Декабрь

Что за чудо! Бывает, живешь годами, как зачерствелый хлеб, и всё тебе совершенно понятно в жизни. А позже достаточно прожить всего один день как-то по-особенному, и в душе тут же щелкает замок, открывая тайную комнату к новому знанию о самом себе. И всё, ты больше не черствый хлеб, а та самая душистая баранка, что печет самый талантливый на весь город пекарь.

Именно так ощущала себя Ясна по возвращению в замок. Там, на площади, слушая оскорбления толпы и колкие слова Гордея, она словно прозрела. Достаточно было лишь ощутить поддержку ценного сердцу человека рядом, чтобы взглянуть на себя иначе. Теперь же Ясна могла подолгу изучать себя в подаренное когда-то Мироном зеркальце, не пряча седую прядь, а любуясь тем, как ее пепельный цвет оттеняет серо-зеленый взгляд и вышивку на красивом платье, что больше не пылилось в шкафу. Она перестала бояться сложных роскошных форм и фасонов, что однажды подобрал хозяин замка для своей пленницы. Перестала прятать взгляд от отражения. Ясна надевала наряды и украшения по-своему, как чувствовала, да и волосы собирала отнюдь не на элегантный тугой манер, а расслабленно, как ей всегда нравилось. Сейчас словно все обрело свой смысл и начало наполнять в ответ удовольствием.

Каждое утро в трапезной становилось для нее маленькой сокровенной радостью. Она входила, ощущая на себе его взгляд – не быстрый, скользящий взор хозяина, а долгий, погруженный, чуть завороженный. Он пытался скрывать это, тут же устремляя глаза к тарелке, затевая разговор о погоде или вкусе блюд. Но она-то видела! Видела, как его пальцы чуть дольше, чем нужно, перебирали ручку ножа, как уголок губ сдержанно растягивался, а на скулах проступал легкий румянец. И ее собственное сердце в ответ принималось колотиться с такой силой, что звук, казалось, заполнял всю трапезную.

Их вечера в каминном зале стали теперь особой отрадой дня. Сидя на одном диване, в уюте мерцающего пламени, они читали. Вернее, пытались читать. Для Ясны буквы на странице давно превратились в рябь, потому что всё ее существо было настроено на него: на шелест его страниц, на глубину вдоха, на то, как он, найдя любопытную мысль, начинал увлеченно читать вслух – исключительно для нее. Голос Мирона, низкий и ровный, стал для нее самой нежной музыкой.

Идиллия, конечно же, не была сложена лишь из меда. Он мог проснуться в дурном расположении духа, уйти в себя, зарыться в бумаги с хмурым видом. Но теперь она видела в этом не угрозу, не пренебрежение, а часть целого. Его отстраненность была такой же составляющей его самого, как и мягкая, наполняющая изнутри теплом, улыбка. Она училась быть не просто наблюдателем, а опорой – подносила чай, когда он был погружен в чертежи, шутила, пытаясь развеять его мрачность. Она стала его безоговорочным союзником и поддержкой. Как и он. В особенности сразу по приезде из города.

В один декабрьский день Ясна сидела за своим рабочим столом в каминном зале, склонившись над планами оранжереи. Это были уже не просто наброски, а детальный, выстраданный проект. Она рисовала, куда переставить ороситель, где будет высажена мелисса, клумбочка чабреца для чая. Представляла широкую скамейку в тени чудом выросших Червонцев, маленький столик для двух глиняных чаш. Она мысленно видела их там, летними вечерами, таких же спокойных и соединенных невидимой нитью, как сейчас. Это было нечто большее, чем план сада. Пожалуй, самая смелая, почти дерзкая мечта, которую она позволяла себе время от времени выстраивать в своем воображении.

Войдя в зал, он медленно направился к ее столу.

– Чем занимаешься? – спросил он с легкой улыбкой, но вполне деловым тоном.

– Смотри, – выдохнула она сперва смущенно, но после глубокого вдоха прилив смелости растекся по телу, разрешая наконец погрузить его в свои мечты.

