Декабрь

Зима неслышно подступила к стенам замка, застудив всю округу сизым ветром. Первый снег, скромный, но уверенный, укрывал черную землю тонким полотном. Ясна проснулась еще во мраке, когда за окном царила кромешная темень, а дворовые петушки лишь готовились возвестить рассвет.

Она лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, чей нетерпеливый, быстрый ритм наполнял всю светлицу. Осталось пару часов. И они поедут в город. Сегодня. Предвкушение было подобно глотку ледяного, пьянящего воздуха после жаркой бани – пугающим и долгожданным одновременно. Ясна встала с перины, и теплый пар вырвался из легких белым облаком. Закутавшись в кафтан, она подошла к окну. Стекло было ледяным, расписанным витыми узорами морозца. А там, в предрассветной мгле, медленно кружились одинокие ленивые снежинки. Замок спал, но его сон был чутким – где-то в глубине коридоров уже слышались приглушенные шаги, шепотки прислуги, начинавшей свой день. Понемногу разрасталась суета.

Ясна двинулась от окна, зажигая свечу. Свет затанцевал на стенах, выхватывая из тьмы знакомые очертания светлицы. Одеваться нужно было тепло и удобно – впереди дорога верхом. Нашлось теплое платье со штанами из куфара на мужской крой, льняной платок, сверху – шерстяной вишневого цвета, плотный плащ и те самые белые варежки с вышитой рябинкой. Всего найденного скарба казалось маловато. Проведя пальцами по мягкой вязи платка, а после касаясь расшитой манжеты варежек, в груди стало теплее.

По спине пробежали мурашки, не имевшие ничего общего с морозцем. «Душа моя»… Слова, оброненные им вчера сквозь дверь, висели в воздухе ее комнаты, наполняя его сладким, тревожным образом. Что ж это было? Порыв? Оговорка? Или, может, что-то другое? Ясна не знала наверняка, но и без четкой правды внутри все сжималось в тугой, болезненный и одновременно нежный комок.

В коридоре послышались шаги – не суетливые, а ровные, с той самой мерной поступью, что отдавалась в ее мыслях глухим эхом. Они замерли прямо у ее двери. Сердце Ясны рванулось вперед, опережая разум.

– Ясна, доброе утро. Ты готова? – его голос прозвучал сквозь дубовую панель чуть приглушенно, но с привычной ему деловой прямотой.

Она, не раздумывая, потянула на себя дверную ручку, распахнув створку так резко, что та едва не хлопнула о косяк. Ясна замерла, оказавшись с ним столь непривычно близко. Мирон отступил на полшага, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, стертое в следующее же мгновение. Он быстро окинул ее взглядом с головы до ног, и легкая, почти невидимая тень пробежала в его глазах.

– Доброе утро, – повторил он уже ровнее, тише, в уголках его губ дрогнула сдержанная улыбка. Взгляд скользнул по ее плащу, варежкам, платкам. – Хм, ты уверена, что поедешь так?

Вопрос застал ее врасплох. Внутри все сжалось от внезапной неуверенности. Неужели она сделала что-то не так? Оделась неподобающе? Но гордость, верная спутница, заставила выпрямить спину, притворяясь, что щеки не кусает робким румянцем.

– Да, разве что-то не так? – парировала она, стараясь, чтобы голос не выдал дрожи. – Я надела то, что нашла в своих шкафах. Хозяин замка, видимо, не предполагал, что его гостья захочет покидать эти стены зимой.

– Хозяин замка был беден на ум, – Мирон вновь посмотрел на нее, на этот раз пристальнее, и та самая складочка между бровей стала четче. – Пойдем со мной, – сказал он, уже поворачиваясь. Его тон был лишен упрёка, скорее практичен. – Подберем тебе тулуп прочнее. И заодно сверимся с картой маршрута перед дорожкой.

Он вел ее по коридорам, мимо потемневших зеркал и портретов, к знакомой мрачной, истерзанной шрамами двери. Он достал с пояса ключ, тяжелый и витиеватый, и с глухим щелчком отпер замок.

– Не бойся, проходи, – произнес он, толкая дверь.

Ясна переступила порог и замерла. Светлица Мирона была полной противоположностью пышным, безжизненным залам замка. Здесь царил аскетичный, почти монашеский порядок. Воздух пах дубовой корой, свечным воском, пергаментом и чем-то терпким, как иногда пахло в мастерской. Строгий рабочий стол укрывали записи, схемы, карты, испещренные точными линиями и стрелками. На полках, вместо безделушек, стояли странные механизмы, деревянные прототипы, небольшие склянки с порошками и жидкостями.

Ее взгляд скользнул по стенам, и сердце сжалось. Сперва она заметила маленький писанный маслом портрет, совсем как из галереи, того же мастера. Это были его родители. Белокурая мать и отец с тяжелым взглядом. Но эта находка тронула ее не меньше, чем местные стены. Здесь, в его личных покоях, следы прошлого были столь яркими и явными, как нигде больше. Глубокие борозды на темных деревянных панелях, содранная краска на косяках, зазубрины на массивной спинке кровати – всё говорило о годах отчаяния, боли и ярости, запертой в четырех стенах. Но шрамы не пугали. Они вызывали лишь трогательную, горькую тоску. Это была летопись его борьбы.

Он подвел ее к большому куфару и распахнул крышку.

– Вот, выбирай, – он достал несколько длинных плотных тулупов из мягкой дубленой овчины, с капюшонами. – Наденешь вместо плаща и точно не замёрзнешь в пути.

Пока она смотрела тулупы, он отошел к столу и развернул на нем большой, пожелтевший лист пергамента с нанесенными тонкими линиями дорог и холмов.

