Ноябрь

Первый снег скромно пролетел за окнами. Прохлада библиотеки приглушила так полюбившиеся ароматы пергамента, кожаных корешков фолиантов и старины. Морозец клубился под сводами, оседал на нескончаемых высоких шкафах и насквозь пронизывал шерстяной платок Ясны. Пальцы коченели, а нос то и дело жалобно чихал. Надолго она здесь не засиживалась. Взгляд скользнул по полкам раздела садоводства, выхватывая знакомые названия, и наткнулся на цель, которую она приметила еще летом, – массивный том в темно-зеленом переплете. Именно здесь были прописаны рекомендации по обустройству зимних садов, теплиц и оранжерей.

Книга стояла на самой верхней полке. Ясна привстала на цыпочки, вытянув руку, но твердый корешок даже не подумал дотронуться кончиков пальцев. Она потянулась сильнее, опираясь другой ладонью о полку, но тщетно. Деревянную лестничку Мирон забирал на ремонт, а без нее совсем никак. Даже рабочий стул, пусть и очень удобный, сюда бы не пролез из-за мягкой спинки и раскатистых витых ножек. Да и поднять его было бы тем еще испытанием…

Упертость – благо и горе пытливого ума. Ей нужен Мирон. Или, возможно, кто-то из прислуги, но достаточно высокий и крепкий, чтобы достать этот массивный том. Ясна вышла из библиотеки в коридоры на поиски жертвы своей любознательности. По пути ее слух уловил непривычные, приглушенные звуки со стороны бального зала. Это не было похоже на скрип или скрежет, скорее четкие и ритмичные шаги. Не в силах сдержать любопытство, она подошла к приоткрытой двери и замерла.

Зал сильно изменился с их последней встречи. Высокие зеркала лишились белоснежных кружевных накидок, и призрачный ноябрьский свет, льющийся из окон, множился в них, наполняя пространство сизым, дрожащим сиянием. И в центре этого хрустального царства был Мирон. От увиденного Ясна задержала дыхание, пытаясь всеми силами скрыть свое присутствие. Что он мог здесь делать?.. Конечно, танцевать. Плавно и стойко, ритмично и тихо. Шаг, шаг, поворот, еще шаг. Он мог сбиться со счета, спокойно остановиться и начать элемент заново. Это был какой-то классический, сложный пляс, возможно, выученный еще в далеком детстве. Мускулы спины и плеч играли под тонкой тканью рубахи, каждый жест был отточен и полон скрытой мощи. И вот он вновь сбился на одном из поворотов, левая нога пошла не туда, нарушив рисунок. Мирон лишь на мгновение замер, чуть нахмурившись, будто прислушиваясь к внутренней памяти, и затем так же плавно, без суеты, вернулся к движению. В этом не было ни растерянности, ни досады – лишь сосредоточенная работа.

Ясна смотрела, завороженная, не в силах отвести взор от столь непривычного образа. Он чуть убавил шаг, уголок губ дрогнул в улыбке.

– Не переживай, – встречая ее взгляд в одном из зеркал, сказал он. – Это не лихорадочный припадок. Проверяю, помнят ли ноги.

Сердце Ясны екнуло, а по щекам разлился жар. Как он вообще сумел разглядеть ее? Она распахнула дверь шире, гордо вскинув голову, пытаясь скрыть смущение под маской бравады.

– А мне показалось, здесь заблудился теленок, – парировала она, входя в зал. – Прибежала на звук спасти бедолагу.

– Теленок? – Мирон окончательно остановился. Его грудь слегка вздымалась от непривычной нагрузки, на лбу блестела испарина. С широкой улыбкой и легким смешком повернулся к ней: – Ну нет, я заслужил звание не ниже молодого зубра! С поправкой, что зубр этот несколько лет натыкался рогами на дверные косяки. Не теряю звериную грацию, знаешь ли.

Ясна рассмеялась по-настоящему, звонко, без оглядки, чувствуя весь абсурд происходящего и невероятную легкость в груди.

