Октябрь

Чай получился непривычно сладким. Вкус был не плохим, нет. Странным. Как чужая мелодия, узнаваемая, но сыгранная на незнакомом инструменте. Рядом, у рабочего стола, Мирон поднес ко рту свою глиняную чашу. Брови его приподнялись, а губы сложились в удивленную ухмылку.

– М-м. Это какой-то другой сбор? – произнес он, нынешний баритон без хрипотцы все еще казался ей чем-то непривычным.

– Да, – кивнула Ясна, ловя себя на том, что смотрит не ему в глаза, а на его руки. Длинные бледные пальцы, испещренные паутинкой белых шрамов, сжимали чашу немного неловко, с осторожностью. – Решила попробовать рецепт из маленькой книжки, что нашла в библиотеке на днях.

– Интересно, да… У нас где-то был бальзам от кашля, вот привкус похож, – он улыбнулся краешком рта, покачал головой, и светлые пряди упали ему на лоб. – Это… неплохо. Правда. К такой сладости быстро привыкаешь. А что здесь?

– Корень солодки и перечная мята, – выдавила она, чувствуя, как горит щека. Всё в ней кричало о диссонансе. Его движения, его мимика – всё было другим, иным. Но в этой ухмылке, в этом наклоне головы сквозь нового Мирона на мгновение проступил старый, тот, чей рык заставлял сжиматься сердце в ужасе, а тяжелый вздох наполнял душу жалостью.

Дни проходили медленно, смывая остроту первых потрясений, оставляя после себя тяжелый осадок странного, непривычного быта. Ясна, к своему удивлению, понимала: ее нынешнее привыкание происходит куда мучительнее того, самого первого. В начале весны ее сковывал страх – простой, животный, с которым можно бороться, который подвластен логике. Теперь же ее одолевала тоска… Тоска по потере. В ее голове не укладывалось, что ее друг, ее уродливый, понятный зверь, выглядел теперь вот так. Это казалось обманом, дурным сном, в котором все знакомые предметы отбрасывали искаженные тени.

А вместе с ее внутренним покоем постепенно менялся и весь замок. Тишина, долгие годы царившая в стенах, таяла с каждым днем, как иней на осеннем солнце. Вместо почти незаметных шорохов и перешептываний по коридорам доносились девичьи смешки, гулкий спор кузнецов со двора, слышалось насвистывание прачки, относившей белье в кладовые. Замок просыпался, стряхивал мрак и начинал жить своей жизнью. Для Ясны это было сродни приходу весны – долгожданной, местами прохладной и немного тревожной. Она с напряжением ждала, что же будет дальше.

В эти дни Ясна заново изучала Мирона, подмечая мельчайшие детали, как собиратель редких растений зарисовывает в травник каждый стебелёк. Эти детали были светлячками, что вели её по тёмной тропе разлуки со старым другом, освещая путь к новому. Она ловила знакомые нотки в его преображённом голосе, когда он, раздражённый сломанной рейкой, выдавал нечто подобное тому самому низкому, почти звериному рыку. Она видела, как его рука по-старому, с прежним размахом, пыталась поправить чёрную гриву, которой больше не было, и, не найдя её, осторожно проводила по светлым волосам. Она узнавала его в определённом наклоне головы, в коротком вздохе, в отрывистом смешке. Но были и новые черты, которые завораживали. То, как он хмурил брови, оставляя между ними глубокую складку, пока углублялся в чертежи. То, как улыбался одним левым уголком губ, произнося очередную колкость. То, как постукивал подушечками пальцев по обложке книги, словно выбивая такт своим мыслям. Она ловила эти мгновения, бережно собирала их в незримый шкафчик памяти, складывая постепенно мозаику нового, незнакомого человека из осколков того, кого она знала и ценила.

В один удивительно солнечный осенний день любопытство привело Ясну в трапезную с тайной целью – унести с собой пару душистых бараночек, что оставались на столе после завтрака, в светлицу. Как устоять перед таким, если весь замок наполнился ароматом свежеиспеченной сдобы! Готовясь воплотить свой коварный план, она замерла в шаге от кухонной каморки. Из-за приоткрытой двери доносились оживленные, ничем не приглушенные голоса. Зная, что мешать кухаркам не стоит, но не в силах совладать с любопытством, она притормозила, прислонившись к прохладной каменной стене, и прислушалась.