Ясна сбросила плащ и накинула самый светлый тулуп на плечи, ее тотчас же окутало знакомое, сбивающее с толку облако запаха. Терпкий, сложный, вызывающий дрожь по телу. Она на мгновение закрыла глаза, тайком вдыхая этот аромат, пряча свое тихое наслаждение.

А после ее взгляд упал на стол. Рядом с картой лежала раскрытая книжечка в простом кожаном переплете. Почерк Мирона. А строки, что виднелись отсюда… Она сделала шаг ближе, не веря своим глазам. Это был ее травник. Вернее, видимо, его черновая версия. Здесь не было рисунков или схем, только заметки и аккуратно добавленные на полях пометки – уточнения, вопросы, стрелки и правки. Он переписал травник сперва сюда, и лишь затем, уточнив и дополнив, – в тот красивый, подаренный ей экземпляр.

Рядом с книжечкой лежал засушенный цветок. Червонец. Его лепестки, когда-то алеющие, как кровь, поблекли до темно-бордового, почти черного оттенка, но их форма, хрупкая и совершенная, была совершенна. Под светом канделябра лепестки мерцали, как тысячи крошечных звезд, как хрупкий иней ранним утром. Он лежал здесь, на самом видном месте, рядом с частичкой ее мира, как самая ценная реликвия в этом строгом порядке его покоев.

В горле у Ясны встал ком. Она подняла взгляд и встретилась с глазами Мирона. Он видел, что она заметила. Видел ее замешательство, ее потрясение. Но ничего не сказал. Лишь опустил взгляд на карту, и его лицо озарилось отблеском свечи, подчеркивая новые смешливые морщинки у глаз.

– Ну что, Ясна? – его голос прозвучал тихо, нарушая тишину. – Готова выезжать в город?

Он подождал, пока она подойдет к столу, и указал длинным, исчерченным белыми шрамами пальцем на извилистую линию, уходящую от обозначенного замка.

– Смотри. Мы двинемся по этой дороге. Здесь, – он коснулся другого участка, – лес подступает вплотную, путь сужается. Там, скорее всего, снега больше, а под ним могут таиться высокие корни. И вот здесь спуск, довольно крутой. Справишься?

– Да, – ответила Ясна, и голос ее прозвучал чуть хрипло от нахлынувших чувств. Она смотрела на его руку, на уверенные линии карты, но внутренним взором все еще видела тот засушенный цветок и аккуратные строки травника. – Да, конечно.

Он кивнул, свернул карту.

– Тогда поторопимся. Экипаж уже должен быть готов.

На выходе из замка их встретил пронизывающий ветер, закручивающий вихрями колкий снежок. Ясна куталась в его тулуп, наполняя легкие теплым знакомым запахом, ставшим теперь и ее личной защитой. У подножия крыльца ждали кони – резвые, горячие, дышащие густыми клубами пара. Рядом с ними, неподвижные и суровые, стояли трое всадников в плотных кожухах, с луками за спинами и саблями у пояса.

Мирон коротко, сдержанно и четко представил их

– Ефим, Петр и Клим. Это наша охрана. Будут весь путь рядом, для безопасности, разумеется.

Ясна кивнула, чуть испуганно одарив каждого коротким взглядом. Лица у всех троих были обветренные, жесткие, с густой щетиной и внимательными, оценивающими глазами. Они молча склонили головы в почтительном поклоне. «Охрана, безопасность – хочется верить, что это лишь так, для спокойствия, а в пути всё обойдется».

Пока конюх помогал Ясне подняться в седло, она подмечала, как Мирон отдает краткие последние распоряжения своему помощнику. Он сидел верхом, склонив голову; ветер трепал светлые волосы, выбивавшиеся из-под шапки. В его позе читалась не просто власть, а уверенная, тяжелая ноша ответственности за замок, за город и теперь за нее.

Наконец все были готовы. Мирон чуть дернул за поводья, и его конь, мощный вороной жеребец, беспокойно переступил с ноги на ногу, чувствуя уверенную руку хозяина. Он двинулся первым, задавая направление. Ясна последовала за ним, поймав ритм своего более покладистого скакуна. Сзади, замыкая, ехал Клим, а двое других воинов заняли позиции по флангам.

Они выехали за железные ворота, оставив позади знакомый, давящий своим постоянством мир замка. Дорога, укатанная снегом, вела их через застывший лес. Воздух был холодным и острым, словно лезвия ножей, но в груди у Ясны пылал жар. Она слышала лишь дробный перестук копыт, свист ветра в ушах и собственное учащённое дыхание.

Мирон ехал чуть впереди, его спина в теплом тулупе, такая прямая и надежная, была точно ярким огоньком в этом белесом безмолвии. Время от времени он замедлялся, равняясь, и тогда его быстрый оценивающий взгляд скользил по ней, проверяя, всё ли в порядке, держится ли крепко. Он не произносил ни слова, но в этой молчаливой заботе ощущалось столько тепла, что речи были бы излишни.

Вот он в очередной раз обернулся, его глаза, голубые и пронзительные даже в зимнем мареве, встретились с ее взглядом.

– Держись ближе, – коротко бросил он. – Здесь тропа разбита. Скоро будем подъезжать.

Она кивнула, чувствуя, как странное спокойствие наполняет ее. Да, вокруг был незнакомый, а оттого волнующий мир. Да, их ждал заезд в город, полный, как она знала, недоверия и страха людей. Но здесь, сейчас, в ритме топота скакунов, в кратких взглядах Мирона, в запахе его плаща, который окутывал ее, была крепкая и надежная безопасность. Он был ее щитом. И, наблюдая, как он уверенно ведет их сквозь заснеженную чащу, Ясна понимала – с ним нечего бояться.

