Ноябрь

За высокими окнами библиотеки мир растворился в серой дымке, где оголенные ветви липы процарапывали в облаках жалобные узоры. Ясна медленно скользила пальцами по корешкам фолиантов в отделе ботаники. Шершавая кожа переплетов, знакомый запах пыли и самые понятные ей в мире названия – именно здесь ее разуму всегда было так спокойно.

«Весь сад порос мятликом этим летом. Видимо, дело в его короткой корневой системе, что густым ковром душит другие травы», – отрешенно думала она, мысленно готовя планы на будущий год. «Не то что полынь – та, как колкий упрек, вонзается в землю глубоко, дочиста высасывая питательные соли из самых дальних слоев земли. Так что в следующем году здесь…»

Размышления оборвались, наткнувшись на внутреннюю преграду. «Не здесь». Не в ее оранжерее, чьи стеклянные своды уже покрывались изнутри тончайшей паутиной инея. А в саду, в деревне, за купеческим домом. В том самом, что за год уж точно порос крапивой, одичал и забыл ее чуткие руки. Следующей весной конец договору. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. На душе стало как-то пусто и до горечи тоскливо.

Ясна решительно отпрянула от ботанических стеллажей. Планы пусть составятся как-нибудь позже. На рабочем столе у окна лежала стопка книг, отложенных когда-то для «легкого чтения» – художественные романы, приключенческие повести, философские труды, купленные когда-то Мироном-Чудовищем в тщетной попытке понять человеческое смирение с одиночеством по чужим рассуждениям. Она взяла верхний, потрепанный том и, закутавшись в вишневый платок, устроилась на стуле, поджав под себя ногу. Блеклый свет едва наполнял библиотеку, вовсе лишая ее тепла и уюта. Пальцы дрожали, кончик носа коченел от холода.

Раздался тихий щелчок двери. Ясна всем телом почувствовала его присутствие – видимо, каким-то внутренним взором, что обострилось за месяцы жизни под одной крышей. Мирон подошел ближе, оперся рукой на рядом стоящий стул и молча наблюдал, как она склонила голову над книгой.

– А здесь прохладнее, чем я думал, – произнес он наконец негромко, мягким баритоном, который всё меньше напоминал ей прежний, звериный голос. – Жароносная печь библиотеку слабо греет. Пойдем-ка лучше в каминный зал. Оттаешь, выпьем чаю.

Он продолжил стоять у стула, опустив на него ладонь, и покорно ждал, пока она дочитает до конца абзаца. Ясна сдерживала улыбку, подавляя внутреннее желание заставить его ждать еще и еще, дотянуть до конца странички, до конца главы! Чтобы он вновь предложил какой-нибудь безукоризненный план, привычный жест заботы через логичное дело. Но вместо томления она мягко кивнула, перекинула меж страниц ляссе, закрывая книгу в конце абзаца, и поднялась. Они вышли в коридор и прошли до самого каминного зала, в полушаге друг от друга, в едином неспешном ритме.

В каминном, как всегда, пахло дымом, жженым деревом и свечным воском. Огонь уютно потрескивал в стопке поленьев, наполняя пол и стены мерцающими тенями. Мирон дождался, когда она присядет на мягкое синее кресло у окна, а после опустился напротив, на массивный диван, взяв с приставного столика толстый фолиант по органолептике алхимических ингредиентов. Как всегда, он небрежно откинулся на спинку, устроившись с той естественной, легкой манерой, которая проступала в нем в периоды наивысшего умиротворения.

