Октябрь

Первый настоящий холод всегда узнаётся не по ветру за окном, а по той колкой перемене изнутри. Он подкрадывается к подушке, заползает под пуховое одеяло, заставляя просыпаться с окоченевшими пальцами и морозным кончиком носа. Ясна открыла глаза и какое-то время тешилась теплом перины, прислушиваясь, как по залам расхаживает осень. Механизм «вдох-выдох» в глубине стен вновь гудел вовсю, словно и сам замок разгонял по каменным жилам подмёрзшую кровь. В каминах и печах потрескивали поленья, от чего даже сводчатые расписные потолки издавали затейливый гул.

Ясна подошла к окну, кутаясь в теплые ткани по уши. Глаз с упоением наблюдал за тем, как клены и сумах будто в один миг обернулись багряным пламенем, а березы и липы подставляли солнечным лучам свое невесомое золото, покрытое тонким бисером утренней росы. И среди этого роскошного спокойствия увядающей природы она увидела его.

Мирон неспешно расхаживал по дорожкам сада и, словно почувствовав ее, обернулся. Взгляд скользнул по образу Ясны, и на его лице медленно, как солнце сквозь облака, проступила широкая улыбка. Он не пытался сказать ни слова, лишь коротко, по-дружески, махнул ей рукой и, оставив на лице легкую ухмылку, развернулся и зашагал прочь. Ясна только сейчас заметила, что стоит здесь, на виду, в его бордовом кафтане! Осознав это, она отшатнулась от окна, словно ошпаренная. Глупое, нелепое смущение залило ее щеки жаром. Он видел? Конечно, видел! И этот взгляд, одновременно смешливый и какой-то… робкий, вгонял в краску куда сильнее, чем любое возможное в такой ситуации слово.

Шустро стянув с себя кафтан, она вернула его на спинку кровати. Нет, так нельзя. Нельзя представать перед ним или прислугой в таком виде, словно она… Она что? Привязалась к нему? Скучает по его присутствию? Ясна резко дернула крышку куфара, нашла сверток, бережно хранимый с весны. Теплый платок вишневого цвета, тот самый пугающий подарок, напоминающий, что зверь всегда чуял ее мысли, даже в пустом зале. Накинув платок на плечи поверх шерстяного платья, она направилась завтракать.

В трапезной Мирон уже сидел за столом. При ее появлении он поднял взгляд, отрываясь от румяных блинов с пахучей мочанкой. Он долго изучал ее платок, всматривался в легкий румянец на щеке и вновь растекся в улыбке, которую на сей раз пытался безуспешно скрыть. «Да неужели он и вправду видел, как я стояла в его кафтане? Платок почти того же цвета, пусть бы решил, что ему показалось! Иначе я сгорю со стыда здесь же, на этом стуле».

– Мерзнешь? – вдруг спросил он, и в голосе заплясали знакомые искорки. Вилка в его тонких пальцах замерла на миг.

Ясна молча поджала губы. Она сделала вид, что совершенно не понимала такого однозначного намека, гордо уставившись в свою тарелку. Мирон не затевал беседу, но всю трапезу она чувствовала на себе его изучающий взгляд и ловила ту самую, крадущуюся в уголках губ улыбку, которую он все еще тщетно пытался скрыть.

Когда трапеза подошла к концу, он отложил нож, подпер подбородок ладонью и задумчиво, чуть напряженно, взглянул на нее.

– Я сегодня поеду в город, – произнес он, наконец, прямо и так буднично, словно проделывал такое каждый день. – По делам. При хорошей дороге завтра к обеду вернусь. Заеду на базар, поэтому, если тебе что-то надо – подготовь список, пожалуйста.

Сердце Ясны дрогнуло и забилось с тревожной силой. Это же его первая поездка. За все годы. Она тут же вспомнила видение из дистиллята, когда в прежнего, звериного Мирона горожане кидали камни и прогоняли с оскорблениями прочь.