Спускаясь по склону холма, Ясна замерла в седле, завороженная. Город, раскинувшийся внизу, казался ей иным миром, живой иллюстрацией к одной из тех книг, что пылились в замковой библиотеке. Он был огромен, шумен и невероятно сложен.

После однообразных пейзажей леса и уединения замка это буйство жизни и красок било в глаза. Среди привычных деревянных срубов, дымок от которых поднимался ровными столбами в морозный воздух, высились строения – белокаменные, как сливки, и бурые, из потемневшего от времени камня. Они стояли прочно, основательно, словно вросли в землю на века. В таких домах люди оседали поколениями, приезжая за лучшей, насыщенной жизнью из сел и деревень. И от каждой крепкой, могучей постройки веяло своей глубокой историей.

Город был обнесен высокой крепостью, частично каменной, частично сделанной из сруба, рассеченной внушительными воротами, над которыми возвышалась сторожевая башня. Но больше всего ее поразили церкви! Не одна, а несколько, с луковками глав, сиявших на бледном зимнем солнце матовым серебром, нежной синевой и темной позолотой. Колокольный перезвон, густой и завораживающий, плыл над городом, смешиваясь с гомоном площади и скрипом полозьев.

«Неужели люди живут среди всей этой красоты… каждый день?» – пронеслось в голове, и она на миг представила себя не гостьей, а жительницей одного из этих резных теремов с причудливыми коньками на крышах.

Они въехали в ворота, и мир сузился до улочек, мощенных крупным булыжником. Воздух загустел от запахов дыма, конского навоза, свежего хлеба из ближайшей пекарни и чего-то терпкого, хмельного. Ясна жадно всматривалась в детали: вот женщина в цветастой поневе и расшитом кожухе вывесила на забор выбивать ковер, вот два мальчишки с криком гоняли по обледеневшей луже плоскую корягу, вот старик-ремесленник в плотном армяке прямо на улице чинил лохань, умелыми движениями постукивая инструментом.

Но очень скоро восхищение сменилось тревожной щемящей нотой. Она стала замечать взгляды. Сперва редкие, украдкой брошенные из-за ставен или угла избы. Затем народ посматривал всё чаще, наглее. Люди замирали, завидев их маленький экипаж. Кто-то крестился в испуге. Кто-то, проходя мимо, суеверно плевал себе под ноги, бормоча что-то невнятное. Чей-то ребенок, уставившись на Мирона широкими глазами, громко расплакался и спрятался в складках мамкиной юбки.

Обрывки фраз долетали до нее, жесткие и колючие:

«…глянь, это же он… Вон, уродец это, со шрамами…»

«…а там девка его, ведьма… Прячет седую метку под платками… Не смотри так, а то хворь нашлет…»

«…Волколак проклятый, зачем явился, несчастья нагонит…»

Ясна съежилась, почувствовав, как жар стыда и обиды разливается по щекам. Ее пальцы в мягчайших варежках с вышитой рябиновой ветвью тут же сжали поводья крепче. Она украдкой взглянула на Мирона.

Он ехал в седле прямо и неподвижно. Лицо его было невозмутимо, почти бесстрастно, уверенно, лишь крепко сжатая челюсть выдавала внутреннее напряжение. Он не опускал головы, не отворачивался. Вместо этого повернулся к ней и заговорил – нарочито громко и спокойно, перекрывая шепот и враждебное шушуканье.

– Смотри, Ясна, вот там на развилке две дороги, – его голос прозвучал удивительно ровно, лишь чуть более строгим, чем обычно. – Правая ведет к Гончарному ряду. Мастера местные – легендарные умельцы! К ним в ученики съезжаются лучшие таланты со всей округи. А левая – на центральную площадь. Туда мы как раз направляемся.

Он рассказывал как ученый, повествуя об истории построек, указывая на особенности архитектурных решений, показывая ей местные улочки. Пусть он и бывал здесь редко, но в каждом жесте чувствовалась его любовь и забота об этом городе. Он рассказывал ей обо всех ремесленных лавках, кивал знакомым купцам, которые, смущенно кряхтя, снимали перед ним шапки, в то время как в их глазах читалась та же смесь неприязни и уважения. И его ровный, почти будничный тон, это показное спокойствие вопреки осуждающим и испуганным сплетням горожан были таким пронзительным актом мужества, что у Ясны сжалось сердце. Она знала, что жест предназначался не столько горожанам – ради них он вряд ли стал бы так громко описывать все вокруг. Он поступал так ради нее, чтобы успокоить, чтобы пересуды сплетников ее не задевали.

И страх действительно отступил, сменившись горячей гордостью за него, жалостью к жестокой судьбе и желанием быть рядом, защитить от косых взглядов так же, как сейчас поступал он. Не думая, совершенно случайно, она пришпорила своего коня, подъехав к нему так близко, что их колени почти соприкоснулись. Вот так было лучше, просто ощущать рядом свою крепость, своего верного союзника.

Они выехали на просторную площадь, запруженную народом. Здесь, в эпицентре городской жизни, напряжение кратно возросло. На экипаж оборачивались, на них открыто показывали пальцами. Но теперь внутри Ясны что-то щелкнуло. Она смотрела на людей не испуганно, а с вызовом. Пусть смотрят. Если хотят – пусть шепчутся. Можно судить людей сколь угодно, но в чем смысл, если вы не зрите в душу? Только там есть шанс подсмотреть истину. Они не знают ни ее, ни Мирона. Не знают, какое сердце бьется под этой строгой одеждой и переплетением бледных шрамов.

