Май

Тишина здесь была другой. Не такой напряженной. От нее не хотелось замирать и прислушиваться к скрежету вдали. Напротив. Одолевало желание глубже укутаться в нее, спрятаться среди бархатного шелеста страниц, раствориться в той звездной пыли, что подсвечивалась солнцем сквозь гардины.

Как-то сам собой сложился новый ритуал. С утра, после сытного завтрака, Ясна приходила сюда на пару с травником. Все эти бесчисленные корешки фолиантов манили к себе своим необыкновенным видом. Одни книги были богато украшены золоченой вязью, другие сочетали потертый сафьян и витиеватое узорчатое тиснение. Она читала, делала выписки, зарисовывала в травник причудливые цветы из ботанических атласов. Тексты на старинных диалектах были для неё точно музыкой, где звучание слов так красиво и нежно переплеталось с изяществом каллиграфии букв, что рождало в воображении небывалые дали, полные волшебных зверей и чудесных цветов. Это было чистое, ничем не омрачённое наслаждение.

Ясна устроилась в глубоком кресле с гнутыми деревянными ножками. Сиденье и высокая спинка были туго обиты выцветшим штофом, восседать на них было особенно приятно. А перед ней на широком столе располагалась небольшая мисочка со сваренным из картофельного крахмала клейстером, гусиное перо для нанесения клея и тяжелые камушки-грузики. В одном из библиотечных столов нашлась почтовая бумага, которая тоже лихо пошла в дело. Ясна аккуратно разорвала ее на тоненькие полосочки, чтобы заделывать разрывы на страницах. Ее движения были медленными, педантичными, никуда не спешащими. Лист за листом. Выровнять, очистить, залатать, отложить, вшить обратно в книгу. И снова, и снова.

Сперва ей было любопытно, она вчитывалась в текст, пыталась разгадать загадочные шифры и схемы. Но смысл исчерченных небрежными пометками строк, к тому же в основном на заморском языке, ускользал от нее. Пусть сперва сотворится форма, а за ней уже подоспеет смысл.

И во время своего тайного труда она всегда была настороже, старательно вслушиваясь в звуки за дверью. Шаги служанок её не беспокоили – те обходили библиотеку стороной. Но тяжёлая, мерная поступь с лёгким скрежетом когтей… Вот что заставило бы её сердце тут же рухнуть в пятки. Ясна не хотела, чтобы он видел, чем она здесь занимается. Не из страха перед какими-то наказаниями или злобой, нет. А из боязни нарушить его невидимые границы, напомнить о тяжком прошлом, о боли, какую он так тщательно пытался скрыть под своей иронией и отстраненностью.

Дни текли медленно, словно густой мёд. Между библиотекой и оранжереей она теперь чаще выбирала первое, ведь ростки уж больно неспешно выползали наружу. Хотя им давно была пора! Ясна ждала, раз в пару дней наведывалась, поливала и наблюдала за своим тихим чудом.

В одно утро, пока выбор между двумя самыми трогательными для души местами еще не был сделан, из окна светлицы послышался голос. Сладковатый, нарочито бодрый.

– Яснушка! Эй, затворница, выгляни в окошко! Где же ты, голубушка с лунной прядкой?

Гордей. Ясна замерла, словно в попытке остаться незамеченной. Она молчала, надеясь, что садовник вот-вот уйдёт. Но следом послышался лёгкий, навязчивый стук. Нечто мелкое щёлкнуло по стеклу. Камушек? Следом ещё один, и ещё. Вздохнув, она всё же решилась подойти к окну. Внизу, задрав голову и щурясь на солнце, стоял садовник. Его смуглое лицо расплылось в той самой белоснежной, мягкой улыбке, какую он дарил ей при каждой встрече.

– Ну неужели! Уж думал, ты там в своей светлице совсем окочурилась, – крикнул он. – Милая, скажи только честно, ты что, про меня забыла?.. Знаешь, у меня для тебя сюрприз есть в оранжерее. Там кое-что проклюнулось. Беги скорей, полюбуешься!

Она сперва не поверила ему, но сердце Ясны ёкнуло от надежды. Цветы! Её цветы! Вся настороженность мгновенно испарилась, уступив место чистой, неподдельной радости. Она кивнула ему, уже не в силах сдерживать улыбку, и двинулась от окна.

Накинув на плечи тот самый вишнёвый платок, что ей под дверь подложил Чудовище, она понеслась по коридорам и лестнице вниз. Прохлада замка сменилась влажным, лёгким теплом двора. Ясна впорхнула в оранжерею, жадно вдыхая родной запах сырой земли и дерева.