– Ты… уверен? – выдохнула она, сама удивившись своему вопросу. – Ты к этому точно готов?

– Да, конечно, – живо кивнул он, – экипаж почти собран, вот-вот поедем.

Она почувствовала, как по ногам пробежал морозец, сковывая их стальными цепями. Его легкий тон был неестественным, наигранным. Она пересилила напряжение в горле и продолжила:

– Тогда… Привези мне, пожалуйста, теплые варежки.

– Только варежки? – удивленно вскинул брови Мирон. – Ни книг, ни садовых безделушек, ни платьев?

Ясна лишь молча кивнула в ответ.

Позже они встретились у подножия крыльца, где ожидал небольшой экипаж из трех всадников. Слишком долго они стояли вот так, молча, ощущая, как воздух между ними сгущался. Мирон нервно переминался с ноги на ногу, а она, скрестив на груди руки, чувствовала, как холод проникает в плечи даже сквозь тугое плетение шерстяного платка.

– Что ж, Ясна… Не скучай, – вдруг разорвал молчание он и неожиданно мягко добавил: – Я ненадолго. Обещаю!

Эти слова, такие простые, обожгли ее изнутри щемящим теплом, смешанным со страхом.

– Хорошей вам дороги, – взволнованно сказала она в ответ и совсем шепотом, словно не ему, а самой себе, добавила: – Буду ждать.

Всадники тронулись и вскоре скрылись за железными воротами крепости. А Ясна тем временем осталась стоять на холодном ветру, чувствуя, как внутри нее разливается леденящая тоска. Она зачем-то представляла себе смертельно опасные овраги, внезапные промозглые ливни, кровожадных разбойников… А после мысленно вернула себя к реальности: он не один, с ним люди. «Обещаю». И он ведь всегда держит слово, эта фраза стала ее точкой внутренней опоры.

Чтобы заглушить гул тревоги, она направилась в оранжерею. Стеклянная избушка пропускала бледный осенний свет, едва сохраняя тепло внутри. Влажный, плотный воздух всё меньше благоухал зеленью и цветами, всё больше отдавая волю ноткам тления и угасания. Ясна сжала секатор и принялась за работу: обрезала сухие ветви, выдергивала увядшие стебли, подметала осыпавшиеся лепестки. Была ли это рутинная работа или же неловко воплощенная попытка навести порядок хотя бы где-то, пусть и в этом маленьком замирающем мире, не известно.

Но покуда руки послушно трудились, взгляд то и дело спотыкался на образах за стеклами. Вот мелькнула тень – высокая, темная. Сердце екнуло: «Он?» Но нет, какое уж, прошли времена… А вот движение у беседки – и вновь она ловит себя на том, что находит в очертаниях прислуги, садовников мощные плечи другого человека, и тот знакомый наклон головы. Ясна отвела взгляд от окон, избегая призраков. Он едет в город. А она видит всё это лишь потому, что за стеклянными стенами сама точно товар на базаре – у всех на виду.

Ей стало невыносимо душно. Сжав ладони так, что пальцы побелели, она бросила недоделанную работу и вышла, хлопнув дверью. Раз уж надо отвлечься, пусть витиеватые сюжеты берут это дело на себя. Библиотека – классическое прибежище в любой беде. И что же читать? Приключенческий роман? Нет, там будут опасные пути, погони, ранения – всё, что заставит ее вновь и вновь представлять друга в беде. Грустная повесть с несчастным концом? Будет еще навязчивее селить в душе тревогу, лишая ее ночного сна. А что же остается? Светлая и безоблачная литература не всегда имеет возможность принять на себя удар волнений сердца. Порой кажется, что лучше вовсе остаться в тишине, нежели с чем-то приторно сладким.