Мирон, словно вовсе ничего такого не замечая, указал на массивное здание с вывеской, изображавшей горшочек с виточками пара.

– Вот трактир «Сивы Вандроуник», вполне приличное место. Я тебя проведу сюда греться, пока буду решать свои вопросы. Но сперва – самое интересное.

Экипаж спешился, они привязали жеребцов у коновязи. Мирон коротко бросил распоряжение охране, и те, кивнув, растворились в толпе, продолжая держать ситуацию под незримым контролем.

– Мы пойдем на ярмарку, – сказал он Ясне, и в уголках его глаз заплясали радостные лучики, пробиваясь сквозь маску серьезности. – Покажу тебе, ради чего стоит заезжать сюда даже в такой мороз.

Ярмарка оказалась шумным, пестрым и дурманящим местом. Дети с визгом носились между прилавками, торговцы наперебой зазывали покупателей, слышался смех, обрывки песен и звон серебра. Ясна на мгновение растерялась, ослепленная этой суматохой.

Мирон же, казалось, преобразился. Его плечи расправились, походка стала увереннее. Он кивал знакомым, бросал монеты в шапку бродягам и музыкантам, игравшим на дудках, и на его лице наконец появилась легкая улыбка.

– Смотри, – он едва коснулся ее плеча краем своей кожаной перчатки, чтобы обратить внимание на прилавок, уставленный диковинными деревянными механизмами. – Работы местных умельцев. Там шкафчик стоит, видишь? В нем не менее двадцати секретных замков и ящиков. Надо что-то такое дома повторить, парочку из них… А вот там приспособление для готовки сыра, любопытное, не правда ли?

Он что-то спросил у столяра, и они тут же погрузились в техническую дискуссию о рабочих рубанках и тонкостях обработки различных древесных пород. Ясна смотрела на него, зачарованная. Вот он, настоящий Мирон – не затворник, не чудовище, а пытливый ум, горевший страстью к знанию и мастерству.

Они прошли мимо рядов с валенками, кожухами, армяками, плетёными корзинами и глиняной посудой. Ясна задержалась у прилавка, где две девицы продавали невероятной красоты вырезанные из бумаги узоры – тонкие ажурные вытинанки, не хуже морозных картин, что утром нарисовались в окнах.

И тут ее взгляд упал на бабульку. Эта пожилая рукодельница, что связала ее варежки, сидела на колодке и мягко, с хрипотцой, зазывала прохожих. Ясна, не раздумывая, подошла к ней, протянув руки в теплых белоснежных обновках.

– Здравствуйте! Это же ваша работа? Спасибо вам большое, – сказала она просто, с большой щемящей сердце радостью. – Ваши варежки очень теплые, мягкие, а эта вышивка…

Бабулька подняла на нее взгляд, и ее сморщенное лицо исказила гримаса. Она брезгливо отвернулась, затем нахмурилась, уставившись на свою же работу на руках Ясны.

– Тьфу ты, ведьма замковая… – пробормотала она и, помолчав, нехотя, наигранно добавила: – Носи, деточка, носи.

Ясна отступила, словно ее окатили студеной водой. Даже плата, щедро выплаченная Мироном за работу, не смягчила этот яд… Она почувствовала, как внутри стало тошно и горько. Но сразу же рядом возник Мирон, уже закончивший беседу с кузнецом – могучим бородачом, с которым они только что по-деловому пожали руки.

– Да брось, – тихо сказал он ей, заметив растерянный вид. И твердо добавил: – Не вини их за веру в глупые сказки. Наше дело – жить вопреки, зная правду. Не давай слабину, не здесь, – он взглянул ей прямо в глаза и ухмыльнулся, – иначе они усомнятся, что ты на самом деле жутко опасная ведьма, зачаровавшая бедолагу дворянина.

– Еще слово, и ты у меня попляшешь! Зубром, – шутливо парировала она, и Мирон чуть смущенно усмехнулся в ответ.

И он повёл её дальше, к лавке пекаря, откуда исходил такой соблазнительный дух румяного хлеба.

Воздух вокруг пекарни был густым и сладким, пахнущим закваской, топленым маслом и медом. Этот виток домашних ароматов казался мирком, совершенно отдельным от остальной малодружелюбной площади. Пекарь, дородный мужчина с лицом, порозовевшим от жара печи, увидев Мирона, расплылся в широкой искренней улыбке.

– Ваша светлость! Как я рад! – Он вытер руки о запыленный фартук и широким жестом указал на прилавок, заваленный румяными караваями, плюшками, закрученными в причудливые узоры, и ароматными витушками, блестевших на зимнем солнце. – Только из печки, во, сами изволите видеть! И баранки есть, но они в ящике в подсобке ждуть.

Мирон кивнул, и Ясна заметила в его лице ту самую мальчишескую, озорную улыбку, что появлялась, когда он рассказывал о своих механизмах.

– Давай так поступим, Игнат, – сказал он, озираясь вокруг. – Вижу, к прилавку народ подходит. Так что на этот раз заверни нам скромно. Дюжину баранок, плюшек с маком столько же и пару караваев. – Одергивая перчатку, Мирон достал мешочек монет и продолжил: – Угости всех, кто сейчас в очереди стоит. За мой счет.

Пекарь засуетился, его глаза заблестели еще ярче. Ясна наблюдала, как Мирон, не глядя, отсчитал монеты, щедро, за всю готовую выпечку разом. А следом протянул ей одну из свежих баранок, еще теплую, хрустящую.

– Вот, пробуй. О них я тогда рассказывал.