И она начала рассказывать. О мелиссе, о скамейке, о свечном фонаре, который он, конечно же, смастерит до весны, и который будет отбрасывать мерцающие блики на стеклянные стены и клумбы. Она говорила, тщательно подбирая слова, идя по тонкому льду между откровенностью и осторожностью. Она боялась своими дерзкими мечтами разрушить их дружеский мир, показаться смешной и наивной. Но желание разделить мечту оказалось сильнее страха.

Он наклонился ближе, опершись о стол ладонью. Его терпкий древесный запах, оттененный легкой горчинкой железных деталей из мастерской, ударил ей в голову, опьяняя. Она чувствовала дыхание его тела, ощущала, как жар от румянца растекается по ее щекам. И в какой-то момент, показывая ему расположение будущих грядок, она совершенно случайно, кончиками пальцев, коснулась его руки.

Мир замер.

Прикосновение длилось долю секунды, но ощущалось как удар. Она тут же отдернула руку, смущенно оторопев, позорно сбившись посреди фразы. Ей не удалось подобрать слов, она лишь уставилась в свои чертежи, словно впервые видя их. Внутри всё оборвалось. «Как же это глупо, глупо, глупо… Скажи хоть слово!»

Мирон выпрямился. Он откашлялся, и его голос прозвучал нарочито ровно, почти сухо.

– Всё это… очень здорово. Ты большая молодец, Ясна.

Он не взглянул на нее. Развернулся и вышел из зала быстрым, решительным шагом, оставив ее одну с гудящим в ушах смущением и ледяным комком страха, медленно подкатывающим к горлу. Правда ли это? Только что нечто между ними сломалось? Что-то невероятно хрупкое пошло трещиной.

Вечер в трапезной тянулся точно как смола. Воздух был густым и липким от напряжения. Мирон сидел по левую руку во главе стола, отрезая куски чуть отрешенно, не поднимая растерянного взгляда от тарелки. Он отвечал на ее робкие попытки завязать беседу односложно, кивком или коротким «угу». Его улыбка была искусственной, дежурной маской. Атмосфера напоминала натянутую струну лютни, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.

Позже, из своей светлицы, она услышала его шаги – не в сторону его покоев, а явно дальше по коридору. На балкон. В конце декабря? Там наверняка лежит слой снега, а ветер гуляет с леденящей злостью. Первым ее порывом было желание схватить бордовый кафтан Мирона, все еще висевший на спинке кровати, и понести ему. Укрыть от холода, как он когда-то укрыл ее. Встать рядом в этой ночи и просто молча разделить его тревогу.

Она уже взяла тяжелую ткань в руки, чувствуя знакомый запах, но замерла на пороге светлицы. Нет… Сегодня она и так перешла невидимую черту своим неосторожным жестом. Прийти сейчас с кафтаном показалось бы навязчивым безумием. Его холодность в трапезной была не случайна. Уход на балкон был жаждой одиночества, в которое она не имела права вторгаться… Что вообще происходило между ними сейчас? Давно стало понятно, что это не деловые и не построенные на долгах отношения. Но все-таки, как назвать это? Дружбой? Но дружба не заставляла кровь стучать в висках и не бросала в жар от случайного взгляда. Братской нежностью? Да гореть алым пламенем тому, кто испытывает подобный трепет к брату или сестре! Она не могла назвать нужное слово. Оно висело в воздухе, огромное, страшное и невысказанное. «Неважно, – пыталась убедить себя Ясна, отступая вглубь комнаты и опуская кафтан на кровать. – Какая разница, как это называть. Главное, чтобы он… Чтобы это ощущение дома в душе не исчезло».

Но оно исчезало. Таяло с каждым часом, уступая место липкому, тошнотворному предчувствию.

Утро встретило ее звенящей тишиной. Мирон вошел в трапезную позже обычного. Его лицо было бледным, с сероватыми тенями под глазами, словно он не спал всю ночь. Молча кивнув ей, он сел и уставился в окно, игнорируя дымящиеся блинчики с медом и сметаной. Его пальцы тихонько отбивали по столу нервной, прерывистой дробью. Когда слуга поставил перед ним фарфоровую чашку, он резко, почти отрывисто, отодвинул ее, едва не опрокинув.