Ясна положила книгу на колени, открыла ее, но не продолжила чтение сразу. Краем глаза она наблюдала за ним. Свет от огня золотил его светлые волосы, ложился на резкие черты лица, на тонкие шрамы, что проступали на коже, словно следы рек на картах. Мирон был поглощен чтением, его лоб слегка нахмурился, а в уголках губ притаилась тень сосредоточенности. Но и он сам то и дело кидал в ее сторону едва заметный, легкий, как прикосновение пера, взгляд. И каждый раз, будучи пойманым, тут же делал вид, что на самом-то деле погружен в книгу. Внутри с таким жарким смущением разливалось тепло и глубокое, трепетное чувство. Оно подступало к горлу, заставляло сердце сжаться и выдать такую дробь, какой не слыхивал даже самый опытный концертмейстер. Вот так. Здесь, дома.

И в эту самую секунду, ровно в то мгновение, когда самая щемящая душу мысль пронеслась в голове, а руки потянулись перевернуть страницу, в зал бесшумно вошел помощник Мирона.

– Господин, – его шепот был подобен лезвию, разрезающему плотную ткань покоя. – К вам с визитом… гостья.

Мирон замер, лишь тень скользнула по его лицу, на мгновение погасив сосредоточенный огонь в глазах. Треск поленьев внезапно стал оглушительно громким. Секунда. Всего одна секунда понадобилась, чтобы воздух в зале застыл, став невыносимо густым и тяжёлым, как бывает перед летней грозой. С ледяной, почти церемонной медлительностью он закрыл книгу. Щелчок переплета звонко раздался по залу. Мирон поднялся с таким выверенным спокойствием, что Ясне стало не по себе.

– Не уходи, – тихо бросил он Ясне, не глядя на нее, и вышел из зала. Его шаги ровно и четко отдавались в коридоре.

Она, не понимая до конца зачем, молча поднялась и тихонько пошла следом, нервно сжимая в руках недочитанную книгу. Холодок пробежал по спине, вишневый платок захотелось со всей силы обтянуть вокруг плеч туже, чтобы сдержать ту нарастающую дрожь, которой она заражалась от своего взволнованного друга.

Мирон уже стоял у парадной двери, ждал, сцепив руки за спиной. Со стороны – безупречно спокойный, статный. Но Ясна, стоя позади, видела, как были напряжены его плечи, как добела сцеплены меж собой его пальцы.

Щелчок задвижки, наконец, прозвучал. В распахнутой двери, в обрамлении серого осеннего света, стояла женщина.

Она была облачена в лиловое шерстяное платье, столь богатое и сложное, что казалось не одеждой, а архитектурным сооружением, не менее величественным, чем храм или княжеский замок. Горностай на рукавах, тяжелое жемчужное ожерелье, золотая вышивка, повторяющая завитки увядших виноградных лоз. Но всё это великолепие лишь подчеркивало тлен внутри гостьи. Ее лицо ощущалось маской, отражающей пустоту. Кожа – прозрачно-бледная, почти сизая, под глазами – мрачные тени. Ее пальцы, унизанные перстнями, теребили пришитые бусины платья, и Ясна заметила, как они беспрестанно дрожат, словно от внутреннего озноба. Рыжие волосы, уложенные в сложную прическу из множества тонких кос, казались слишком бесполезной, небрежной частью ее жизни. Ясна наконец вспомнила это лицо, но только юным и по-лисьи дерзким, из видений дистиллята. Сейчас же перед ней стояла угасшая карикатура, на которой угадывались лишь черты былого благородства и очарования.

Женщина медленно провела по коридору взглядом, холодным и оценивающим, скользнула по Ясне и намертво остановилась на Мироне.

– Вот и ты, – ее голос был низким, безжизненным, без единого намека на теплоту или радушие. – Здравствуй.

– Агнесса, – ровно, чуть формально откликнулся Мирон, наклонив голову в знак приветствия.

Уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки или легкого отвращения.

– Значит, слухи не врали… Ты больше не чудовище. Надо же!

Не дожидаясь приглашения, она направилась вперед. Ее движения были резкими, угловатыми. Пальто из темного бархата она сбросила с плеч прямо на пол, мех мягко шлепнулся о каменные плиты. Агнесса прошла мимо них с Ясной, словно была истинной хозяйкой, что возвратилась в свое ненавистное поместье.