Она заткнула варежки за пояс тулупа и осторожно взяла баранку, ощущая под пальцами легкое тепло. Сладкий вкус, тающий на языке, был таким простым и понятным, мягким и нежным. Ясна откусила еще и еще раз, подмечая, как Мирон неотрывно наблюдает за процессом. Невольно она задумалась, как же приятно видеть его таким. Радостным, на своем месте, с горящими глазами.

Они медленно шли по ярмарке, и он, наклонившись к ней, комментировал товары, делился забавными историями о том или ином мастере. Ясна слушала, кивала. Она ловила на себе взгляды любопытства, осуждения, но сейчас они отскакивали от нее, не задевая. Всё это казалось такой незначительной мелочью, проходящим мгновением, пока она чувствовала звук его голоса рядом.

Именно в этот миг хрупкой гармонии он остановился и повернулся к ней. Легкая тень скользнула по его лицу, возвращая ему черты собранного, делового человека.

– Что ж, пожалуй, пора, – сказал он тише. – Мне нужно отлучиться, обсудить вопросы земельные. Клим отведет тебя в трактир, погрейся пока там. Через полтора часа подходи на площадь. Встретимся здесь же.

Он вынул из кармана свои часы – те самые, золоченые, что когда-то отсчитывали минуты до ее возвращения из деревни. Минуты, что закончились обманом, болью и кровью. Холодный металл блеснул на солнце, и Ясну на мгновение пронзила вся мука воспоминания. Она видела его тогда, израненного, едва живого зверя…

Мирон мягко закрыл крышку часов, взялся за цепочку и протянул их ей.

– Не волнуйся, – его голос прозвучал твердо. – Я их отладил, ходят точно. До встречи в три на площади.

Они обменялись взглядами – долгими, полными беззвучного понимания. Затем Мирон кивнул, развернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе. Ясна смотрела ему вслед, а после, почувствовав на себе чье-то внимание, обернулась. В нескольких шагах от нее, неприметно прислонившись к стене дома, стоял Клим. Он едва заметно кивнул ей в ответ. Ее охрана. Он и здесь все продумал.

Трактир «Сивый Вандроуник» встретил ее гулом голосов и посуды, запахом кислого кваса, браги и пахучего жареного мяса. Ясна села на лавку у окна, чтобы наблюдать за народом улиц. Клим присел за соседний стол, продолжая тихий дозор. К ним тут же подошла служанка, поставив глиняные миски с дымящейся похлебкой и по ломтю черного хлеба. Ясна поблагодарила, а Клим всучил девице пару монет, объяснив, что это плата за оба столика. Похлебка была густой, ароматной, Ясна тут же вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Но, несмотря на голод, всё ее существо было напряжено в ожидании.

В этот момент прозвучал до боли знакомый голос, от которого по спине пробежал омерзительно липкий холодок.

– Эй, голубушка, ты? Правда, что ли?

Она медленно подняла голову. В проходе меж столов стоял Гордей. Он расплывался всё той же масляной, самодовольной ухмылкой, но взгляд изменился, не в добрую сторону. Краем глаза Ясна засекла, как Клим напрягся, положив руку на рукоять кинжала за поясом. Она не одна. Это хорошо.

– Неужто наш зверь выпустил свою драгоценную девочку погулять? – протянул Гордей, делая шаг ближе. – Ах да… Ветерок из замка нашептал, что чудище вдруг стало человеком. Говорят, хозяин всё ещё знатный уродец, покрытый мерзкими шрамами по всему телу. Скажи-ка, голубушка, так ли это?

Ясна отставила миску. Она не злилась на бывшего садовника, но все его слова, эта вымученная широкая ухмылка были столь противны ей, что вытеснили любые прочие чувства.

– Здравствуй, Гордей, – сказала она ровно, глядя прямо в глаза.

Ее тон, лишенный всякого страха или смущения, явно застал его врасплох. Он на мгновение сбился, но тут же нашел новую линию атаки.

– Наверное, такая девочка с седой меткой в городе чувствует себя неуютно, – ядовито заметил он, пока взгляд скользил по волосам. – Что ж, наверное, ты с большим трудом переживаешь, что вновь стала для всех вокруг гадкой ведьмой… Хорошо, что в мороз можно носить платочек, и этот изъян никто не увидит. Жаль, что ты его здесь сняла, голубушка… Надела бы, посрамилась. А там, глядишь, на тебя какой-нибудь нормальный мужчина и клюнет.

Он подошел вплотную к ее столу, и Ясна резко встала с лавки.

– Я знаю, что это ты разгромил оранжерею, – ее голос прозвучал с такой стальной твердостью, что Гордей непроизвольно замер. – Не приближайся. Пожалеешь.

Он заметил Клима, который медленно и неуклонно двинулся к ним. Гордей сперва напряженно сглотнул, затем натянул на лицо вымученную кривую ухмылку.

– Погоди, ты думаешь, я хотел насолить тебе, голубушка? Твоими цветочками? – он фыркнул, но в его глазах мелькнула злоба. – Да мне до тебя нет никакого дела. Я даже не помню твоего имени!

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

– Но, к сожалению, ты была единственным… трофеем, который был важен этому чудищу. Ничто не могло задеть его глубже и больнее, чем дорогая, закованная в клетку пташка. Такая несчастная, трепещущая крылышками над разломанными веточками… Тебе просто повезло, что тогда в оранжерее было пусто!

Сказав это, он быстро развернулся и вышел, оставив ее стоять с бешено колотящимся сердцем. Слова Гордея сковали легкие в тугие цепи, не давая осилить хотя бы один вдох. Не из-за оскорбления – это было ожидаемо. А из-за пугающей сути его признания. Она вновь стала разменной монетой в чужой игре. Отвратительной, гадкой игре. И, что самое ужасное, Гордей добился своего. Ясна помнила ярость Мирона, его злобу, рык. Она видела, что жест попал в цель и где-то внутри ранил.