– Кажется, я впервые вижу, чтобы ты так искренне смеялась, – сказал он, и в его светлых глазах с янтарным ободком заплясали знакомые теплые искорки. – Считай, почти за год.

Он смотрел на нее, всё шире и шире улыбаясь, пока, наконец, не рассмеялся в ответ ее заразительному хохоту – тихо, смущенно, но так же искренне. Когда радость растаяла в просторах зеркального зала, оставив после себя легкое, почти невесомое эхо, Ясна, все еще улыбаясь, вдруг вспомнила, почему она здесь очутилась.

– А я тебя искала ради одного дельца, – сказала она, смущенно придерживая рукой дверь.

– Прошу, пусть это будет что угодно, кроме танцев, – с легкой усмешкой ответил он, – зубр на сегодня всё.

– Не на этот раз, – Ясна робко отвела взгляд. – Ты отобрал мою лестницу, помнишь? До верхних полок мне не дотянуться теперь. Руководство по теплицам и оранжереям стоит слишком высоко, ждет своего спасителя. Поможешь?

Мирон кивнул, задумчиво рассматривая Ясну снизу вверх.

– Что ж, придется помочь, раз уж я так жестоко обошелся с твоей лестницей, – произнес он, делая театральный жест рукой по направлению к коридору. – Пойдемте, сударыня, спасем несчастную книгу.

Через пару минут они оказались в библиотеке. Ясна подвела его через узкие проходы к нужному стеллажу и указала на темно-зеленый переплет. Мирон легко дотянулся до широкого фолианта, без единого усилия достал, словно та была не тяжелее перышка. Но в это мгновение, когда он задержался, стоя к ней спиной, Ясна замерла. Этот запах… Не тот сложный букет чабреца, дыма и коры дуба, что был знаком ей по тому кафтану. Сейчас же ощущалось нечто иное. Теплый, глубокий, почти пряный аромат, рожденный самим телом. В нем угадывались ноты чистого льна его темной рубахи, древесных деталей мастерской и еще нечто такое… неописуемое, что заставило кровь густо прилить к щекам, несмотря на прохладу библиотеки. Ясне, к собственному ужасу, захотелось случайным образом шагнуть вперед, тихонько уткнуться лбом в его спину, вдохнуть этот запах полной грудью, на миг утонуть в нем… Но вот он обернулся и протянул ей книгу. Его глаза, все еще игривые от недавнего смеха, встретились с ее взглядом, и Ясна почувствовала, как в груди все пространство заполняет гигантское, неправильного размера сердце. Оно, вдобавок, зачем-то принялось лихо выстукивать оглушительный ритм на весь зал. Ясна поспешно взяла тяжелый фолиант, прижав его к груди, словно могла скрыть этого звенящего подлеца.

– Спасибо, – выдохнула она слишком резко. – Я… Я, пожалуй, пойду. Здесь теперь совершенно невозможно читать из-за холода.

Не дожидаясь ответа, она быстрым шагом направилась прочь, чувствуя всем телом, как его растерянный взгляд провожал ее до самого выхода.

В каминном зале было по-настоящему тепло. Огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены танцы бликов. Ясна опустилась на стул у широкого рабочего стола, что на днях принесли слуги из соседнего зала по «велению хозяина». Древесина столешницы была такой гладкой и приятно теплой на ощупь. И этот простой жест в обустройстве удобного, практичного уголка в его замке ради ее чувства комфорта ощущался не как милость, а как нечто куда более важное. Это было обустройством нового угла в его личном мире, который против всякой логики становился ей милым домом.

Она открыла книгу на первой попавшейся странице, но буквы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Всё её существо было пропитано одним ощущением – этим запахом, что словно прилип к ней, не желая оставлять разум в покое. С силой зажмурившись, она заставила себя сосредоточиться на тексте. Руководство и впрямь оказалось кладезью знаний. Иллюстрации, схемы, чертежи систем канавок, проекты грядок и клумб. Всё было продумано до мелочей, эстетично и эргономично одновременно. Она довольно быстро нашла решение для своей оранжереи – как лучше организовать пространство, чтобы высокие растения не заслоняли свет низким, как скомпоновать клумбы по сезону увядания.