– …Ну вот, на гулянку завтрашнюю и наденешься, напэцкаешь щеки и пойдешь! – звенел молодой голос. – Говори, Зоська, подобрала уже себе платьишко для плясок?

– Да на кой мне…, – фыркнула вторая. – Гордея-то теперь уж нет. А без Гордея не то, и песни вялые, и плясать неохота…

– Тю! Да твой Гордей, милочка, уж десяток баб в городе объехал, пока ты тут стрекозой перед ним порхала!

Общий смех наполнил каморку. Ясна невольно скривилась от упоминания садовника. Но следующий вопрос заставил ее насторожиться.

– Жалко, что хозяин свой день рождения в середине осени справляет, а не летом. Вот бы мы тогда во дворе да с костром, да с баяном, э-эх…

День рождения? У Мирона… Как хочется подготовить для него что-то действительно особенное, как дома. Но времени до завтра ужасно мало. Ясна шумно вздохнула, а по полу предательски заскрежетал каблук.

– Погодь, кто там идет? – одна из кухарок выглянула за дверь, встревоженно встречаясь с Ясной взглядом. – Добрый день, сударыня… Вам что подсказать?

– Да нет, – растерянно ответила она, цепляясь за весомый предлог для своей ситуации, – Я искала кладовую, вот заблудилась немного.

– Так вам это не сюда, дальше-дальше пройдите, там и найдете. – румяная женщина в переднике махнула рукой в сторону той самой кладовой, в которой, как уже было известно Ясне, хранится ароматный сыр и сушеные яблоки.

– Да, спасибо… Я слышала, вы говорили про праздник завтрашний. Это в честь хозяина?

– А то ж. Каждый год в свой день рождения отпускает. А вы что ж, к нам что ль хотели? – насупленно спросила кухарка.

– Да нет, спасибо. Любопытно стало, – спокойно ответила Ясна, – А как хозяин отмечает свой праздник?

– Да никак, сидит один и все. Почем ему отмечать было, если он зверьем ходил тут один? А на завтра особых указаний нет.

Ясна вежливо кивнула, завершая беседу, и медленно пошла в сторону кладовой, надеясь еще вернуться в трапезную за баранками. Из каморки вновь полился разговор, не слушать который совершенно не удавалось.

– Н-да, Зось, – вздохнула кто-то третья, голосом постарше. – Года идут, а он же и правда все сидит да сидит в своей берлоге. Хоть бы женился, что ли… Сейчас-то уж что?

– Да что ты, а как же эта, как ее… – удивилась одна из девушек. – Рыженькая такая. Говорят, он с той дворянкой помолвлен давно.

– Ой, не, да когда ж это было! – тут же парировала старшая. – Сто лет назад! Там от помолвки и следа не осталось, когда он… ну того, – за дверью раздалась пауза, словно кухарка что-то красочно демонстрировала без слов. – Сейчас-то наш уж очень пригожий мужчина. В расцвете сил, с имением, статусом. Холост. Не ровен час как ради наследников или своей этой вот дворянской митусни женку по статусу подыщет. А как иначе? Никак!

Почувствовав, как внутри всё раздраженно похолодело, она вжалась в стену, цепляясь пальцами за край юбки.

– А эта… седая, как там ее… та, что заходила? Не? – послышался робкий вопрос.

– Тю, милочка! Так она ж дочка купца, – прозвучал уверенный ответ. – Очередная его причуда эта Ясна, небось. Забавы, опыты, все дела… Сама понимаешь.

Слова «причуда» и «опыты» впились в нее ядовитыми шипами. Внутри все оборвалось, а затем нахлынуло волной гадкого, жгучего возмущения. Не против женщин – против правды, внезапно представшей в таком липком и оттого не менее реальном обличье. Она все-таки была куплена, не приглашена на дружеский визит. Но ради чего?..