Ясна медленно опустилась на лавку. Влажные ладони крепко схватились за край юбки. Она смотрела в окно на оживленную улочку, но не видела ее. Лишь слышала обрывки разговоров вокруг, и теперь каждый взгляд, брошенный в ее сторону, каждый шепот за спиной казался частью одного большого заговора, целью которого был такой дорогой ей человек.

«Ведьмин знак… Колдунья из замка на холме…»

«Смотри, это та, что хворь навела… И того дворянина околдовала…»

Сперва эти слова заставляли ее сжиматься, она даже думала надеть обратно платок. Но теперь, сжимая в ладони холодный металл часов, Ясна чувствовала, как внутри возвращается покой. Ну и пусть говорят. Пусть думают что хотят. Их слова – всего лишь шелест листьев под ногами. Они не могли понять, что истинное чудовище иногда прячется за улыбкой и льстивыми речами, а не в клыках и прядях.

Люди всегда боятся того, чего не понимают.

Время текло непозволительно медленно. И вот, когда большая стрелка на циферблате сдвинулась к желанной отметке, Ясна поднялась с места. Она накинула тулуп Мирона, и его запах вновь окутал ее, наполняя тело предвкушением. Она была готова выйти на площадь. Стать плечом к плечу, если понадобится.

Декабрьский ветер, резкий и пронзительный, ворвался в трактирную духоту вместе с открытием двери. Они с Климом покинули заведение, но в уме всё ещё отдавалось эхо диалога: «…Ничто не могло задеть его глубже и больнее, чем дорогая, закованная в клетку пташка…»

Ясна спокойно выпрямилась, разжимая онемевшие пальцы. Взгляд упал на кривые улочки, эти резные наличники и суетливых горожан. Что за мрачный лабиринт, где за каждым углом таилась чужая, готовая к осуждению тень.

Проведя рукой по своей пряди, Ясна прикрыла голову платком. Всё детство, всю прежнюю жизнь это «клеймо» было символом изгнания. Оно заставляло ее прятаться, стыдиться, чувствовать себя уродкой, становясь местным чудищем. А сейчас, в горниле ненависти Гордея, это ощущение вдруг испарилось. Она приняла, что ни его злость, ни страх людей не могли ее также глубоко ранить, потому что она чувствовала единственно верную истину о себе.

Они подошли наконец на площадь. Мороз щипал щеки, но внутри было тепло от обретенной твердости. Разумеется, она все еще видела, как на нее косятся и слышала обрывки знакомых фраз: «…ведьма… принесет беду всем нам…». Но слова отскакивали, как горох от стен.

Ее глаза искали в толпе одну-единственную фигуру. И когда Ясна увидела его, стоящего рядом с воинами, ее сердце наполнилось странным чувством покоя. Вот теперь точно все беды нипочем.

Мирон обернулся и встретился с ней взглядом. Уголки губ дрогнули в легкой улыбке. Он перешагивал с ноги на ногу, напряженно сцепив руки за спиной. Ясна, замерев в шаге позади, видела, как натруженные, грубые лица собравшейся вокруг толпы искажались злобой и страхом.

– Вон он, гляньте! – крикнул кто-то, ткнув грязным пальцем в Мирона. – Шкуру сбросил и прискакал! Проваливай, волколак, из нашего города!

– И ведьму свою триклятую забирай! – подхватила бабка в потертом платке, суеверно переплевывая за плечо. – Вот из-за кого все наши беды! Машка вон пропала, Сережка в агонии. Это всё вы, вы!

Грубые и нелепые слова полетели в морозном воздухе, точно плевки. Ясна чувствовала, как внутри всё сковывает. Она смотрела на Мирона, на его сжатую челюсть, на напряженные, сведенные брови, на стиснутые губы. Ей хотелось вступить в спор, заткнуть им рты. Но он первым сделал шаг вперед и поднял руку, призывая к тишине так спокойно и властно, что толпа невольно отхлынула.

– Тише-тише, я вас слышу. Добрый день, – голос Мирона прозвучал ровно и громко, перекрывая ропот. – Я понимаю ваш страх. Страх – вещь простая, в особенности перед неизвестным. Ему не нужны причины, ему нужно лишь конкретное лицо. И вот оно перед вами, – он медленно обвел взглядом толпу, встречаясь глазами с самыми яростными жителями.

– Убирайся из нашего города! – выпалил коренастый мужик в кожухе. – Нечего здеся твоему поганому роду шастать! И колдунью свою забирай! Хватит несчастий на нашу голову.

– Значит, вы кричите о несчастьях. О пропавшей Машке, о больном Сережке. И ваша ярость ищет виноватого, – говорил он громко и спокойно. – Гораздо проще указать на того, кто не похож на вас, чем искать настоящую причину беды. Так ведь устроен человек, – он сделал паузу, давая словам возможность просочиться в сознание. – Но давайте на время отложим страх в сторону. И поговорим как рассудительные хозяева города, каковыми вы все и являетесь. Вы говорите, что при мне вам живется плохо. Перейдем непосредственно к фактам. Три года назад была лихорадка по округе. Кто выслал лекарства, привез десяток лекарей из соседних городов и сел?

Наступила минутная растерянность. Они ждали бегства, оправданий, может, звериного рыка. Но не спокойного, делового тона.

– Замок… – ответил тихий голос из толпы.