– Не надо, – бросил он, и его голос прозвучал сипло и неприветливо.

Ясна почувствовала, как по спине побежал холодок. Она сделала попытку.

– Плохо спал? – выдумала на ходу вопрос она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мирон медленно перевел на нее взгляд. Его глаза, обычно такие светлые, сейчас ощущались блеклыми и поникшими. В них не было ни привычной иронии, ни тепла. Лишь какая-то бездонная усталость. И боль.

– Ага, – отрезал он и снова отвернулся к окну.

Больше ни слова. Он встал, едва прикоснувшись к еде, кивнул ей, оставляя напоследок тяжелый взгляд, который резанул ее по живому, и быстрым, решительным шагом вышел. Сердце Ясны забилось в тревожном ритме. Что-то было не так, что-то произошло. Не просто плохое настроение, а нечто фундаментальное, надломленное. Не думая, почти бегом, она двинулась за ним. Ее ноги сами понесли ее по знакомому маршруту – в мастерскую.

Она застала его стоящим посреди комнаты, спиной к двери. Его плечи были напряжены до каменной твердости, руки сжаты в кулаки, а голова опущена в пол.

– Мирон? – тихо позвала она, замирая на пороге.

Он не обернулся. Руки Ясны слегка дрожали. По новой, укоренившейся привычке, она подошла к медному ковшу, к их «вдох-выдох» механизму. Нужно было сделать что-то обыденное, вернуть хоть каплю нормальности. Хоть маленькое слово, хоть одно крошечное привычное действие – лишь бы разрядить эту гнетущую тишину.

Она налила чай. Глиняная чашка глухо стукнула о стол. И в этот момент он заговорил. Не оборачиваясь. Голос его был особенно низким, ровным и страшным в своей обезличенной четкости.

– Сегодня начни собирать вещи. Завтра экипаж отвезет тебя домой.

Чашка в руке Ясны дрогнула. Чай обжигающе расплескался на ладонь. Ей почудилось, она ослышалась? В ушах тяжело зазвенело, и невозможно было разобрать, где реальность, а где мрачный темный сон.

– Что? – выдохнула она.

Он повторил, все так же стоя к ней спиной, сухо, словно зачитывая указ:

– Собирай вещи. Все необходимые куфары доставят в твою светлицу. Вечером их загрузят в экипаж, а утром повозка отвезет тебя в деревню. В твой дом.

Она медленно повернулась к нему, не веря. Сердце колотилось так больно где-то в горле, мешая дышать. Руки задрожали, и она крепко впилась ногтями в ладони, пока не почувствовала боль. Это не могло быть правдой.

– Сейчас декабрь. Срок договора истекает в марте, – тихо ответила она, и голос ее предательски дрогнул.

– Но ты свободна уже сейчас, – безжалостно продолжил он. – Долг Горислава прощен, тебе пора уехать.

Внутри нее что-то сорвалось с цепи. Боль, обида, страх – всё смешалось в единый клокочущий вихрь, разрывающий душу на части.

– Нет. Сперва скажи мне это глядя в глаза! – голос ее изменился, став выше и резче, чем она рассчитывала. Ясна шагнула к нему. – Повернись и скажи, что ты выгоняешь меня отсюда. Скажи, что ты не хочешь меня здесь больше видеть!

Она видела как Мирон сжал челюсть, его скулы резко проступили на лице. Но он не двигался.

– Ты правда хочешь, чтобы я уехала? – выкрикнула она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Говори!

Он резко повернулся. Его лицо исказила гримаса боли и гнева, которые он так долго сдерживал.

– Нет! – его голос прорвался, низкий и надорванный. – Довольно!

И его прорвало. Словно десятилетие отчаяния, месяцы надежды и муки последних дней вылились наружу.