Мирон повернулся и пошел за ней, напряженно рассматривая гостью.

– Не желаешь ли отдохнуть с дороги? Может, чаю? – его предложение прозвучало слишком сухим, формальным. – Сколько человек в твоем экипаже? Мои люди подготовят покои на ночь.

– Этого мне еще не хватало. Я приехала не чаи распивать и задерживаться смысла не вижу, – отрезала она, не оборачиваясь, и вошла в первый попавшийся небольшой зал, что всегда был пустым и блеклым.

Она остановилась у окна и повернулась к ним. Ее потускневшие глаза впились в Мирона.

– Ну что, поговорим, милок? – Ядовитость в ее голосе была почти ощутимой на вкус, слушать каждое ее слово было подобно тяжелой пытке.

– О чем же? – спросил он, останавливаясь в нескольких шагах от входа.

– О погоде, разумеется, – фыркнула она. – О чем нам с тобой еще говорить?

– Зачем ты приехала, Агнесса? – Его голос наконец дрогнул, в нем прорвалось нетерпение.

– Хотела воочию застать, – она медленно рассмотрела его снизу вверх, как уродскую чудаковатую вещицу на базаре. – Убедиться, что увижу того, кому, к великому сожалению, удалось избежать своего проклятия. Наглого, бессердечного монстра, который вдруг… лишился своих когтищей. – Она едко ухмыльнулась, складывая на груди руки. – Да… и возраст тебя не пощадил. Вон сколько седины в висках. И шрамы эти… миленько. Неужто это всё, что осталось от твоего истинного вида?

Он молчал, непоколебимо вбирая в себя каждый выпад. Но Ясна, стоя чуть позади Мирона, видела, как вздулись вены на его виске и крепче сжалась челюсть.

– Может, желаете присесть? – тихо, слегка растерянно, предложила Ясна, видя, как Агнесса на мгновение пошатнулась, схватившись за спинку кресла. – После дороги…

Та медленно повернула к ней голову.

– А ты вообще кто такая, что дерзишь участвовать в нашей беседе? Служанка? Помощница? Или… А, видимо, очередной нелепый эксперимент, да? – Ее голос стал приторным. – Ну что, дорогуша, удалось тебе оказаться достаточно безупречной на взгляд нашего бесподобного дворянина, чтобы он смиловался тебя не уродовать? Хотя… – Она прищурилась, разглядывая седую прядь Ясны. – Как погляжу, и тебя он коснулся своей скверной. «Ведьмино клеймо», н-да, что ж, как-то банально на этот раз…

– Ты пришла ко мне, не к ней. – негромко, но с такой стальной силой сказал Мирон, что Агнесса невольно отступила на шаг.

– Представь же нас! Я заслуживаю должного уважения к своей персоне! – возмутилась гостья.

– Это Ясна, она здесь… – Мирон замялся, взгляд его забегал по залу, словно отыскивая спрятанный ответ.

– Друг. Подруга. Приехала в гости, – сказала Ясна.

– Да, конечно, – усмехнулась Агнесса, – взяла девица и сама приехала к монстру! Признавайся давай, как низко ты пал? Украл ее? Силой затащил или обманом? Может, купил ее, а? Я тебя знаю, ты не меняешься.

– Я здесь по своей воле, сударыня, – уверенно продолжила Ясна. – Мирон – мой близкий друг, я здесь, чтобы…

– Ясна, не надо, – тихо прервал ее Мирон, встретившись усталым взглядом, затем он продолжил, обращаясь к Агнессе: – Говори, чего же ты хочешь, зачем ты здесь?

– Чего хочу? Чего хочу… – она искаженно, жалко улыбнулась. – Да я здесь так… Хочу напомнить цену твоей уродской душонки.