Ясна достала свой травник, новое перо и принялась делать заметки. Рука выводила аккуратные строки, зарисовывала схемы рассадки, но внутри всё сопровождалось вопросом: «Зачем я это делаю?»

«Неужели я и правда думаю, что отец когда-нибудь построит себе такую же стеклянную избушку для моих занятий? – язвительно спросила она себя. – Это абсурд и безумное расточительство».

И тогда ее горько осенило. Ей не нужна другая оранжерея… Ни в деревне, ни где бы то ни было еще. Ей нужна эта. Ее оранжерея, с ее запотевшими стеклами, с запахом влажной земли и ее собственными, выстраданными побегами. Заметки, планы – они не для призрачного будущего в отчем доме. Они для замка. Потому что мысль о том, чтобы оставить свое детище, перестать ухаживать, перестать видеть, как под ее руками все здесь расцветает, была невыносима. Даже если она не сможет приезжать сюда регулярно, она оставит все нужные заметки для садовника и хотя бы раз в месяц будет давать новые рекомендации по уходу, а может, как-нибудь и лично навестит…

Ясна погрузилась в работу с горящим упорством, пытаясь заглушить внутренний разлад стуком пера о чернильницу и шелестом страниц. Заметки росли, превращаясь в подробный план преобразований на следующий год – новые столы и горшки, усовершенствованная система дренажа, план рассадки плодовых, цветковых, теневыносливых и светолюбивых. Каждая линия, каждый расчет были попыткой выстроить хрупкий мост в будущее, настолько незримое и далекое, что оставалось лишь мечтать хоть о чем-то осязаемом.

Внезапно ее оторвал от чертежей легкий стук в уже открытую дверь зала. Мирон стоял на пороге, в руках – свернутый в трубку лист бумаги. Его взгляд скользнул по столу, заваленному ее заметками, и в его уголках губ дрогнуло нечто, похожее на удовлетворение.

– Не помешаю, если присяду рядом? – спросил он тихо.

Ясна покачала головой, откладывая перо. Он вошел и придвинул стул напротив, через стол. Пространство между ними внезапно показалось огромным, непреодолимым миром.

– Завтра я на день в город съезжу, надо составить список дел к поездке, – объяснил он, разворачивая свой лист. – Хотел спросить твое мнение… Чего тебе хочется? Книг и атласов, картинок расписных, леденцов на палочке? Или, может, платьев, украшений… Еще одни варежки?

Вопрос повис в воздухе. Второй раз она не знала, каких гостинцев можно пожелать, живя в таком достатке… И ей вдруг до боли захотелось чего-то простого и настоящего, что связало бы ее с теплыми рассказами Мирона о той жизни вне замка, покуда она от тоски, волнений и скучаний прохаживается в залах.

– Привези мне тех баранок, – сказала она, глядя на свои испачканные чернилами пальцы. – Теплых, что только из печи. А лучше… Покажи мне булочную сам, в городе.

Она подняла на него взгляд, надеясь увидеть понимание, готовность разделить с ней этот маленький, ничтожный восторг. Но лицо Мирона застыло. Все легкие тени улыбки исчезли, смытые внезапной волной решимости.

– Ясна… Это исключено, – прозвучало спокойно, но совершенно холодно.

– Почему? – выдохнула она, напряженно нахмурившись.

Он отвел взгляд в горящий камин. Его пальцы сжали перо так, что костяшки побелели.

– Прошлая поездка показала, насколько люди могут быть жестоки на слово, – он говорил отрывисто, подбирая слова. – И ладно, если бы речь шла только обо мне. Но, что еще хуже… – он сделал паузу, и его голос стал жестче. – Нет. Я не могу взять тебя с собой.