Она резко оттолкнулась от стены, уже не скрывая свой шаг, и быстро направилась прочь. В ушах гудело, а в груди клокотало, так неприятно и едко. Ясна не пошла ни за баранками, ни в светлицу. Вместо этого, сжав кулаки, она и правда направилась в кладовые. Мука на месте, мед, яйца, сметанки горшок. Всё, что нужно! Она знала, что сделает. Будет торт! Да такой, каким славилась она на всю семью, выпекая на каждый праздник. Она знает и докажет, ее дружба – не опыт, не забава. Мирон пусть и чуть другой, но всё равно заслуживает самого дорого сердцу подарка, какой она только смогла вспомнить.

Утро встретило ее непривычной игрой света за окном. Яркое солнце, пробивающееся сквозь ливень, заливало подоконник золотом и россыпями капель-самоцветов. Дождь и солнце – словно сама природа отражала ее смятение и сладкое предвкушение.

Кухонная печь уже была растоплена, в воздухе висело мягкое дыхание жара. Здесь, среди чугунных горшков, Ясна чувствовала себя совершенно как дома. В этом есть что-то свое от алхимии Мирона – точность пропорций, чудесные терпкие запахи, только не трав, а меда и специй.

Она принялась за работу со свойственным ей упрямством. Мука, взбитые яйца, тягучий, пахнущий летом мед. Ее руки, ловкие и уверенные, помнили каждое движение. Это был ее язык, ее способ общения с близкими. Каждый год, на каждый день рождения в отчем доме, ее пальцы проделывали этот путь. Для Миравы, для Божены, для отца… Теперь и его черед. Для того, кто, к огромной грусти, не отмечал своих дней рождений, оставаясь наедине со своими внутренними чудовищами. От этой мысли ее сердце сжималось с новой, щемящей силой. Она представляла его в такие дни – совершенно одного в молчаливых стенах, отпускающего прислугу на гулянку, сам в своем празднике не участвуя. И ей до боли хотелось хоть раз нарушить эту традицию одиночества.

Когда медовые коржи, смазанные сметанным кремом, остались в холодной комнате ждать лучшего часа, Ясна направилась искать именинника. Он был в каминном зале. Полулежа на диване, забросив ногу на ногу, и с таким прытким вниманием скользил взглядом по строчкам книги, что, казалось, сейчас прожжет в пергаменте дыру.

– Хорошая книжка? – осторожно спросила она, останавливаясь на пороге.

Мирон поднял взгляд. Его глаза, голубые с янтарным ободком, блестели от возмущения.

– Хорошая ли? О да! Я в ярости от этого невежды, но как же это великолепно! – Он с легкостью поднялся, и Ясна отметила про себя, как непривычно видеть его беглые, лишенные былой грузной мощи движения. – До чего забавно автор, не читавший, видимо, ни единого труда по гидравлике акведуков, пытается рассуждать об идее обратного потока воды! Это ж надо так извратить здравую мысль!

Он говорил страстно, с той самой интеллектуальной жадностью, что была знакома Ясне по их беседам о травах и механизмах. И в этот миг, глядя на его оживленное лицо, на морщинку меж бровей, она почти не чувствовала тревоги.

– Поздравляю тебя… с днём рождения, – выдохнула она, не дав себе передумать.

Эффект был мгновенным. Словно невидимая вода смыла все эмоции с его лица. Книга захлопнулась с тихим шлепком, а руки, еще миг назад, так восторженно выражающие удовольствие и возмущение, замерли.

– Что? – растерянно переспросил он.

– У меня для тебя подарок, – продолжила она, чувствуя, как слабеют колени.

Он медленно опустил книгу на диван, его взгляд скользнул по комнате, словно ища подвох.

– Какой… подарок?

– Я решила подарить тебе праздник. Испекла вот торт… Но ему место не здесь, не в каминном или трапезном зале. – Она сделала шаг вперед, собирая всю свою храбрость. – Скажи, где бы ты сам хотел провести свой день? Наверняка же у тебя было в детстве, да может и сейчас, такое особенное, излюбленное место? Чердак, беседка, мастерская – такое вот местечко, где обычно не празднуют, а душа просится именно туда…

Молчание затянулось. Мирон смотрел на нее с немым вопросом, а затем уголки его губ дрогнули, сложившись в ту самую, одностороннюю знакомую ухмылку.

– Пожалуй, есть такое, – тихо сказал он. – На втором этаже одна комната… Там ничего примечательного, пара кресел, комоды. Но зато есть выход на широкий балкон. Вот там.