– Ты ждешь извинений? – голос Мирона стал звонче, нетерпимее. – Я говорил это тысячи раз. Имения, шубы, титулы. Чего именно ты ждешь на этот раз?

– Чтобы ты до конца своих жалких дней просил. В тысячу первый, тысячу второй раз. А твоя… как там? Девка пусть смотрит, – Агнесса закрыла глаза, глубоко нахмурившись, и вновь пошатнулась на месте. – Ты никогда не забудешь то, что сделал со мной. Никогда, поверь! О, я не позволю. И то, что тебе каким-то чудесным образом удалось избежать своего наказания, не освободит тебя от истинного уродства, милок.

Ясна почувствовала, как по ее спине побежали холодные мурашки. Это было унизительно, жестоко, по-детски злобно. Эта женщина была пропитана желчью и ненавистью, все ее существо казалось здесь мрачным, затягивающим и опустошающим болотом. Но этот страдающий взгляд, легкие пошатывания вызывали, ко всему прочему, и человеческую жалость в Ясне. Сострадание. Мирон крепче сжал челюсть, чуть наклоняя голову на бок. Он смотрел на Агнессу, и в его взгляде читался и стыд, и гнев, и горечь сожаления. Но когда он вновь заговорил, его голос был так спокоен и выверен, что со стороны ни одно существо не догадалось бы о тех муках, что проживал он, по-видимому, в данный момент.

– Ты ошибаешься. Я не избежал наказания. Я отбыл его. Каждый день. Каждую безумную ночь. Десять лет в шкуре монстра. В полном заточении ото всех… Но я нашел в себе силы не гнить, не сдаваться. И, как видишь, отыскал способ, который, к слову, сможет помочь и тебе. Освободить тебя от мук.

– О чем это ты?.. – с недоверием спросила Агнесса.

– «Дистиллят души» на основе Червонца. Он помог мне взглянуть в себя из прошлого. И настоящего. Он поможет и тебе увидеть твою суть в обход… головной боли. И вернуть прежнюю тебя.

Агнесса застыла. На ее лице впервые за весь разговор промелькнуло не притворное, а подлинное изумление. Смешанное с ужасом.

– Что? – выдохнула она, держась левой рукой за висок, напряжённо сжимая бровь. – Ты мне сейчас предлагаешь очередное твоё… зелье? Это издевательство, право слово.

– Это не просто зелье, – твёрдо ответила Ясна, пока Мирон растерянно подбирал подходящие понятные слова. – Это как зеркало. Но для души. Покажет, что там есть, без прикрас. И поможет внешности излечиться под содержимое.

– А вы спелись, я погляжу, – ее голос снова зазвенел ядом, но теперь в нем слышалась и паника. – Что же, Чудовище, ты предлагаешь мне очередной мерзкий способ из своей лаборатории, чтобы окончательно добить меня? Закончить начатое, да?

Она резко выпрямилась, ее глаза горели лихорадочным огнем, а пальцы цепко ухватились в спинку рядом стоящего стула.

– Какая глупость… Да что вы понимаете? Зачем мне эти новые опыты? Боль… – ее лицо исказила гримаса настоящего страдания, – …боль – это и есть я! Мы срослись воедино. Каждую ночь я умираю от мигреней без минуточки сна. Каждый день существую в проклятых адских муках. Всё это из-за тебя, зверь!.. Вы предлагаете мне взглянуть на свою душу? Там давно нет ничего, кроме боли! Это всё, что у меня осталось! Я не отдам вам свою суть… О нет!

Ее речь перешла в истошный крик, после которого Агнесса вновь схватилась за свои брови, дальше бормоча что-то едва слышное себе под нос. «Жалкая женщина… Она добровольно заключила себя в темницу страдания, упиваясь им, находя в этом свое счастье».

Агнесса тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, болью и отчаянием.