Напряжение в зале вдруг стало густым и тяжелым. Все тепло, щедро подаренное камином, казалось, вмиг вымерло, оставляя лишь сухую прохладу. Его слова висели между ними властным приговором. Очередной стеной. Видит ли он в ней пленницу в золотой клетке или все же равную? Сейчас этот жгучий вопрос вновь застыл в уме Ясны, неприятно накручивая, словно нити на катушку, все сомнения и тревоги.

Мирон больше не смотрел на нее, полностью погрузившись в свой список. Ясна в ответ опустила глаза на записи по оранжерее. Все эти планы, схемы будущего вдруг показались ей смешными и бесплодными. Какое имело значение, как обустроить клумбы, если она не может даже по-настоящему выйти отсюда? Не весной, когда всё кончится. Сейчас…

Тишина, наступившая между ними, была непривычно звонкой и ледяной, как удар хрусталя о камень. Он поправил свои бумаги и, не говоря больше ни слова, поднялся, вышел, оставив ее одну у мнимого тепла камина.

Вечером замок погрузился в жужжащую суету. По коридорам сновали слуги, выполняя распоряжения перед отъездом хозяина. Ясна, бродя бесцельно по опустевшим залам, наблюдала, как с зеркал и окон снимают последние покровы. Тяжелые бархатные занавеси, годами скрывавшие мир от обитателей замка и замок от мира, были отдернуты. Холодный блеклый свет позднего ноябрьского дня хлынул внутрь, озаряя пыльные снежинки воздуха, выхватывая из полумрака позолоту рам и потускневшую роспись стен. В залах витало ощущение обжигающей свежести, как бывает после глотка ледяной водицы. Но для Ясны это преображение замка было сродни снятию повязки с глаз – ее небольшой мирок становился четче, ярче, и в этом новом свете ее собственное одиночество проступало до боли осязаемо.

Она пришла в трапезную первой. Зал был неприветливо пуст. Камин едва тлел, словно и его силы были на исходе. Зубы стиснулись крепче, когда Ясна подходила к своему привычному месту напротив высокого кресла, как в дверях появился Мирон.

Он был собран, подтянут, его движения были быстры и точны, но в глазах читалась усталость от нескончаемых приготовлений.

– Хотел предупредить, что сегодня оставлю тебя за ужином одну. Надо закончить пару дел до отъезда, – сказал он чуть растерянно, рассматривая зал, словно что-то вспоминая. Он чуть нахмурил брови и замер, разглядывая место за столом Ясны. – Видимо, работники увлеклись моими поручениями, совсем запустили камин.

Совершенно неожиданно для нее самой он сделал три резких шага, приподнял за спинку ее тяжелый дубовый стул и переставил его вплотную, по правую руку от своего массивного, стоящего во главе стола. Глядя на этот переворот годами отточенных традиций в трапезной, глаза Ясны округлились, а слова потерялись где-то внутри. Теперь, при большом желании, она могла со своего места дотянуться до его тарелки, кубка, вилки. Она сжала край шерстяного платья и опустила взгляд, вопреки гордо приподнятому подбородку, который ни за что на свете сейчас не выдал бы тень нарастающего смущения.

Девицы-служанки тут же выпархнули из смежной комнатки и, не проявляя ни малейшего удивления, шустро перенесли столовые приборы на новое место. Мирон отвернулся в этот момент, делая вид, что поправляет манжеты рукавов, но Ясна успела заметить сдержанную улыбку и легкую краску, проступившую на его скулах.

– Так будет теплее, ближе к камину, – пробормотал он, избегая ее взгляда. – Сегодня смущать присутствием не стану. Оставим это мероприятие на другой день.

На этих словах он мельком кивнул и вышел, оставив Ясну одну. Она медленно опустилась на стул. Левый локоть почти касался резного подлокотника его места. Положив ладони на холодный полированный дуб, она зачем-то представила… Представила с пугающей отчетливостью, как он сидит вот здесь, совсем рядом. Как его руки находятся в паре движений от ее кистей. Как он поворачивает голову чуть набок, чтобы что-то сказать, и, как часто бывает, чуть щурясь, пронизывает ее своими голубыми глазами с янтарным ободком внутри. Как от него пахнет, неизбежно близко и таким привычным, Мироном, вот как мгновение назад, в библиотеке… Мысль ударила в виски, горячей волной накрыв всё тело невыносимым стыдом. Зачем она вообще думает об этом? Внутри колко царапало сожаление и, по-видимому, неуемный страх.

