннеля огнем канделябра. Ясну сразу поразил местный воздух. Он был не холодным и сырым, как в некоторых коридорах, не теплым и влажным, каким он был в оранжерее. Здесь воздух был сухим, прохладным и наполненным странными ароматами: горького металла, старого смолистого дерева и едва уловимой, приторно-сладкой пыльцы. Под всем этим плотным шлейфом прозвучал так ритмично тот самый гул, что она слышала когда-то: низкий, мерный, живой. Казалось, каждой частичкой нутра Ясна проживала ритм вместе с механизмом. Вдох-выдох, тук-тук, вдох-выдох, тук-тук. Вот оно – дыхание замка.

Мастерская оказалась просторным помещением с низким сводчатым потолком. Царивший здесь хаос был обманчив. На широком столе, заставленном причудливыми детальками, среди разбросанных чертежей и пергаментов ощущался свой педантичный порядок. Деревянные и латунные шестеренки, похожие на затейливые украшения, лежали аккуратными стопками в берестовых коробах. Рядом сверкали хитроумные тиски, миниатюрные молоточки, напильники, стамески и внушительных размеров рубанок. На полках, поднимавшихся до самого потолка, стояли ряды склянок и пузырьков с жидкостями всех оттенков – от прозрачно-золотистого до густого багрового, преломляющегося перламутром на свету. Это была настоящая лаборатория алхимика, сплетенная воедино с мастерской инженера. И это совмещение завораживало своей мудреностью и размахом мысли.

Мирон прошел к дышащему механизму у стены, снял с него закопченный медный ковш и разлил содержимое по двум простым глиняным кружкам.

– Чай? – Он поставил одну из них на край стола рядом с Ясной. – С чабрецом. И чем-то там еще… Ты уловишь, я точно не вспомню.

Пахло ромашкой и немного терпкой рябиной. Ясна не тронула кружку, побаиваясь оказаться чересчур доверчивой в настолько замкнутых условиях. Она стояла молча, завороженная открывшимся зрелищем. Ее взгляд скользил по причудливым механизмам, останавливался на записях с чудаковатыми расчетами на полях. Это явно не был беспорядок. Здесь соблюдалась сложная, многослойная система, понятная лишь ее создателю.

Ясна невзначай наткнулась на раскрытый фолиант, лежавший на самом видном месте рабочего стола. Пергаментная страница была испещрена схемами человеческого тела, но не цельного, а словно рассеченного на мелкие дробные части, как мозаика или паутина… Кожа на гравюрах напоминала потрескавшуюся, безжизненную глину, покрытую ужасными шрамами.

Дыхание перехватило. По спине пробежал ледяной холод. «Кажется, я еще та наивная дура… Зачем я вообще согласилась сюда спускаться? Что это за место? Что это за опыты, над кем они?» – паникой пронеслось в голове жалящей мыслью.

– Как ты видишь, моя мастерская, – его голос прозвучал на удивление спокойно, почти бытово. Он подошел к одному из станков, проводя лапой по латунной ручке. – Здесь я… пытаюсь делать вещицы столярные. Одни – чтобы облегчить быт в этом теле. Другие… – он замолчал, подбирая слова, – просто занять руки. И голову.

Мирон увидел, как она смотрит на тот ужасный рисунок, и продолжил свой рассказ, словно стараясь говорить мягче, отвлекая Ясну от жутких мыслей. Почуял ли он ее страх или таким ходом решил знакомить ее со своим ремеслом?

– Вот, смотри, – Мирон махнул лапой в сторону запыленного угла, где ржавела какая-то хитросплетенная конструкция из дощечек и рычагов. – Мое первое творение. Лет десять мне было. Эта вещица должна была орошать сад. Но, увы, не вышло. Слишком капризный механизм, такое надо упрощать, иначе толку не будет. – В его голосе прозвучала легкая снисходительность.

Он повёл её дальше, показывая другие устройства.