Гордея внутри не было. Она направилась к своим грядкам и к горшкам, и сердце её растаяло. Он не солгал! Вот крошечные нежные листочки мяты расправлялись над чернозёмом, вот упрямые ростки будущих ирисов тянутся к свету, а на саженце куста шиповника уже разворачивались первые ярко-малахитовые листья. Ясна стояла, позабыв обо всём, и мягко, почти отрешённо улыбнулась хрупкой зелени, что пришла в этот мир благодаря ей.

Дверь снова скрипнула.

– Ну вот, Яснушка, зеленушка твоя выживает, растет. Нравится? – его голос прозвучал совсем рядом, заставив её вздрогнуть и выпрямиться. Гордей стоял в проёме, загораживая выход, и смотрел на неё с той же ухмылкой, но теперь в его взгляде ощущалось нечто другое, более напряженное.

– Да… Спасибо, что подсказал, – смущённо ответила Ясна, отряхивая ладони о подол. – Я всё переживала, когда они покажутся, может, им надо было иначе…

– Всё, за что я берусь, получается хорошо, – он перебил её, делая шаг внутрь. Дверь с лёгким стуком хлопнула за его спиной. – И общение у нас на лад идёт. Я же вижу, ты девица особенная. Руки золотые, глаз острый. Экая диковинка.

Он приблизился, и Ясна инстинктивно отступила на шаг, спиной натыкаясь на край стеллажа. Пространство оранжереи, ещё секунду назад такое необъятное и светлое, вдруг сжалось до размеров ноготка.

– Знаешь… Я бы хотела ещё полить их, осмотреть там в одном месте… кое-что, – попыталась она увернуться, сделав движение в сторону, но он ловко схватил её за локоть – мягко, но недвусмысленно.

– Куда ты? Не мельтешись, твои побеги никуда не денутся. А вот я… – Он держался за локоть крепко, переминая шершавыми грубыми пальцами складки рукава платья, поднимаясь всё выше к плечу. – Почему это ты хочешь сбежать, Яснушка? Неужели не желаешь со мной пообщаться, время как-то провести? Так мало ты даришь мне своего ласкового, красивого, особенного общества. Разве так можно?

Ей стало не по себе. Его улыбка уже не казалась медово-чарующей, скорее напоминала оскал дворового пса.

– Гордей, пожалуйста, отпусти меня, – чётко сказала она, высвобождая руку. Он освободил локоть, но сделал шаг ближе, закрывая выход всем телом, зажимая в углу.

– Милая, куда это ты? Я здесь для твоей же безопасности, – он театрально разыгрывал обиду, совершенно неправдоподобно сводя брови домиком, искажая интонации. В его глазах мерцало безумие. Она остро ощутила себя в ловушке охотника, загоняющего дичь. – Хочу вот поговорить с самой чудесной, лунной красоты девицей во всём этом проклятом месте. С той, что даже нашему уродцу-хозяину рожки заморочила. Кухарки говорят, он тебя в свою драгоценную библиотеку пустил, да? Чем ты его так задобрила? Награда за саженцы? Что-то меня он так не поощрял ни разу за садовые успехи. Научишь своим ловким хитростям?

От его дыхания исходил запах лука и дешёвого кислого кваса. Гордей стоял слишком близко, скрещивая руки на груди. Его взгляд сновал снизу вверх, изучая ее тело, рассматривая жалкие потуги обойти его упёртую, непоколебимую фигуру. Сердце Ясны дрожало где-то в горле. От гнетущей беспомощности хотелось кричать, бежать, стучать по стеклянным окнам. Но она не могла даже звука выжать из себя. Пока он не сделал ещё один шаг.

– Отойди! – вырвалось из неё, наконец, она толкнула его в грудь.

– Ах так, Яснушка? – он прошипел, обнажая в мерзкой улыбке белые зубы. – Отойти, да? Ты кто тут вообще такая, чтобы мне так говорить? Приживалка временная. Диковинка нашей зверюшки. Не ровен час, как он сожрет тебя. Одумайся, голубушка, не вороти нос от лучшего исхода, который ждет тебя в этих стенах. Будь покладистой, расслабься.

Ясна замерла. Мысли путались, в ушах звенело. Она окинула взглядом – до лопаты, до тяпки, да вообще до любого мало-мальски толкового инструмента, который мог бы стать ей подспорьем в защите, было слишком далеко. Лишь хрупкие мелкие горшки с её беспомощными ростками стояли в шаговой близости. Только что она сможет с ними сделать? Оцарапать его макушку?