Ясна на мгновение прикрыла глаза, представив здесь Мирона в обличье зверя… Конечно, суть его осталась прежней, как и шутки, забота. Но вот привкус дружбы явно изменился. И ни за что на свете она бы не смогла себе представить чего-то подобного в прошлом. Каким бы ни был он близким другом тогда, но глубинный страх перед хищником – не пылинка в глазу, а по меньшей мере огромное бревно.

После ужина она не могла так просто вернуться в светлицу. Вновь четыре стены будут давить на нее завтра в одиночестве. Сколько интересных дел она могла придумать, занять и руки, и разум. Но все это перекрывалось тягостным грузом волнений и предвкушением беспокойной, напряженной ночи. Она вернулась в каминный зал в надежде отвлечься. Взяв с нового стола травник, Ясна пыталась прочесть свои последние записи, но буквы то и дело плясали перед глазами, превращаясь в закорючки. Она присела на диван и задумчиво листала страницы, пропуская из виду зарисовки и заметки, вспоминая лишь придвинутый стул. Его смущенье и ухмылку.

Она пыталась спланировать, чем займет себя завтра, когда он уедет. Как будет бродить по замку, снова ставшему огромным и безмолвным, несмотря на открытые зеркала и гардины. Даже если мир вокруг полон воистину любопытных вещиц, он может вмиг оказаться совершенно бесполезным и пустым. Тяжелая тоска сжимала горло тугим арканом.

Твердый шаг раздался в коридоре у самой двери. Он медленно, спокойно вошел в каминный зал. Теперь уже без списков, без деловой суетливости. Выглядел уставшим, измотанным, но на лице застыла легкая улыбка при встрече с ней.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он тихо. – Хочу посоветоваться, если ты не против. Присяду?

– Ты спрашиваешь разрешения присесть на свой диван? – ответила Ясна, и внутри всё екнуло.

– Да какой он «мой диван», если сейчас он в твоей безвольной власти, точно заложник.

– Вот видишь, он безвольный. Возражать не станет, – со смущенной усмешкой парировала она.

Мирон прошел и опустился на диван. Не на свой привычный дальний конец, а в самую его середину. Расстояние между ними сократилось до ширины ладони. Меньше. Ясна почувствовала, как легкие пережались тугим ремнем, практически напрочь лишая права на вдох. Ее сердце забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьет себе путь наружу. Весь ее разум сузился до одного осознания – он рядом. Запах, тот самый, живой и пряный, окутал ее, заполнил все пространство, даже разум. Она сидела, стараясь не шевелиться, краем глаза ловя движение его губ, с трудом вникая в смысл слов.

Он вынул из ремня свои заметки, какие-то схемы.

– Вот, взгляни, – он повернулся к ней и протянул ближе бумаги, пока его левая рука легла между ними, у самой спинки дивана. – Думаю над новым столом для оранжереи. Как ты считаешь, льняное масло для обработки дерева… не будет окисляться от постоянной влажности? Ты точно разбираешься в его свойствах больше меня. А еще смотри, вот сюда можно будет поставить полки, и тогда твои инструменты…

Она кивала, склоняясь ближе к записям, пытаясь сосредоточиться на словах, на рассуждениях, но всё её существо было напряжено. И в этот миг, когда он одной рукой удерживал бумаги, объясняя что-то про шуфлядки и полки, Ясна чуть сдвинулась, усаживаясь удобнее, и краешком мизинца мягко, почти невесомо случайно коснулась тыльной стороны его ладони.