– Было-было… – пробормотала женщина. – Моего Ванюшку спасли тогда…

– Верно. Замковой казной. Личными средствами, не податями, – Мирон сказал это не с упреком, просто озвучил крайне важный факт. – А когда сгорела пол-улицы, кто оплачивал новые срубы? Кто нанимал ваших же мужчин, платя им двойную поденную плату, чтобы ваши семьи не голодали, пока те отстраивали свои же дома?

Люди переглядывались. Злоба понемногу уступала место смущению. Их иррациональный страх натыкался на железную логику.

– А сборы, растущие налоги, а? – попытался найтись мужчина в толпе. – Сколько платим, а всё мало тебе! Не надо тут про семейную казну, мы-то знаем…

– Ага, налоги? – Мирон мягко подхватил реплику. – Сравните, сколько с вас берут и сколько платят в соседнем Ельнике. Уверяю, разница – полтора раза. Не в их пользу.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Они пришли с глухой злобой, а он дал им общение, не умаляя ответственность, от которой они тут же притихли.

– Но я не для того здесь, чтобы хвалиться. Я здесь, чтобы управлять. А хорошее управление начинается с диалога, – Мирон тяжело вздохнул, сжимая крепче кулак. – Так давайте начнем. Есть у кого-то четкая, обоснованная жалоба? Не на мою внешность, а на несправедливый суд? На воровство управителей? На несоблюдение указов? Говорите. Я здесь, чтобы слушать и решать.

Воцарилась оглушительная тишина. Их гнев, лишенный подпитки из слепой злобы, начал угасать. В этот момент Ясна, почти неосознанно, сделала два шага вперед. Она тихонько встала с ним рядом, касаясь плечом его плеча, чтобы быть ближе в такой непростой момент, беззвучно говоря: «Я здесь, я с тобой». Мирон не обернулся, но она почувствовала, как дрогнули мышцы его плеча под кафтаном, как чуть изменилось его дыхание. Он заметил ее присутствие. И это придало его голосу новую, стальную твердость.

– Я вижу, конкретных претензий к управлению нет. Есть боль, которую вы не знаете, как утолить. Есть страх, которому вы не можете найти имя, – заключил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, холодная усталость. – Но знайте: пока я здесь, ваша жизнь будет строиться на справедливости и порядке. Не на страхе перед тем, кто не похож на вас. На этом мои слова закончены.

Он не стал ждать, пока они разойдутся. Мирон развернулся и медленно пошел к лошадям, демонстративно повернувшись к толпе спиной. Этот жест, полный абсолютной уверенности в своей правоте, покорил людей своей прямотой, и те начали расходиться. Их гнев оказался соломенным домиком, разрушенным одним дуновением здравого смысла.

Но напоследок, перед тем как сесть верхом и двинуться в путь, взгляд Мирона нашел в глубине расступающейся толпы неподвижную фигуру. Гордея. Тот стоял, прислонившись к столбу, и на его лице застыла презрительная усмешка. Он был единственным, кто не поддался ни страху, ни смущению. Он пришел смотреть на провал.

– Так это ты. Садовник, – без удивления произнес он, глядя на мужчину напротив.

– Одурил ты всех красиво, хозяин, – сложив руки на груди, мельком глядя на воинов, Гордей сделал шаг ближе и продолжил. – Сам рычать не можешь, так ребят с собой взял? Ефим, Клим, здорово, как жены? Петр, как сам?

Гордей махнул мужчинам, те молча смотрели на него, держась за рукояти сабель, готовясь стать на защиту в нужный момент.

– Чего ты хочешь? – голос Мирона прозвучал устало, но твердо. – Эта толпа твоих рук дело?

– Красиво, да? – Гордей широко улыбнулся, поправляя шапку на темных вьющихся волосах. – А что собирать народ, если они нутром чуют, что зверю верить нельзя. И девке заодно.

– В чем твоя беда? – Мирон говорил строже, чем с толпой, сурово нахмурив брови. – Неужели ты не помнишь, за что я выгнал тебя из замка?

Гордей фыркнул, и его ухмылка стала еще шире.

– Меня?… – он сделал паузу, наслаждаясь моментом. – Нет, пан. Не меня. Еще лет пятнадцать назад ты выгнал моих родителей. Не припоминаешь такого, м?

Лицо Мирона оставалось непроницаемым, но Ясна, стоя так близко, уловила едва заметное изменение в его плечах.

– Говори прямо.

– Ах, прямо? – тот наигранно вздохнул. – Ну что ж, давай прямо… Помнишь тот солнечный денек, когда твои родители сгорели в стенах своего проклятого замка? Помнишь. А того, кто оказался крайним?.. Может, мальчишка Мирон? Приказал сушить свои травки, знаешь ли, под окнами, напротив солнца… Звучит надежно и безопасно, да, ваша светлость? – Он язвительно ухмыльнулся, глядя, как эта стрела вонзается. Но Мирон не дрогнул, остановив рукой шаг охраны, что намеревалась связать Гордея за дерзость. – О, нет! Парнишу не тронули, куда там дите дворянское обижать… Ему ж еще жениться надобно было, род свой великолепный продолжать, городом править… Видал я, кстати, твою рыженькую на днях, проезжала здесь. Не в моем вкусе, конечно, но я восхищаюсь! Как же вовремя она сбежала от чудища.

– Не отходи от темы, – голос Мирона стал резче.

– Ха. А вот эта не сбежала, – Гордей хмыкнул, делая широкий жест в сторону Ясны. – Почему она с тобой, а? Умом не вышла? Или, может, она сестрица тебе, что за раненым зверьком ухаживает? Друг по несчастью? Или… – он притворно-сладко улыбнулся, – …может, кто-то больше?.. Может, потому ты меня прогнал, что сам на чудачку глаз положил? Кто она тебе, Чудовище, сам-то хоть знаешь?