– Ну же, скажи, только честно, зачем такой трофейчик нашему рогатому? Что ты в замке забыла, а? Яснушка милая, не молчи так. Пора бы и правду сказать, я же твой друг. И не лги мне, голубка, ведь я смотрю в твои глаза и сразу всё замечу. А ты взглянешь на меня, м? Посмотри. Или будешь только на свое огромное чудовище глазеть?

– Не он здесь чудовище… – вдруг произнесла она, сама не зная, откуда взялась смелость дать отпор. Эти слова рвались наружу, подгоняемые адреналином и жгучей обидой за другого. – Это существо в десять раз человечнее тебя! Он даёт тебе работу, кров, платит! Вы все здесь живы, здоровы, да вам даже не на что жаловаться! А ты… Ты вот так ему благодарен за это? Готов вылить ушат помоев за спиной при подходящем случае? В отличие от тебя, он хотя бы не лицемерный паразит.

Глаза Гордея сузились до щелочек. Казалось, её слова попали точно в цель. Он отступил на шаг. Его смуглое лицо исказила гримаса чистой ненависти и презрения.

– Значит, паразит? – он хрипло рассмеялся и с размаху ударил кулаком по стенке стеллажа. Стоявший на краю полки глиняный горшок подпрыгнул и с грохотом разбился о каменный пол, рассыпав комья рыхлой земли. Ясна крепко зажмурилась, сжав влажными ладонями свои локти. – Жалкая ты девка, да оглянись вокруг! Ты сидишь в замке урода! Монстра! Ты вообще понимаешь, насколько это тупо – защищать его? Почему-то твой благородный гад не бежит тебя выручать, а? Сидит, небось, в своих подвалах и сокрушается о жизни, такой несчастной и безбедной, полной роскоши и слугами… Ясна, да ты такая же чокнутая уродка, как и он, – процедил он сквозь зубы. – Ведьма с сединой! Хотел пригреть тебя из жалости, по-доброму, как интересный миловидный экземпляр, а ты…

Он продолжал что-то несвязное говорить себе под нос, двигаясь на неё. Его руки потянулись, чтобы схватить, прижать добычу. Ясна металась между ним и стеклянной стеной, тело сковывал парализующий страх. Внутри всё тряслось, кричало, но голос не слушался. Она мысленно, отчаянно повторяла одно: «Прошу. Кто-нибудь, придите. Молю…»

И кто-нибудь пришел.

Дверь в оранжерею с грохотом сорвалась с петель и ударилась о пол. В проёме, затмевая собой солнце, стоял он. Чудовище.

Не просто хозяин замка. Не тот интересный собеседник. И не тот, кто приносил платки под дверь, спорил о растениях. Это было воплощение первобытной ярости. Вся его громада напряглась, густая шерсть на загривке ощетинилась, выделяя могучую мускулатуру плеч. Пугающе человечные, полные огня глаза были прикованы к Гордею. Из раскрытой пасти, сквозь кинжалы-клыки, вырвался рёв. Не рык, не крик – а тот самый звук, от которого стыла кровь в жилах и цепенели мышцы. Глухой, низкий рёв разъярённого безжалостного хищника.

Гордей, ещё секунду назад такой наглый и упёртый, опешил. С его лица разом схлынула кровь, глаза остекленели от животного ужаса. Он отшатнулся, споткнулся о разбитый горшок и тяжело грохнулся на заляпанный грязью кафель.

– Не… не трогай! – захрипел он, пятясь по земле прочь. – Отстань! Забирай её! Жри девку свою, зверь, жри, меня не трогай!

Чудовище сделал шаг вперёд. Каменные плиты содрогнулись под его тяжестью. Он не смотрел на Ясну, лишь на Гордея. Каждый выдох был похож на шипение раскалённого железа, опущенного в воду, каждый вдох обнажал ряд острых хищных клыков.

– Ты! Исчезни, – прорычал он. Голос словно вырвался из глубины тьмы, такой низкий, густой, что внутри всё сжалось и тяжёлым грузом рухнуло в пятки. – Собрался и пошёл вон. Сейчас. Чтобы духу твоего не было. Если я увижу тебя здесь снова…

Он не договорил. Лишь издал ещё один короткий, отрывистый рык, от которого задрожали стёкла. Этого было достаточно. Гордей неуклюже вскочил на ноги и, не разбирая дороги, пустился наутек, исчезнув в бездверном проёме. Из сада ещё несколько секунд доносился его панический, удаляющийся топот под надломленный вой.