Это было похоже на удар молнии. Крошечная точка соприкосновения вспыхнула огнем, и жар от нее мгновенно разлился по всему телу, вызывая мелкую, сладкую дрожь. Дыхание сперло. Казалось, на долю секунды он сам забыл, о чем говорил, но быстро опомнился и продолжил. Ясна замерла, слыша лишь гул в ушах и бешеный стук собственного сердца. Чуть сдвинув мизинец дальше, она пыталась продолжать вникать в смысл слов. Она была слишком слаба перед своими желаниями, так что вовсе убрать руку оказалось непосильной задачей. Как же близко! Без наглого контакта, но ощущая тепло от столь приятного соседства… Но это был не конец.

Он продолжал говорить о достоинствах клена перед сосной, его голос был ровным и спокойным, но его указательный палец так тихо и нежно дрогнул, осторожно касаясь ее бледной кожи. Она не отпрянула, явно позволяя ему продолжить безмолвный, тайный и оглушительно громкий диалог. Легкое, словно прикосновение ветра, движение пальца по тыльной стороне ладони раздалось теплом по телу. Каким блаженным и желанным был тот узор, что вырисовывал он едва заметно своей чуть шершавой подушечкой пальца на ее мизинце.

Ясна сидела, охваченная нежным оцепенением, отвечая вслух что-то про открытые полки и ящики, желая, чтобы этот разговор, это прикосновение не заканчивалось до самого утра.

А потом ее вдруг осенило. Что она делает? Зачем она играет, позволила весь этот… жест? То, что сейчас между ними происходит, сродни предательству! Измена дружбе, доверию, предательство всех тех границ, что они так долго выстраивали. Паника, острая и беспощадная, сжала ее горло. Она резко, почти грубо, отдернула руку. Положила на колени. Сжала в кулак, в котором все еще пылало воспоминание о его касании.

Мирон на миг замолчал. Он сбился с ритма. Но тут же, не подав вида, продолжил, будто ничего не произошло. Несколько минут продлилось их дальнейшее обсуждение преимуществ разных пород дерева, но незримый баланс был нарушен. Что-то рухнуло в груди от этого холода.

Вскоре он свернул свои схемы, поблагодарил за совет и поднялся. Она тоже встала, чувствуя себя пустой и напрочь сгоревшей изнутри.

– Я пойду, надо закончить сборы, – сказал он у выхода в коридор, и его голос прозвучал как-то отстраненно, формально.

Когда он окончательно исчез, Ясна осталась стоять посреди зала, глядя на диван, где минуту назад случилось и разбилось маленькое, хрупкое чудо.

Дверь в ее светлицу захлопнулась с глухим стуком. Ясна прислонилась к ней спиной, словно какая-то белоснежная деревяшка могла оградить ее от той бури и сомнений, что бушевали внутри. Она медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Холод паркета просачивался сквозь ткань платья, но это была ничтожная мелочь по сравнению с ледяным ужасом, сковывающим душу.

«Что это было? Что я себе позволила?»

Она предала их дружбу. Чистую, робкую, спасительную дружбу. Она впустила в нее это… смятение, этот позорный трепет. Он доверял ей, он ей как друг, как брат, а она…

Мысль оборвалась, наткнувшись на стену отрицания. Потому что это была ложь. Горькая, трусливая ложь, которую она пыталась внушить себе все эти недели. Она не боялась разрушить дружбу. Кажется, даже немного желала, ведь невозможно называть дружбой то, что таким является лишь отчасти. Что-то другое заняло или дополнило это звание. Нечто ласковое, щемящее и всепоглощающее. То, что заставляло ее сердце биться в такт его шагам, а разум – теряться в запахе. То, что заставляло ее записывать планы на будущий год не для отчего сада, а для одной особенной оранжереи.

Да. Вот он, корень всех ее страхов и метаний, ее резких движений. Она не боялась потерять друга, названого брата… Она боялась потерять его. И вот теперь, когда Ясна едва не переступила грань, он наверняка всё понял, догадался. Она не спутница, не равная, да, может, и вовсе не близка ему в той же мере, насколько он занимал ее мысли и чувства. Завтра Ясна останется одна, а их последний диалог будет болью вспоминаться вплоть до следующей встречи, а может, и дольше…

Из коридора донеслись шаги. Ровные, неспешные. Они замерли у ее двери. Сердце Ясны упало и замерло где-то в районе пят. Три четких, привычных удара. И его голос, чуть приглушенный древесной преградой:

– Доброй ночи, Ясна.