Ясна резко развернулась на полпути, подходя к кованой двери. Пальцы шустро нашли в панели знакомый ключ. Замок в мастерскую открылся с тихим щелчком. Она зажгла свечи в канделябре, и свет дрогнул на безупречно чистых поверхностях. Все его пузырьки и склянки были расставлены по полкам с педантичной аккуратностью. На столе не было прежнего творческого хаоса, теперь же детали лежали в стройных рядах, рассортированные по размеру и назначению. Безнадежно сломанные механизмы образовали груду в углу, дожидаясь своей участи. А на рабочем столе лежала шкатулка, теперь уже целая, законченная.

Он со всем справлялся, починил тонкие конструкции. Привел в порядок. Сам. Один. Ясна подошла к механизму «вдох-выдох». В медном ковшике по-прежнему пахло чаем, смесью чабреца и мелиссы. Рядом, в красивом горшочке, хранился ее сбор – перечная мята и корень солодки. Горький ком подкатил к горлу. Здесь ей больше нечего делать. В его новом, человеческом мире не было места для ее неопытных, но таких нужных когда-то рук.

Ясна не решилась сидеть на ужине в огромной трапезной в полном одиночестве. Велеть слуге принести еду в светлицу? В этом была та светская капризность, слабость, которую она не желала демонстрировать даже самой себе, не то что прислуге.

За окном уже давно стемнело. Он должен быть в городе, в безопасности. Но мозг, жалкий раб тревоги, тут же услужливо подбросил воспоминание: окровавленная шерсть, стоны, его горящие от боли и унижения глаза на опушке у деревни… Нет. Она резко одернула себя. Теперь он выглядит не хуже остальных, никто не нападет. С ним точно всё будет в порядке.

Поднявшись наверх, Ясна ненадолго заглянула в светлицу. Ее взгляд упал на спинку кровати, где все еще висел бордовый кафтан. Она медленно провела рукой по бархату, а затем, мягко и смущенно, накинула его на себя. Тяжелая ткань упала с приятным давлением на плечи, чем-то напоминающим объятия. Ясна уткнулась лицом в ворот, жадно вдыхая запах терпкой коры дуба, из которой они пару недель назад заготавливали вытяжку, чабрецом фирменного чая и дымком, каким пропах весь каминный зал, вплоть до кованных канделябров. Все это приносило ей почти физическое облегчение, свободу от тревожных метаний.

На этом она вышла и направилась по знакомому пути. В комнату с балконом. Ей вдруг нестерпимо захотелось увидеть то, что видел он все эти годы – мир за стенами своей темницы. Без песен прислуги на фоне, без тортов и обязательств светских бесед. Вот как есть.

Ночной ветер хлестнул ее по лицу, заставив вздрогнуть, стоило ей появиться у перил. Ясна крепче закуталась в кафтан, и запах стал приятно острее. Она смотрела в глубокую тьму, подернутую легкой дымкой от дыхания каминов прислужьих построек. Где-то там, за лесами, за лугами, был и Мирон.

И тут ее накрыло. Волной такой тоски и такого страха, что ноги подкосились, а дыхание сперло. Горечь подкатила к горлу, нестерпимо раздирая изнутри. Что она здесь забыла? В его замке. В чем вообще смысл сейчас? Она – всего лишь часть его эксперимента. Успешного, стоит признать. Он купил себе собеседника, чтобы скрасить одиночество. И вот одиночество кончилось. В клетке разломились прутья. Опыт завершен…

Зачем она здесь? Ясна теряла себя, ощущая происходящее абсолютно лишенным смысла. Весь этот день в одиночестве стал тому прямым доказательством. Она – как цветочек из оранжереи, который отцвел, и больше в нем нет нужды, корневище-луковку выкапывают до следующего сезона. А вот ее сезон, похоже, как раз закончился.

Мирон теперь свободен. Он может поехать куда угодно. Он умный, богатый, а сейчас еще и внешне приемлем. Он найдет собеседников, равных по статусу и остроте ума. А после заведет семью, жену-дворянку, обязательно изящную и кроткую, которая точно со временем укажет ему на такую «неуместную дочь купца» с вежливым недоумением.