– Ты ничуть не изменился за эти годы, Мирон, – прошипела она, едко выплевывая его имя и направляясь к выходу. – Ты всё тот же. Чокнутый безумец, косящий под гения. А ты, как там тебя… – она бросила последний взгляд на Ясну, – …жди своего черёда, готовься. Не ровен час, ты будешь следующей, он и тебя сделает такой же… «безупречной». Довольно с меня!

Она вышла, хлопнув дверью. В комнате повисла звенящая, гнетущая тишина, густо пахнущая цветочным маслом и пеплом.

Мирон развернулся и вышел из комнаты. Не побежал, не отшатнулся – просто удалился, как тень, ровным, спокойным шагом. Ясна осталась растерянно стоять, прижимая книгу к груди, словно щит. Внутри все еще пробивалась дрожь от брошенных гостьей фраз. Спустя мгновение она направилась за Мироном и, ведомая внутренним чутьем, обнаружила его вновь в каминном зале. Он сидел на диване, как и прежде, с книгой в руках, но совершенно не глядя в нее. Откинув голову на спинку, он задумчиво смотрел в потолок. Ясна была готова застать его в ярости и гневе, в отчаянии и злости, даже в горе и слезах… Но он лишь замер. Казалось, сейчас он был полностью опустошен. Эта маска спокойствия была самой лживой формой его существования. Даже через этот отрешенный взгляд так точно можно было поймать ту боль, что исходила из пульсирующей, незаживающей раны.

Ясна медленно опустилась в свое кресло неподалеку. Любое слово, какое только приходило ей на ум, казалось грубым, неуместным вторжением в израненную душу. Потому она просто сидела, дыша с ним в одном ритме, пытаясь хоть как-то разделить эту обретенную тяжесть. Минуты сливались в единый комок времени, отмеряемый потрескиванием углей. Он не шевелился, лишь изредка моргал.

– Может, чаю? – наконец прошептала она, и ее голос прозвучал чуть хрипло от столь долгого молчания.

Он повернул голову. Его взгляд был пустым и тяжелым, Ясна понимала, что он все еще где-то там, в своих размышлениях, и толком не воспринимает ее здесь, сейчас.

– Спасибо, да… – его голос был негромким, стойким. – Знаешь, мне… мне надо побыть одному.

Он поднялся без суеты, с гордым видом. Кивнул ей на прощание, вышел. Шагал уверенно, твердо. Не знай она его, ни за что не догадалась бы, какую ношу он нес – всю ту боль, нажитую за годы, которую предстояло принять и пережить в одиночестве, подобно раненому зверю, что уходит в берлогу залечивать раны.

В ответ она лишь промолчала. Да и говорить ничего не хотелось. Вместо этого щемящее душу понимание охватило ее с головой. Она вспоминала каждую его реакцию, каждое слово, брошенное Агнессе. Он ни разу не оправдывался. Не унижался, не оскорблял. Он стоял и принимал истинный вид своих прошлых решений. Предложил руку помощи своему палачу. То, что она изначально приняла за оцепенение от чувства стыда и вины, было величайшим проявлением внутренней силы. Каких же объемов стойкость разума и смирение духа должны были таиться в нем, чтобы после стольких лет мук найти в себе не ненависть, а готовность принять и искупить свои ошибки.

Она понимала, что нарушить его уединение было бы неправильно. Но оставить наедине, без пусть небольшого, но символа поддержки, казалось тоже несправедливым и жестоким. Ясна поднялась и прошла в кладовую. Она быстро нашла маленький серебряный поднос, положила на него две душистые бараночки – те самые, что теперь всегда выпекались дома, после того как он привез гору ароматной сдобы из города. Затем подошла к письменному столику в нише, взяла острое перо, обмакнула его в чернила и вывела на клочке плотной бумаги несколько слов.

«Ты не чудовище и не безумец. Уж поверь, я видела тогда!

Всегда рядом. Ясна».