Стать Мирона резко напряглась, будто от удара кнутом. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Гордея, и его лицо стало совершенно каменным, лишь глаза горели янтарно-синим огнем.

– По тонкому льду ходишь, садовник, – строго произнес Мирон. – Наш разговор, видимо, окончен.

– Да как окончен! Мы же к самому главному не дошли… Так что же, помнишь ты, как тебя наказали? – Гордей перестал кривляться, и его лицо исказила чистая ненависть. – Нет, конечно. А знаешь ли ты, кого обвинили в содеянном? В смертях дворян этих?.. Моего отца, а за компанию и мать. Выгнали с позором, лишили всего… Чуть не казнили. А всё из-за чего? Из-за проклятого безумного мальчишки. Безнаказанного дворянина.

Ясна увидела, как в глазах Мирона мелькнуло озарение, а затем – тяжелая тень. Он вспомнил. И понимал, что всё это правда.

– Я поклялся еще ребенком, – продолжал Гордей, и его шепот стал ядовитым и вкрадчивым, – что приду в твой дом. И буду использовать каждую возможность отбирать всё, что ты любишь. Твои деньги, твоих девок, твою власть… Что угодно. Лишь бы ты получал по заслугам. – Он с наслаждением выдохнул. – С каким удовольствием я смотрел на твои муки, слушал, как ты кричишь по ночам в заточении, м-м… Наблюдать, как каждая служанка в тех стенах с отвращением глядела на тебя и с усладой ждала ласкового слова от меня, не дворянина, всего лишь садовника. Ты даже не представляешь!… А погром в ее оранжерее… – он кивнул в сторону Ясны, – Я ведь не просто цветочки рвал… Копнул в самые корни, а? Ты же чувствуешь, как они ноют у тебя в груди, зверь?

Он стоял довольный собой, ожидая взрыва, отчаяния, гнева. Мирон несколько секунд молча смотрел на него.

– Ну что ж, – начал он. – Да. Несправедливость. Вряд ли станет тебе от этого легче жить… Уверен, что нет. Лично я не прикладывал руку к наказанию твоих родителей, но понимаю – для тебя это не имеет дела. Согласен. Их выгнали незаслуженно. Пожар был несчастным случаем, а распоряжение судей – несправедливым.

Он сделал паузу, давая размытому накопленной яростью и мстительностью разуму Гордея услышать сказанное. И продолжил четко, размеренно свою речь, гордо принимая неудобную правду.

– Потому я предлагаю щедрую выплату твоей семье. Если твои родители еще живы, я приду к ним лично. Каждому – по ларцу камней от лица моего дома. В качестве компенсации. Устраивает?

На лице Гордея промелькнула быстрая, жадная искорка, но тут же погасла, задавленная маниакальностью.

– Поздно, пан, – он с силой плюнул на промерзлую землю. – Поздно. Я найду другой путь. Сегодня жалкая толпа твоих людей восстала, а завтра – больше…

Мирон медленно, с легкой, почти неуловимой усмешкой, покачал головой.

– Да хорошо, – он развернулся к лошадям, звуча уже отстраненно. – Давай, делай больше. – И, сделав пару шагов, обернулся для последней фразы: – Пока ты живешь мою жизнь, твоя-то проходит мимо.

Гордей, будто получив пощечину, резко выпрямился, его лицо перекосилось. Он что-то хотел крикнуть в ответ, но лишь гадко ухмыльнувшись, развернулся и плавно ушел, растворяясь в серой массе толпы.

Мирон подошел к лошади Ясны. Спокойным на вид, но точно изможденным морально. Он сложил руки замком.

– Держись крепче, – тихо сказал он.

Ясна без слов вставила ногу в его сцепленные ладони. Мирон легко помог ей взобраться в седло. И экипаж тронулся в обратный путь, растянувшись цепочкой. Воины – впереди и позади, замыкая. Он на этот раз ехал так близко, что Ясна слышала ровное дыхание его коня. Мирон молча, задумчиво смотрел то на дорогу, то на нее. В его плечах чувствовалось всё то бремя усталости и борьбы, что он так стойко перенес в городе. Хоть она и догадывалась, что такие вылазки для человека-затворника не могут пройти даром, явно отягощая душевный покой.

– Спасибо, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой на уходящую в лесную чащу дорогу. – Я рад, что ты была рядом.

Ясна почувствовала, как по ее щекам разливается теплая волна. Она повернула голову и встретила взгляд. Его глаза в зимнем свете казались еще более прозрачными, а янтарные ободки вокруг зрачков – яркими, как застывшие во мгле язычки пламени.

– Я тоже, – смущенно выдохнула она.

Он коротко кивнул и чуть подался вперед, обгоняя ее, уходя дальше, к замку, к дому. А Ясна, сидя в седле, укуталась туже в тулуп Мирона, взглянула на его прямую спину и представляла, как они уже совсем скоро войдут в раскаленный жаром каминный зал. Как согреют окоченевшие руки о глиняные кружки с чаем. Как за ужином, за тем самым столом, где ее кресло теперь стояло рядом с его, они будут есть купленные на ярмарке сладкие баранки.

Она чуть склонила голову, прижимаясь щекой к воротнику тулупа, и тихо глубоко вдохнула, вновь ловя его запах. А следом поймала на себе его быстрый, понимающий взгляд. Он видел. И в ответ лишь чуть ухмыльнулся, силой сдерживая улыбку.

Этот безмолвный диалог, полный тепла и обещания домашнего уюта, был так сладок. Дорога к замку теперь казалась короче, а мороз – не таким уж пронизывающим кости.