Внутри, казалось, легкие превратились в хрустальную вазу, а сердце, отбивающее бешеные ритмы, вдребезги разбило ее, наполняя все острыми, колючими осколками. Она чувствовала себя потерянной, ненужной, обременяющей в том самом мире, который помогла ему исцелить.

Продрогнув до боли в пальцах, Ясна вернулась в светлицу. Силы покинули ее. Вернув кафтан на спинку кровати, подле подушки, она рухнула на перину и провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где легкий родной запах становился единственным утешением…

Новый день тянулся, как густая смола. Ясна пыталась листать травник в каминном зале, но буквы расплывались перед глазами, совершенно отказываясь складываться в слова. Всё её существо было напряжено в ожидании. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью, к каждому отдалённому гулу во дворе. Тревога, притупившаяся за ночь, снова поднималась по горлу едкой кислотой.

И вот наконец долгожданная суета. Возгласы во дворе, торопливые шаги по гравию, ржание лошадей. Он! Сердце рванулось вперед, опережая разум. Она почти побежала к главному входу, между делом поправляя платье, сметая с лица непокорные пряди.

Дверь распахнулась, и в нее ворвался порыв холодного ветра вместе с мужской фигурой. Мирон влетел в дом не как хозяин в свои владения, а точно как буря. Плащ был накинут на одно плечо, волосы растрёпаны, а на лице застыло хмурое раздражение. Он тяжело дышал, и от него веяло дорожной пылью и лесом.

Ясна замерла на пороге, ее взволнованная улыбка и ласковое предвкушение медленно исчезли с лица.

– Мирон, как… – начала она, но он прошел мимо, резко перебив ее на полуслове:

– Здравствуй. Всё в порядке.

Он не остановился. Не взглянул на нее, лишь удалился вглубь замка, оставив ее стоять в растерянности и нарастающем разочаровании. Холод, ворвавшийся с ним, казалось, выжег в ней все тепло.

Ощущение липкой, гадкой пытки держало ее в напряжении вплоть до самого ужина. Ясна пришла первой и села, вжавшись в стул, глядя на его пустое место в торце стола. Что же будет дальше? Неужто вновь та злоба, отмашки? Нет, это же ее Мирон, близкий и во многом понятный друг. Но все же, когда он нахмуренным вошел, атмосфера в зале сгустилась. Он грузно опустился в кресло, со скрипом пододвинув его к столу, и уставился в тарелку с таким видом, будто еда была ему до тошноты противна.

Ясна наблюдала, как он ворочает вилкой кусок мяса по блюду, словно пытаясь его вымотать подобно дичи. Молчание становилось невыносимым.

– Как… прошла поездка? – наконец произнесла она, метаясь между желанием взглянуть на его беспокойное выражение и спрятать взор от раздраженного нервного человека.

– Нормально, – отрезал он, не поднимая глаз.

– Дороги не размыло? Как тебе город? Наверное, столько всего изменилось за годы, – не сдавалась она, чувствуя, как внутри всё сжимается от его тона.

Он с шумом отбросил вилку на стол. Звон металла о фаянс блюда прозвучал оглушающе гулко. Мирон подскочил со стула и принялся расхаживать по залу.

– Дорога как дорога! – его голос ожидаемо сорвался, низко и напряженно. – Что ты хочешь услышать? Мой рассказ про леса? Или про крутые холмы у ворот? А может, без прелюдий перейти к рассказу о том, как меня освистывали на улице попрошайки? Как дети убегали, только узнав наш экипаж? Выбирай! Чего пожелаешь?

Ясна вскочила с места. Вся ее накопленная за день тоска, страх и обида вырвались наружу.