Она вжалась в дверь, чувствуя, как по щекам растекается горячий жар. Она не могла отпустить его вот так. Не могла позволить всему рухнуть в этой сумасшедшей буре напряжения.

– Мирон, – ее собственный голос прозвучал хрипло и предательски дрожащим. – Постой.

За дверью воцарилась тишина. Затем – легкий шорох. Он не ушел. Он прислонился ближе. Ясна встала, прижав ладони к шершавой древесине.

– Мы с тобой… – она сглотнула комок в горле, собирая всё свое мужество. – Мы с тобой еще друзья?

Глупый, жалкий, отчаянный вопрос. Пауза затянулась. Она уже представила, как он отступает, отбрасывая формальный ответ, полный холодной вежливости. Но вместо этого раздалась тихая легкая усмешка. Не злая, не насмешливая. А какая-то… добрая.

– Да, душа моя… – прозвучало наконец негромко и нежно. – Конечно.

Слова обожгли ее, заставив прикусить губы, заливаясь отчаянным румянцем смущением. «Душа моя»… Это было нечто бесконечно большее, чем любой другой ответ.

Мирон не уходил. Она слышала его ровное дыхание по ту сторону двери. Он ждал.

– Тебе правда хотелось бы поехать в город? – его голос прозвучал чуть взволнованно, но при этом тепло и деловито.

– Да, – ответила Ясна. – Я очень хочу съездить завтра в город с тобой.

Он тяжело вздохнул, и она представила, как он проводит рукой по волосам, ведь обычно он именно так и делал перед принятием непростого решения.

– Знаешь, в тот раз я слышал достаточно слов. И одно дело, что они говорили обо мне, там хоть часть правды есть. Но то, что они говорили… о тебе, – он сделал небольшую паузу, словно подбирая подходящие слова. – Пойми, я просил тебя оставить эту мысль не потому, что тиран и хочу держать тебя взаперти. Я боюсь, что там тебе могут сказать что-то уж больно злое. Как-то навредить. Вот и хотел… уберечь.

И в этот миг она наконец поняла его. Это не одно из правил, не указ и не закон. Лишь страх, объяснимый и ожидаемый после пережитого.

– За свои годы я услышала достаточно грубых и хлестких слов в свой адрес, – сказала она негромко. – Поверь, нет ничего такого, что могло бы меня сейчас удивить или задеть. Я же ведьма с седой прядью, мне всё по плечу. – Она усмехнулась. – Как ты говорил после поездки? «Заколдовала зверя», да? Вот пусть они сами боятся взболтнуть лишнего, а то прискачет к ним молодой зубр и наворотит дел! Может, затанцует до смерти, кто знает…

За дверью снова послышался сдержанный смешок.

– Если ты считаешь, что готова к такой поездке… и не боишься, что тебе что-то скажут в сердцах, – он сделал паузу, и в его голосе вновь зазвучала та самая, знакомая ироничная решимость. – Поехали завтра со мной. Зубр будет рядом, чуть что не так – забодаю.

– Ты серьезно? – не удержалась она, и в ее голосе прорвалась искренняя, чистая радость.

– Если ты готова – давай. Но придется ехать верхом, сможешь?

– Да, – сказала Ясна, глядя на тень под дверью. – Да, конечно!

– Тогда до встречи, – его голос прозвучал совсем близко, будто он тоже прислонился к двери. – Спи спокойно, завтра рано вставать…

Шаги затихли в коридоре. Ясна осталась стоять, прижавшись лбом к прохладному дереву, слушая, как бешеный стук ее сердца постепенно утихает, сменяясь ровным, спокойным ритмом. Страх отступил, унося с собой ледяные осколки сомнений. Их дружба не рухнула… А завтра ждал город.

«Душа моя»…