– Что тебя здесь держит, скажи! Что? Жалость? К безобразному зверю, что загнал тебя в эти стены? Ты что, правда надумала разрушить свою жизнь, оставаясь в логове чудовища? Или, скажи еще, держит тот долг? Может, страх вернуться к отцу, который так легко продал тебя за мешок монет? – Он сделал шаг к ней, и в его глазах пылал огонь боли и саморазрушения. – Ты не представляешь, какая это пытка! Каждый день видеть жалость, сострадание в твоем взгляде! Ходить рядом с тобой и чувствовать, как за спиной стоят тени Агнессы и горожан, других моих ошибок, которые теперь касаются и тебя! Видеть, как из-за меня ты стала для них не просто девушкой с прядью ведьмы, а нелюдимой колдуньей, насылающей настоящие хвори и похищающей детей!

Он жестко провел по своим волосам, его грудь тяжело вздымалась.

– Я не могу больше этого выносить. Понимаешь? Я не могу дожидаться того дня, когда ты однажды все поймешь сама, но будет слишком поздно. Или дня, когда ты встретишь нормального мужчину и приведёшь его сюда, чтобы познакомить со своим «названным братом»… – это слово он выкрикнул с таким горьким сарказмом, от чего Ясну отшатнуло. – Хватит. Иди и начни собирать вещи. Экипаж подъедет утром…

Он высказал это на одном дыхании, его голос сорвался на хрип. В мастерской повисла горькая тишина, звонкая, как после взрыва. Ясна стояла, не в силах пошевелиться. В голове гудело, в глазах начало темнеть. Мастерская поплыла из виду. Ей стало невыносимо тяжело дышать.

Не сказав ни слова, развернувшись, она выбежала из мастерской прочь. Ясна летела по коридору, не видя ничего перед собой, пока не уперлась в знакомую резную дверь. Библиотека. Дрожащими руками она вставила ключ в замок, рванула дверь на себя и, едва переступив порог, рухнула на пол. Тяжелые, опустошающие рыдания вырвались наружу, сотрясая всё её тело. Её дом был разрушен. Вдребезги разбит.

Холод напольного камня просачивался сквозь ткань платья, но она не обращала на него внимания. Внутри всё было вывернуто наизнанку, выжжено словами.

«Собирай вещи. Экипаж отвезет тебя домой».

Они звенели в ушах навязчивым эхом. Ясна сжала виски пальцами, пытаясь выдавить этот звук, но он гудел все громче, обрастая пониманием. Домой… В деревню. К отцу, к Божене, к жизни, которая казалась ей теперь чужой, тесной и невыносимо притворной… Одинокой.

Слёзы подступили волной. Ясна даже не пыталась их сдерживать. Они текли по лицу солёными ручьями, оставляя на дорогой ткани платья тёмные пятнышки. Ясна сглотнула комок, вставший в горле, в попытке выровнять дыхание, но по итогу лишь судорожно всхлипнула. Она вцепилась в колени руками, пытаясь стать меньше, спрятаться от настигшей реальности, в которой её милый друг стал вдруг палачом.

«Что тебя здесь держит, скажи! Жалость?»

Подлая, горькая несправедливость! Разве жалость заставляет рисовать планы общего будущего? Жалость не может заставить мир внутри за одно мгновение воздвигнуться и рухнуть лишь от случайного рисунка пальцем по тыльной стороне ладони.

Ясна решительно встала с пола и начала метаться по знакомому залу меж величавых стеллажей. Ее пальцы, дрожа, скользили по корешкам фолиантов. В груди всё тряслось. Гнев? Да. На него. За его жестокость, за эту дурацкую безоговорочную казнь. Но сильнее гнева была боль. От того, что тот, кому она доверила свою израненную душу, так легко ее отшвырнул…

Она подошла к высокому окну, замирая у разрисованного морозом стекла. Там лежит их сад, спящий под грудой снега. «Их»? Видимо, теперь нет.

И тогда сквозь вереницу обиды и отчаяния в ее сознании пробилась одна колкая мысль. Такая маленькая, крошечная. Заставлявшая переступить через свою израненную, растоптанную гордость. Пусть будет шаг назад. От себя и своей боли. Надо взглянуть на всё это целиком… Никогда ничто не случается внезапно. Что же тогда стало последней крупинкой, переполнившей чашу его терпения? Когда всё началось?