– Я хочу услышать всё это, Мирон! – голос ее дрогнул от нахлынувших чувств. – Разве ты не понимаешь? Я волновалась за тебя! Неужели так сложно сказать хоть слово по-человечески, а не бросать их так, словно это я всему виной?!

Они стояли друг напротив друга, разделенные длинным столом. Он, разъярённый и израненный внешним миром, и она – задетая до глубины души его закрытостью. Взгляд Мирона, полный мрачной ярости, медленно остывал, сменяясь горьким пониманием.

– По-человечески? И с чего мне начать, а? – Он заговорил тише, но каждая фраза была отточенной иглой, загнанной глубоко в душу. – Что город, которым я управлял через другие руки, пришел в упадок? Что люди, которых я считал хоть какими-то помощниками, все эти годы кощунственно обкрадывали горожан? Не только золотом. Практически все мои указы и решения прошли мимо… – Он сделал горькую паузу и продолжил: – Или начать с рассказа о том, как на базаре в меня тыкали пальцами и шептались: «Смотри, проклятый вернулся»? – Он тяжело усмехнулся, проведя ладонью по лицу. – Я не знаю, как рассказывать про девчонку, которая, увидев меня, запищала подружкам: «Не бойтесь, он человек, но вот его ведьма-людоедка из замка может снова в зверя превратить!»…

Он медленно шел по залу, то и дело напряженно запуская руку в волосы, не в силах устоять на месте ни секунды.

– Бабка одна, – продолжил он, останавливаясь и глядя куда-то в коридоры. – Мастерица такая. Помню ее еще со своей юности… Не хотела продавать мне варежки. Говорила: «Теперь иметь с вами дело – дурная примета». Но, оказывается, не настолько дурная, чтобы продать за тройную цену. – Он резко повернулся к Ясне, и в его глазах читалась не злость, а усталая боль. – Даже не в деньгах дело. Она знала меня, вспомнила. Неужели думает, что я… – Он махнул рукой, не договорив, и порывисто взял сверток с небольшого комода. – Вот. Держи.

На стол перед Ясной с глухим стуком упала пара белоснежных варежек и черный бархатный мешочек, перевязанный шелковой лентой. Она, все еще раздраженная, взяла в руки невероятно мягкие, пушистые, из тончайшей шерсти вязаные варежки. По краю манжеты цветными нитями была вышита крошечная ветка рябины. Эта работа была настолько талантливой и искусной, насколько возможно быть таковой варежкам. Но то, как в пылу ссоры этот подарок очутился на столе, казалось мелким отчаянием, неуклюжей попыткой заткнуть ту дыру, что разверзлась между ними.

– Спасибо… Красивые, – кратко произнесла Ясна, не в силах так быстро остыть. Но после небольшой паузы продолжила. – Зря ты подумал, что я не желаю слушать про твою поездку в город. Словно ты решил вычеркнуть меня из еще одной сферы своей жизни, – Ясна сжала руки в кулаки и вдавила ими в столешницу до боли в костяшках. – Мало того, что всего за сутки я ощутила себя абсолютно лишней в этом замке, обременяющей, так ты еще и говорить со мной теперь не желаешь. Со входа, как назойливой девчонке, махнул рукой… Моя работа в оранжерее скоро закончится. Как вижу, в мастерской ты прекрасно справляешься без меня, – выдохнула она, и голос ее снова сорвался. – Ты был в городе. Вижу с твоих слов, что не все прошло безупречно. Но для тебя открыты другие города, деревни – всё, до чего пожелаешь добраться! Ты можешь путешествовать, общаться теперь с кем захочешь, найти собеседников по достоинству, а я… даже здесь…

– Открой мешочек, – тихо прервал он ее.

Она раздраженно запустила пальцы внутрь черного бархата и нащупала нечто твердое и холодное. Зеркальце, ручное, в изящной серебряной оправе. Оно было поразительной красоты! Обратная сторона была выполнена в виде причудливых, извивающихся ветвей, а ручка напоминала переплетенные стебли с листиками и закрытыми бутонами. Это определенно мастерски выполненная ювелирная работа. Но Ясна смотрела на Мирона с полным непониманием.