В оранжерее воцарилась оглушительная тишина, разрываемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием Чудовища. Ясна, всё ещё прижавшись к стеллажу, медленно сползла на пол. Колени подкосились, не в силах более сопротивляться страху. Она сидела среди осколков и чернозема, вся дрожа, без возможности отвести взгляд от огромной, ужасающей чёрной фигуры, что спасла её и… напугала до тошноты, до полусмерти. Она медленно, завороженно обхватила колени руками и замерла. Перед глазами стояло два образа, накладываясь друг на друга и разрывая сознание на части: оскал Гордея, искажённый низменной злобой, мерзким желанием и… душераздирающий яростный рёв. Всесокрушающий, первобытный ужас, что ворвался в стеклянное убежище.

Он спас её. Он пришёл. Но как он это сделал!.. Та ярость, что от него исходила, парализовала всё изнутри. Это не был человек в шкуре зверя. О нет! Это было самое что ни на есть Чудовище. Монстр! А что самое жуткое – он как-то ощутил ее мольбу, прочёл её мысли. Услышал тот беззвучный крик, что давился в горле… И от одного этого осознания тошнота подкатила к горлу.

Как каменное изваяние, он продолжал стоять у входа, медленно повернувшись к ней. Янтарные глаза, ещё полные отблесков звериной ярости, встретились с её взглядом. Ясна инстинктивно отпрянула, ударившись затылком о стеллаж. И он словно опомнился, встряхнул головой и принялся медленно приглаживать лапой шерсть на загривке.

– Ты… – его голос сорвался на низкий, хриплый бас. – Цела?

Она не ответила. Не могла. Ясна лишь сжималась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Словно она могла превратиться в мелкую букашку, до которой вновь никому не будет дела, и уползти в свой тихий закуток.

Чудовище сделал несколько шагов назад, выделяя ей пространство.

– Я… не хотел пугать тебя, – говорил он, но слова давались ему ощутимо непросто. – Но он… Я чувствовал его намерения… И твой страх.

Чувствовал. Не «услышал», не «увидел». Он почувствовал. Вот так. Значит, каким-то образом он все-таки погружается в чужие головы…

– Я не просила, чтобы ты… чтобы вы вот так… – дрожа всем телом, выдавила она наконец, и собственный голос показался ей чужим, тонким и надтреснутым. – Это было… ужасно.

Он замер. Совсем растерявшись.

– Нет, – твёрдо ответил он. – Ты просила. Я… чётко чуял.

Объяснение ничуть не помогло скрасить ситуацию. Такое странное, неправильное, оно нелепо повисло в воздухе.

Ясна вдруг почувствовала дикую, всепоглощающую усталость и жалость к себе. Слёзы, которых не было во время нападения или рева, теперь подступили. Она встала, не глядя на него, и, шатаясь, как сонная муха, побрела к выходу. Ей нужно было бежать. От всей этой несуразной каши из страха, благодарности, мрака и стыда, бушевавшей у неё внутри.

***

В этот вечер она не пришла на ужин. Впервые. Правила, договорённости – всё это померкло перед непреодолимым желанием спрятаться, исчезнуть. Ясна заперлась в своей светлице, растерянно метаясь по ней, бесцельно перебирая вещи в попытке загнать обратно разбредающиеся мысли. Она пыталась перечитать травник, но буквы расплывались. Она смотрела в окно, но не видела сада – лишь искажённое мерзким желанием лицо Гордея и горящие яростью глаза Чудовища.

За этой суетой Ясна не сразу услышала шаги в коридорах, раздался стук в дверь. Не громкий, не сердитый. Тихий, почти робкий. Она остановилась у окна, сердце заколотилось шустрой дробью.

– Ясна? – донёсся из-за двери голос хозяина замка. Низкий, спокойный. – Ты не спишь… Я знаю.

Она молчала, сжав ладонями подол платья.

– Я пришёл… извиниться, – он глубоко вздохнул, подбирая слова. – Не за то, что вмешался. Скорее, за то, как это сделал. Я не хотел пугать тебя. Это было… неизящно.

Неизящно!.. Это слово, такое странное, такое неуместное, отчего-то подействовало на неё сильнее красноречивых объяснений. Она медленно подошла к двери, и мысли начали возвращаться на свои места.

– Как ты… вы узнали? – прошептала она в щель между дверью и косяком. – Я не кричала. Отвечайте!