Ясна оперлась спиной о холодную стену, уставившись куда-то вдаль, пока она судорожно вспоминала. Однажды он подарил ей свое имя. Платок, ключ, эту библиотеку, баранки… Оранжерею, травник! Укрыл кафтаном и дал тулуп в дорогу. Она перебрала в памяти каждый день, что находилась здесь, в замке. С особой тщательностью вспоминая последнюю неделю после визита в город. Что стало концом? Она вспоминала его лицо в ту секунду, когда он вынес свой приговор. Его ровный, безликий голос. И взгляд, полный той самой боли, которую она когда-то видела в глазах Чудовища. А его слова словно были адресованы не только ей…

От нахлынувшего осознания в один миг отступили слезы. Ответ. Вот он, так близко… Тут же из глубины замка донесся приглушенный, продолжительный грохот. Звон стекла. Удар металла. Это был Мирон.

Ясна замерла, слушая симфонию крушения. Звук стал последним, решающим аргументом. Там, внизу, в мастерской сидел он. Не всесильный хозяин замка, а ее Мирон, не менее сломленный человек, чем она сама. Гнев отступил. Его место заняла острая, оглушающая, как удар колокола, решимость. И совсем немного нового, волнительного страха.

Она выпрямилась. Провела ладонями по лицу, вытирая следы слез. Ее дыхание выровнялось, но руки колыхнула легкая дрожь.

«Больше выбора нет. Иначе все навеки будет разрушено, так же как там, внизу».

Ясна медленно, с новообретенной твердостью, повернулась к выходу. И вышла из библиотеки, не оглядываясь более на свой укромный угол. Дверь в мастерскую отворилась с тихим скрипом. Ясна замерла на пороге, сердце сжалось от увиденного. Прежде педантичный порядок, царство точности и ума, был повержен в хаос. Не было больше ни механизмов, ни склянок на столах и полках – они, как искалеченные насекомые, устилали каменные плиты. Осколки, растекшиеся эликсиры, шестерни, деревянные трубочки – уничтожено всё. И в центре крушения, в своем кожаном рабочем кресле, сидел Мирон. Он уткнулся лицом в сцепленные руки, его спина, всегда такая прямая, была сгорблена под невыносимой тяжестью.

Внутри Ясны все оборвалось, но пугающая решимость подтолкнула вперед. Она сделала шаг, оставляя после себя хруст стекла.

Он не пошевелился.

– Уходи, – его голос прозвучал приглушенно, из глубины ладоней.

– Нет, – ответила она, склонившись к деревянной шкатулке, что вновь пострадала в этих стенах. Раздвигая осколки, Ясна осторожно ее подняла.

Она подошла ближе, пока не оказалась в шаге от Мирона, возвращая шкатулку на стол. Он был так близко, что она видела мельчайшие капли бальзамов на его сапогах и запыленную ткань рубахи на его напряженной спине.

– Мирон, – назвала она его по имени. – Встань. Прямо сейчас. И закрой глаза.

Он медленно поднял голову. Его лицо было бледным, а в глазах стояла такая бездонная боль, что ей стало не по себе.

– Что за… глупость, – опустошенно прохрипел он.

– Не глупость. Вставай.

Он смотрел на нее так, словно искал в ее глазах насмешку, жалость, гнев, что угодно. С глухим вздохом он поднялся с кресла, отступил на свободный от разбитых частей участок пола и, не отрывая до конца от Ясны взгляда, опустил веки.

Теперь он стоял перед ней – как всегда могучий, но сейчас и уязвимый. Свечи канделябра выхватывали из полумрака резкие черты его лица, паутину бледных шрамов на лице, шее, крепко сжатые кулаки. Она видела, как напряжены его мускулы, как он ждет удара делом, словом.

И она заговорила едва слышно, заставляя каждый звук рождаться сквозь сжатое незримыми оковами горло.

– Я… Мне тоже страшно. – Она сделала паузу. – И я боюсь не тебя. Уже давно не тебя… Я знаю, что передо мной ты. Не дворянин, не Чудовище. Мирон.

Она видела, как дрогнули его веки.