Она аккуратно положила записку подле баранок и направилась к его покоям. У той самой двери, испещренной старыми царапинами, она присела, поставила поднос у самого порога и легонько коснулась кончиками пальцев шершавой древесины. А после тихо удалилась.

***

Сон не шел. Он убегал от нее, как дикий зверь, стоило только прикрыть глаза. Перед веками вновь и вновь вставало бледное, искаженное болью лицо Агнессы, сжатые кулаки Мирона, звучали ядовитые слова. Ясна ворочалась, пытаясь найти умиротворяющую холодную сторону подушки, но всюду ее преследовал лишь жар и тонкий шлейф запаха бордового кафтана, что еще висел на изголовье кровати.

Решив, что короткая прогулка поможет унять внутреннюю дрожь, она накинула поверх сорочки свой вишневый платок и вышла в коридор. Замок был погружен в лунный полумрак, сквозь высокие окна лился сизый свет ночи.

Далеко идти не пришлось, в первом же зале она увидела его. Мирон сидел в глубоком кресле в маленькой гостиной, что выходила окнами в сад. Голова была немного опущена, опираясь на руку, волосы спадали на лоб беспорядочными прядями. Рот был чуть приоткрыт, дыхание – ровное и глубокое. Спал. Рядом, у самых ног, словно мгновение назад выпав из расслабленной кисти, лежала распахнутая книга. Ясна неслышно приблизилась и рассмотрела. Тот самый фолиант о Червонце, в котором подробно описывались его чудеса. Он делал пометки, загибал уголки страничек… Невозможно было представить других вариантов – он точно искал информацию, достаточно убедительную и аргументированную, для Агнессы. Сердце Ясны сжалось. Пройдя сквозь свое бремя, искупление и отказ от помощи, Мирон не смог опустить надежду получить прощение от той, с которой всё началось. И эта искренняя вера в мягкосердечие той, что все свои изъяны и провалы готова оправдать «чудовищными экспериментами чокнутого монстра», той, что не может даже допустить идею об избавлении от своих мучений, показалась Ясне проявлением сильной внутренней упертости Мирона. И, по-видимому, его доброты, раз он настолько верит в людей, даже в таких сломленных и ожесточенных.

Она взглянула на него ближе, и внутри всё разлилось ласковой нежностью. Мирон был таким… спокойным. Могучие плечи, что еще недавно напоминали ей о той звериной исполинской стати, теперь выглядели мягче, уставшими. Ресницы под светом луны отбрасывали длинные тени на ровный нос и тончайшие, едва заметные морщинки у глаз, что так живо выделяют его взгляд, когда он улыбается или смеется. А вот шрамы при таком свете ощущались такой же витиеватой росписью, что украшала замок изнутри на стенах и потолках. Он был просто человеком. Измученным, сильным, невыносимо дорогим.

Ясна медленно, затаив дыхание, наклонилась. Ее пальцы коснулись грубого переплета. Книга была тяжелой. Она бережно приподняла ее и отложила на маленький столик рядом. Тело пронзил озноб. В зале было прохладно. Не раздумывая, почти не дыша, Ясна сняла с собственных плеч платок, еще хранивший ее тепло. Легким, воздушным движением она накинула его Мирону на плечи, стараясь не коснуться лишний раз, не разбудить. Шаль цвета спелой вишни мягко легла на темную ткань его рубахи.

Застыв над ним, Ясна впервые позволила себе просто смотреть без страха или смущения. Рассматривать изгиб брови, линию губ, скулы. Она видела не Чудовище. Не зажиточного дворянина. Она видела Мирона. Ее Мирона. И в этот миг все страхи и сомнения отступили, освободив место одной простой и трепетной мысли: «Ты мой дом, милый друг. Спи спокойно».

Не произнеся ни слова, она так же тихо, как и пришла, отступила и растворилась в темноте. На следующее утро, выходя к завтраку, она заметила свой вишневый платок, аккуратно сложенный на спинке стула в трапезной.