– А это… эскиз механического чесалки для пряжи. С ножным приводом. Сделал чертёж, даже начал собирать… но стало скучно. – Он фыркнул. – Для ткацкого промысла сгодится, но мне-то зачем?

Ясна молча слушала, ее испуг понемногу отступал, сменяясь изумлением. Он показывал ей готовые творения – крупные, но невесомые щипцы с тончайшими наконечниками для работы с хрупкими деталями, странные перчатки-переходники, делавшие его толстые пальцы более ловкими, хитрый механизм с колесиком для перелистывания страниц без применения острых когтей.

– Как видишь, лапы не приспособлены для изящной работы, – объяснял он без жалости к себе. – Приходится изворачиваться. Но к особо мелким изделиям мне пока не добраться, надо думать что-то еще.

– Я не представляю, как вообще можно что-то новое выдумать, – начала изумленно Ясна. – Мне кажется, что в моей жизни сейчас всё так хорошо устроено, всё ровно на своих местах, и улучшать уже некуда. Как вообще разум может родить идею целой новой вещицы? Да еще такой, какую никто никогда прежде не видывал.

– Знаю, порой кажется, будто в мире уже всё изобретено, – заговорил он, и слова полились быстрее. – Но это не так. Совсем не так. Мир… Он состоит из мелочей. Из тысяч несовершенств, которые только и ждут, чтобы их улучшили, переосмыслили. Вот смотри… – Мирон мельком обернулся, выбирая предмет для диалога, – дверные петли! Все их выносят наружу древесного полотна, и те ржавеют, скрипят. А почему бы их не спрятать? Не врезать в торец, не сделать подпружиненными, не зафиксировать в нишах пола и потолка? Так ведь тоже допустимо! Можно усовершенствовать всё – от способа крепления подковы до… До принципов кораблестроения! Нужно лишь подмечать детали вокруг себя, видеть связи, ощущать шероховатости, которые другие не…

Он замолчал. Резко, на полуслове. Словно споткнулся о невидимую преграду. Его могучая грудь замерла на вдохе, а затем он медленно, тяжело выдохнул. Янтарный огонь в его глазах стал тусклым, перемешиваясь с пустой, холодной мглой. Он отвернулся, уставившись в стену, но Ясна поняла – он не здесь. В прошлом? Возможно, где-то там, где его страсть к усовершенствованию мира обернулась не тем боком. Может быть… он сам сотворил из себя монстра?

В наступившей тишине гул механизма «вдох-выдох» стал оглушительным.

Ясна, не зная зачем, сделала шаг вперед.

– Я об этом никогда так не думала. Звучит очень… интересно, хоть и сложно, – сказала она, и это была чистая правда.

Но ее взгляд вновь, против воли, скользнул в сторону полок с алхимическими багровыми склянками, к тому жуткому фолианту… Внезапно Мирон отошел к старому сундуку, откинул крышку и достал оттуда плотно сплетенный небольшой кошик, полный мелких латунных деталей – винтиков, заклепок, крошечных шестеренок.

– Поможешь? – он поставил кошик перед ней на стол. – Своими силами… – он напряженно посмотрел на когтистые лапы, – сортировать их – пытка. Разложи всё это добро по размеру, прошу.

Ясна молча кивнула и потянулась к деталям. Ее тонкие, проворные пальцы утонули в прохладном металле. Она принялась за работу, и монотонное перебирание вещиц начало успокаивать ее. Внутреннее напряжение отпустило, дышать становилось проще.

Мирон в это время отвернулся и принялся за свой незаконченный механизм. В мастерской вновь воцарилось молчание, но теперь оно было другим – не пустым и ужасающим, а наполненным тихим, сосредоточенным трудом. Два создания, таких разных, нашли на миг общий язык.

– В деревне, – вдруг проговорила она, – во время совместной работы у нас играют… Мы, конечно, можем и частушки с песнями распеть, но предлагаю не мучить друг друга. Вы знаете игру «три вопроса»?