– Я боюсь… разрушить то, что между нами есть. И прошу тебя не крушить это в ответ, на эмоциях… – Она сделала шаг ближе. Ее дыхание сбилось от собственной смелости. – Я… я твоя душа. Помнишь? Это не жалость. Нечто гораздо большее. Не существует такого человека, который смог бы также поразить меня своим умом, как ты. Своей заботой, колкими шутками… Каждый раз, когда я чувствую на себе твой взгляд, – Ясна на миг сбилась, перебарывая подкосившую ноги дрожь, и продолжила, – у меня замирает всё внутри. Мне тяжело дышать, когда ты рядом. Твой запах стал для меня ароматом настоящего дома. И я боюсь…

Она подняла чуть дрожащую руку.

– Ты моя крепость и опора. Но даже не представляешь, как страшно мне сделать вот так, – она легонько, почти невесомо, коснулась кончиками пальцев его плеча, ощущая под тонкой тканью рубахи напряженные мышцы.

От неожиданности плечо вздрогнуло. Но он не отстранился. Продолжая стоять с закрытыми веками.

– Я видела всю твою боль и всегда готова тебя поддержать. Быть рядом с тобой в кругу гневной толпы оказалось куда легче, чем сделать… вот так, – пальцы ее руки медленно, едва ощутимо дотронулась его шеи, самых глубоких белых шрамов. Она прикоснулась к ним не брезгливо, а как к священной карте его мучений.

И тогда он, не открывая глаз, чуть склонил голову, едва заметным движением в сторону ее ладони. Слезы подступили к ее глазам, но она переборола их.

– И мне так страшно… Сделать вот так, – ее голос дрогнул, когда она коснулась его сжатого кулака, проводя пальцами по белым напряженным костяшкам.

Его кулак разжался. Решительно, неотвратимо его длинные, исчерченные шрамами пальцы обвили ее кисть, переплетаясь с ее пальцами. Он открыл веки. Эти голубые с янтарным ободком глаза смотрели прямо на нее, на их сцепленные руки. С таким изумлением и робкой надеждой, что у нее задрожало всё внутри.

Прежде чем она успела испугаться, он медленно, с бесконечным трепетом, отодвинул седую прядь с ее лица, заправив волосы за ухо. Его пальцы задержались у ее лица, и ладонь осторожно провела по ее щеке.

– Ясна, – прошептал он, нежно наклоняясь к ней ближе.

Их губы встретились. Сперва так робко, обжигая дыханием, едва касаясь. Затем смелее, увереннее. Он отпустил ее ладонь и крепче обвил рукой талию. Она чувствовала ритм его сердца, покалывающую щетину и удивительно родной запах, вкус. Ее руки сами поднялись, перебирая ткань на спине, закапываясь в его волосы, прижимая его к себе, боясь, что без его объятия она вот-вот рухнет на пол, если вдруг он сейчас исчезнет, растворится, как сон или видение.

Он не отпустил ее, когда их губы разомкнулись, а лишь притянул крепче, прижавшись подбородком к ее виску, ласково поглаживая ее спину кончиками пальцев. И какое-то время они простояли вот так, молча растворяясь друг в друге.

– Так что…, – выдохнула она, пряча улыбку в его плечо, голос дрожал от счастья. – Говоришь, пора идти собирать вещи? В какое время приедет завтра экипаж?

Он тихо рассмеялся и продолжил.

– Думаю, экипаж задержится, – его губы коснулись ее виска. – Потому что… ты только глянь, какой здесь погром! Мне понадобится твоя помощь, чтобы привести это место в порядок.

Она рассмеялась в ответ, и смех вырвался из нее легкой, радостной дрожью. Он держал ее так ласково, осторожно, и она чувствовала, как его руки учатся новой нежности, проводя по ее спине, плечам, словно не веря в происходящее.

– Прости, – прошептал он ей в волосы, – за мою грубость и твои слезы, что я…

– Всё в порядке, – перебила его Ясна и крепче прижалась к его плечу.

– Скажи, – негромко спросил он, – тебе еще страшно… душа моя?