За дверью послышался тяжёлый вздох.

– Да не играй ты в эти формальности, кому они здесь нужны? Этикету? Дворянству? Кому еще?.. – сделав паузу, он продолжил: – Я не читаю мысли. Я скорее чувствую их. Сильные эмоции – страх, боль, ярость. Для меня они как яркий свет во мгле. Не могу не заметить.

Ясна закрыла глаза. Всё внутри крутилось шустрым вихрем. Как странно не иметь власти даже над собственным чувством страха. Стать неконтролируемым писком в ушах. И он ведь услышал ее. Откликнулся на зов…

– Меня… меня не было на ужине, – сказала она, сама не зная зачем. – Я не смогла прийти после всего.

– Это было ожидаемо, я не рассчитывал на другое, – последовал немедленный твёрдый ответ. – Ясна, ты поступила мудро, не давая ему отпор. Я чую твое чувство вины, сожаление и настоящую бурю в сердце… Не надо. Лезть на рожон было бы глупо. Он сильнее. Гораздо! А если бы даже я не успел, кто знает, может, твоя смекалка выдала бы тебе что-то эдакое… В любом случае, не каждую проблему стоит решать кулаками, и это правильно.

Его аргументы заставили внутри что-то щелкнуть. Словно чугунный замок, висевший у нее на шее, тягостно перекрывающий дыхание, неожиданно упал. Ясна слышала, как хозяин замка опустился на пол, опираясь рогатой головой о белоснежную дверь.

– Спасибо, кстати, – вдруг сказал он, и голос его прозвучал тише. – За то, что сказала ему… То, что сказала.

Ясна вспомнила свои слова: «Он в десять раз человечнее тебя». Ей стало жарко от стыда и смущения.

– Я… Я просто…

– Обычно я защищаю кого-то от себя, не наоборот, – перебил он её, и в его тоне послышалась та самая, редкая, неуклюжая уязвимость.

Он попытался шутить. Получилось горько. Ясна не выдержала и нервно ухмыльнулась. Улыбка перешла в лёгкий смешок, а потом и вовсе сорвалась в слёзы облегчения. Всё напряжение последних часов вышло наружу.

Он молчал, но не уходил.

Когда она утихла, он вновь заговорил, мягко, почти нерешительно.

– Ясна?

– Да?

– Ты зовешь меня «чудовище» и «хозяин замка». Что, в общем-то, справедливо. Но… если захочешь, можешь звать меня Мирон. Меня так зовут… Звали.

Она замерла. Имя. Оно было таким обычным, простое человеческое имя. И само наличие такого простого имени разбивало образ бездушного монстра на тысячи осколков, а на его месте возникал кто-то одинокий и бесконечно вымотанный.

– Хорошо, – ответила она. – Доброй ночи. Мирон.

За дверью наступила тишина. Затем послышался лёгкий скрежет – он, должно быть, встал с пола и отошел от светлицы.

– Спи спокойно.

Его шаги тихо исчезли в коридоре. Ясна осталась стоять у двери, слушая, как бьётся её собственное сердце. Страх отступил, оставив после себя странное, щемящее чувство от запоздалого знакомства. Такая мелочь. Всего лишь имя! Личная история, которую так уверенно рассказывают при встрече совершенно чужие друг другу люди. Да так смело и бойко, словно это не было самым первым словом каждой любящей матери, пустившей в свет свое дитя. Но сейчас это «всего лишь имя» совершенно точно казалось чем-то большим, что ломало стены и крушило правила игры.

В конце дня она еще долго ворочалась в постели, покамест тяжёлый, нервный сон не сморил её. Спалось вначале крепко, сладко, ровно до той поры, пока резкий звук не разбудил ее.

Не скрип половиц, не птичий крик за окном. Это был жуткий стон. Полный такой боли, что у неё внутри всё сжалось. А затем – глухой, тяжёлый удар. Будто нечто громоздкое бессильно рухнуло на пол. Звук шёл со стороны восточного крыла, где была та самая тёмная, исцарапанная когтями дверь.

А следом – ничего. Абсолютная пустая тишина.

Ясна замерла, вслушиваясь. Все мысли о нападении Гордея, о животном страхе и даже о благодарности разом улетучились, сменившись новыми, острыми и жгучими вопросами. «Что с ним случилось? Это последствия ярости или, быть может, он ранен, болен? Что же с ним сейчас творится и почему вообще Мирон однажды стал… Чудовищем?»