Скрежет когтей по металлу прекратился. Мирон медленно повернул голову, и в его выражении читалось неподдельное любопытство.

– И в чем же суть этой… игры?

– Мы по очереди задаем друг другу по вопросу. Можно не отвечать, но… это считается дурным тоном. И говорить необходимо правду. Играем до трех ответов.

Он издал негромкий, хриплый звук, похожий на смех.

– Полагаю, для тюремщика и его узницы это опасное предприятие. Что ж… – Он отложил инструмент. – Начинай. Но не задавай тех вопросов, на которые не готова узнать ответы.

От последнего уточнения Ясне стало не по себе.

– Что это за дышащий механизм в углу?

– Дышащий?.. – Мирон усмехнулся, взглянув на установку у стены, и продолжил: – Мой замок намного больше, чем в действительности необходимо его единственному обитателю. Чтобы камень не разрушался, нужен особый уход. В основе процесса стоит контроль температуры, влажности. Воздух с улицы осушается и нагревается, а дальше проходит по каналам через весь замок… Хм, как сердце или легкие в живом существе. Так что да, получается, вот эта громадина буквально «дышит» в моей мастерской.

Ясна удивлённо приподняла брови, пытаясь понять и уложить в голове всю сложную задумку «вдох-выдох» машины. Но из размышлений ее быстро вырвал вопрос Мирона.

– Почему ты еще здесь? – слова прозвучали неожиданно прямо. – Почему не сбежала? Уверен, из окон светлицы ты видела расщелины в стенах крепости, да и врата, к слову, не заперты.

Ясна не стала отводить взгляд. Где-то внутри она ждала именно такого вопроса.

– Долг отца для меня – не пустой звук. Его честь, благополучие нашей семьи… Важнее страха. Пусть он и обменял меня, как какого-то коня, на мешок червонцев, но это мой отец, и такова его воля. Звучит безрассудно, но я знаю. Но вот таким чудаковатым способом он пытается позаботиться обо всех… – Ясна впервые проговорила свои мысли вслух, и это было так странно, внутри с ними жилось куда спокойнее. От этого она нахмурилась, но продолжила: – Впрочем, пока я не вижу прямой угрозы своей жизни и буду держать слово, дождусь окончания года. – Она сделала паузу и чуть тише добавила: – А если увижу… Вот тогда посмотрим и на расщелину, и на врата…

– Что ж, понимаю, – Мирон вновь взял в руки часть своего механизма и начал неприятно обрабатывать его железной приспособой, – Честь и долг черты благородные, совершенно не логичные и не практичные, зато душеполезные. Давай, Ясна, свой следующий вопрос.

– Вы… всегда были таким? Или раньше вы были… человеком?

Он не смутился, лишь чуть склонил голову.

– Да… Был я человеком. Но это было, кхм, очень давно…

– Насколько давно? – не удержалась она.

– Сейчас моя очередь задавать вопрос, разве нет? – кончики его ушей дрогнули, и во взгляде мелькнула усмешка. – Почти десять лет. Это почти половина всей твоей жизни, Ясна… Скажи, ты скучаешь по деревне? По сестрам, отцу?

Она опустила глаза на латунные шестеренки и призадумалась.

– Сперва да, очень. Сейчас… Здесь чуть иначе, чем в деревне, – она горько улыбнулась, – по большому счету, в этих стенах впервые я не стала изгоем. Это многое меняет… Но вот дома мне временами не хватает. Даже Миравы, Божены. Семью не выбирают, я и по сей день ценю, что имею. Несмотря на то, что пока далеко от них, да и отношение ко мне… сложное.

Мирон горько выдохнул, словно сам погрузился в свои думы, о которых не мог говорить вслух. Она посмотрела на него прямо.

– А каково это – быть в теле зверя? Как вы стали… вот таким?

На сей раз он молчал дольше прежнего и медленно принялся вытаскивать из глубин подходящий ответ.