– Да, – призналась она, сжимая в руках ткань на его спине. – Я боюсь, что отпущу тебя, и всё рухнет, как твои механизмы. Я не знаю, что будет дальше.

– Знаешь, – Мирон отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, – говорят, в одной деревне есть такое правило… Когда люди над чем-то работают вместе, они играют в игру. Задают друг другу три вопроса.

Ясна улыбнулась, чувствуя, как теперь от их старого обычая по щекам разливается румянец.

– Впервые слышу, – притворилась она. – Ну, давай. Ты первый.

Он смотрел на нее, и его лицо стало серьезным.

– Ты уедешь отсюда в марте? Или… останешься? Со мной. Здесь.

Она смущенно смотрела в его глаза, так близко.

– Я хочу остаться.

Легко улыбнувшись, один уголок губ, как всегда, поднялся чуть выше, чем второй. Казалось, только что он сбросил с плеч самый тяжелый груз своих волнений.

– Договорились. Твой черед.

– Ты же понимаешь, – начала она, – что это ты только что разрушил нашу дружбу?

Он рассмеялся, так легко и свободно.

– Братская дружба, – сказал он, целуя ее в уголок губ, – не совсем тот формат, который мне по нраву, – Он вновь стал серьезным, – Мой вопрос. Что будем делать в марте?

Она улыбнулась, рисуя пальцем узор на его груди.

– Высаживать чабрец и мелиссу. Ты сделаешь фонарь с мерцанием, как я просила, мы вместе обустроим тот уголок для вечернего чтения, но в нашем саду. Может, попробуем посадить Червонцы. Ты точно внимательно изучал мой план?

– Ах, да, – кивнул он. – Но прежде… в марте я поеду к твоему отцу.

Она замерла, глядя на него с удивлением.

– Зачем?

– Просить его благословения, – просто, с хитрой ухмылкой, сказал Мирон. – Негоже незамужней девушке жить в замке с одиноким дворянином.

Она провела пальцами по его щеке, по шраму, что тянулся к виску.

– Он не отдаст свою дочь-ведьму в лапы бывшего Чудовища. Он четко дал понять, как боится и презирает тебя.

– О, я упрям, – усмехнулся он, ловя ее руку и прижимая к своим губам. – И я найду подход. Обещаю. Сперва предложу счастье для его дочери, если та позволит… И если понадобится, то и мешок монет. Два мешка. Дюжину! Замок и земли!

Она чувствовала, как слова растворяются в сладкой истоме. Есть ли разница, что теперь скажет отец, что прошепчут в городе? Ее дом точно был здесь, в этом человеке.

– Скажи, а это что? Который раз ты пытаешься уничтожить эту вещицу. – Она кивнула на разбитую шкатулку, лежащую на столе.

Он посмотрел на осколки, и тень вины скользнула по его лицу, но тут же исчезла, сменяясь улыбкой.

– Так… Один пустяк. – Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. – Когда я вспомню весь тот ужас, которому учился в юности, я приглашу тебя на танец. Оркестров в нашем бальном зале не водится, пришлось собирать музыку в маленькую коробочку. Но пока мои ноги пытаются спорить со мной…

– Да, я помню, – она рассмеялась, кладя голову ему на плечо. – Я видела те конвульсии гарцующего зубра.

– Вот и готовься. Придется потерпеть, когда жуткое страшное Чудовище решится оттоптать тебе все ноги.

Она засмеялась, и смех ее робко прервался в новом поцелуе – долгом, нежном, полном самого трепетного обещания.

Теряясь друг в друге, словно тени в темноте, они смогли однажды помочь трагическим ошибкам пройти путь от смирения к принятию и безоговорочной любви. Теперь им без разницы, что будет ждать их за стенами замка. Они нашли свой дом – не в камне и стекле, а в переплетенных руках, в общих планах, в тихом вопросе между поцелуями: «Точно останешься?». Они были двумя одинокими душами, нашедшими друг в друге отражение – неидеальное, исчерченное шрамами, местами с седыми прядками, но настоящее. И это было сильнее любого проклятия, любой сплетни и любого договора, скрепленного мешком червонцев.