– Зеркальце?

– Я… не знаю, когда у тебя день рождения, – растерянно сказал он, и его голос наконец смягчился. – Упустить не хотел… Печь торты я не умею. Да, если честно, даже пробовать не стал бы. Но вот подумал… что смогу показать тебе кое-что удивительное. Самое интересное и нужное, что я видел.

Он говорил не сентиментально, а скорее как настоящий исследователь, подтверждающий общепринятый факт. Но от этих слов у Ясны всё равно перехватило дыхание.

– Зимой… – ответила она, осторожно перебирая пальцами холодную ручку зеркала. – У меня день рождения зимой, в январе.

– Значит, успел, – он кивнул, и в уголках его глаз легли лучики морщинок. Не улыбка, но определенно ее предвестник.

Она опустила взгляд на зеркало, затем вновь на Мирона.

– А в городе… – начала она куда мягче и тише, чем говорила прежде. – Расскажи. Что-то хорошее ведь тоже было, правда?

Он вздохнул, оперевшись на спинку стула. Напряжение постепенно уходило из его плеч.

– Было, да, – признался он. – Город изменился. Его лихо отстроили – улочек больше, площадь обновили. О, и баранки… – продолжил он с легкой тихой усмешкой. – Знаешь, пекарь в одной лавке… Как он их готовит! Подобных я ни разу в жизни не ел. Кстати, я и тебе парочку привез. Но они, конечно, уже не такие будут, как с пылу с жару. – Он помолчал, вспоминая. – А еще кузнец… Старый знакомый, с тех времен. Дверь в мастерской, к слову, его рук дело. Вот он обрадовался нашей встрече! Спросил, нет ли для него работенки. – Мирон мягко улыбнулся. – Думаю, стоит что-нибудь ему придумать.

Ясна слушала, и с каждым словом ей становилось все теплее на душе. Она видела, как он, рассказывая о простых, радостных вещах, оттаивал. Он снова становился ее Мироном – умным, ироничным, немного чудаковатым.

Она положила ладони на зеркальце и варежки, что ожидали ее на столешнице.

– Спасибо, – сказала она вновь, и на этот раз ответ прозвучал искренне.

– За это? – он поднял на нее брови. – Если вещицы заставят тебя улыбнуться, мне этого будет более чем достаточно, – после затяжной паузы он вдруг спросил: – Так значит, ты заходила в мастерскую, да?

– Да. Там теперь такой непривычный порядок. Всё разложено, рассортировано, подписано. Мне там больше нечем тебе помочь.

Он усмехнулся.

– Не переживай. Для тебя дело всегда найдется. Обещаю!

Позже, когда Ясна вернулась в свою светлицу, она бережно положила подарки на столик у подсвечника. Серебро мерцало от пламени свечи, отбрасывая узорчатые блики на стены. Она взяла в руки зеркальце и медленно поймала свое отражение. Усталое лицо, испуганные глаза. И эта прядь, приносящая беды с рождения. Неужто вот это «удивительное, интересное и нужное» он желал ей показать? Пальцы потянулись к волосам. Она не убрала седину, а лишь откинула ее за ухо. И впервые за долгое время на собственное отражение не возникало беспокойства или раздражения, а только легкая задумчивость. Значит, «удивительная»… Пусть так.

По двери раздали три четких знакомых удара.

– Доброй ночи, – донеслось с той стороны.

– И тебе.

Он не уходил. Слышно было его ровное дыхание.

– Ясна, я… До встречи завтра.

Теперь же Мирон удалился. А Ясна, погасив свечу, умиротворенно легла в постель, прислушиваясь к гулу замка, которая наполняла ее разум невесомым, легким спокойствием и мыслью: «Он дома».