– А что тебя интересует? Я не вою на луну, не линяю к зиме, на охоту не бегаю и на четвереньках не хожу. Рога, бывает, мешают… К шерсти вот быстро привык. Большой рост и избыток сил сперва давались непросто, пришлось приловчиться. Как и к обостренному слуху, зрению. А еще это чутье… Я рассказывал тебе как-то про него. Это бывает сильно отвлекает. Дискомфорт, считай, стал моей второй кожей. – Он взглянул прямо на нее и тяжело, вымученно продолжил. – А как я стал вот таким… Скажем так, совершил ошибку… И теперь несу свою расплату. Это был твой третий вопрос. Даже четвертый. Что ж, мой черед. – Мирон вновь повернулся прямо к ней, вглядываясь янтарным взглядом в глаза. – Я знаю, что ты меня боишься. Даже сейчас, пока мы беседуем. Что тебя пугает больше всего?

Ясна нервно сглотнула. Этот вопрос был для нее самым страшным из возможных.

– Я… не знаю, – прошептала она. – Всего! Я не знаю, чего ждать. К чему готовиться. Я не понимаю зачем я здесь, но до ужаса боюсь спросить. Вот эта вся форма, вид… нечеловеческий. Это…это пугает до костей. Такого ведь просто не может быть, не может существовать. Но оно есть… Вы есть. И я этого не понимаю.

Он замолчал, и Ясна поняла – это весь ответ, что она получит. Но ей было мало. Сердце бешено колотилось, подталкивая ее спросить еще что-то, пусть правила игры уже подвели незримую черту.

– А вам… – голос дрогнул. – Разве вам не бывает страшно в этом… теле?

Мирон тяжело вздохнул, и его ответ прозвучал, словно эхо из замурованного колодца, глухое и безнадежное:

– Было, да… Но я давно привык.

И в этот момент они и представить не могли, что слово «страх» в совсем иной, ядовитой форме уже срывалось с губ одного знакомого человека где-то там, за лесом.

***

– …Да разве это наводит страх? Милая моя голубушка, твоими байками даже детенка не напугать перед сном, – громкий и слащавый голос мужчины резал уши у запыленной городской таверны. Он стоял, опершись на дверной косяк, вокруг столпилась любопытная и встревоженная горстка людей. – Вот там, на холме, замок есть, дворянина нашего. Знаете, да? И байки про зверя косматого с рогами и клыками слыхали? Так вот, правда всё это… Бежал я оттуда пару недель тому назад. И там не просто зверь живет, а истинное чудище людоедское. Самый бесчеловечный урод, словно выкопанный из-под земли… Теперь девка завелась там, да не простая! Ведьма седовласая! Лицом юна, но по волосам всё видно. Она уродца этого приручила, он не жрет ее, слушает приказаний.

Он живо всплеснул руками, его глаза горели праведным гневом, который он сам же и раздувал, прикрываясь по привычке лукавой усмешкой.

– Я всё видел! Она чары свои в оранжерее вьет, зелья варит! Это она нашего-то пана, светлой памяти дворянина, в сети заманила! Она его, сердешного, приковала, разум помутила, вот он и превратился в это чудище! А теперь они там, в замке, вдвоем удумали невесть что… На наш с вами счет, на наши страхи! И жизни…

В толпе пролетело перешептывание. Кто-то крестился, кто-то с опаской поглядывал в сторону темного леса, за которым высились стены замка. А кто-то махнул рукой, да и пошел восвояси… Но один мужчина, приспустив капюшон с головы седой, подошел ближе к смуглому брюнету.

– Правду говоришь, парень? – сипло спросил он, вглядываясь рассказчику в глаза. – Про ведьму… седовласую. И про зверя.

Напыщенный мужчина окинул старика оценивающим взглядом, и на губах расплылась ухмылка, которую он тут же сменил на выражение скорби.

– Самую что ни на есть правду, дядя. Всё видел своими глазами. А ты кто будешь?

– Горислав.