– У нас есть балкон? – вырвалось у Ясны, и она тут же почувствовала, как горит лицо от дерзкого вопроса, словно она сама была владелицей и хозяйкой замка.

– Да, у нас есть балкон, – с легкой усмешкой ответил он, растекаясь в широкой улыбке. – Дверь следующая после моей. Такая же темная, но… целая.

– Значит, до встречи там. Вечером, – кивнула она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

– Погоди, – остановил он ее. – Если уж это праздник, значит, полагается надеть что-то… соответствующее! Какой-нибудь вычурный кафтан и шляпу с пером.

Ясна не удержалась и улыбнулась.

– Если желаешь надеть шляпу с пером, я не стану тебя останавливать.

– Кажется мне, ты недооцениваешь мой вкус! Знаешь, какая там шляпа? Всем шляпам шляпа! А перо, м-м… – парировал он, и в его глазах заплясали озорные огоньки. – Но раз уж появился повод, я настаиваю. Выбери какое-нибудь платье из шкафа. Пусть хоть раз поживет на свободе.

Его речь была шутливой, но в голосе слышалась искренняя, наивная просьба.

– Раз уж именинник того просит…

– Настаиваю, – повторил он притворно-сурово. – Иначе и тебе шляпу с пером найдем.

Она ушла, оставив Мирона в зале, и поднялась в свою светлицу со странным чувством легкой тревоги и волнения. Платяной шкаф встречал ее богатством красок и фактур. Она провела ладонью по прохладному шелку, бархату, тонкому льну. Эти платья были частью другого мира, к которому она никогда не принадлежала. Тут же вспомнилась Божена, кружащаяся в своем розовом наряде, Мираву, сменившая свадебный наряд на что-то чужеродное, хоть и красивое. Такие разные сестры и так по-разному смотрелись в роскошных обновках. А Ясна…

Она выбрала платье цвета утреннего неба, с вышитыми по подолу и рукавам мелкими разноцветными цветами с серебристыми искрами. Ткань была сделана из лучшего льняного полотна, а широкий тканый пояс ложился точно в талии, подчеркивая ее стройный стан. Она подобрала часть волос простой лентой, надела нитку речного жемчуга из ларца. В зеркале на нее смотрела точеная, хрупкая, с грустными глазами девица. Ясна усмехнулась своему отражению.

«Никогда бы не подумала, что пойду на встречу со своим хозяином замка, переодевшись в эти наряды». Но, к своему удивлению, ей было даже приятно. Чувствовать нежную ткань, скользящую по коже, и знать, что она в этом выглядит… красиво. Но ненадолго. Всего на один вечер. Это же так, забавы ради, ведь в сад так не пойдешь.

Спустившись в холодную комнату, она бережно взяла торт. Медовик, ровный, пахнущий детством и домом, лежал на блюде, как воплощение заботы. Она осторожно поднималась с ним наверх, выверяя каждый шаг, боясь оступиться и разбить вдребезги не только десерт, но и хрупкую надежду такого странного дня.

Пройдя мимо знакомой, исцарапанной двери его покоев, Ясна сделала шаг дальше, в неизведанную часть коридора. И вот она – массивная, темная и очень широкая дверь. Ясна толкнула ее локтем и замерла на пороге. Светлица была просторной и почти пустой. И от этого – пронзительно грустной. Потолок здесь был другим – ниже, с темными балками. Стены местами отличались по цвету, будто их заново расписывали. И до Ясны дошло жгучей волной, обжигающей и безжалостной. Это не просто комната. Это бывшая светлица его родителей… Удивительно, что пожар пощадил эти стены, остановившись на пороге. Но тяжесть случившегося все еще висела в воздухе, напоминая о себе в каждом неидеальном штришке узоров на стенах. И тут же горьким стало осознание, что излюбленное место во всем замке для него – этот балкон, пристроенный к комнате, где он однажды потерял все.

Мирон вышел из балкона навстречу Ясне, и воздух в комнате переменился. Она замерла, не в силах скрыть изумления. На нем были темные, безупречно сидящие штаны, рубаха из тончайшего белоснежного полотна с чуть приподнятой горловиной, а поверх – камзол глубокого бордового оттенка, расшитый по бортам серебряной нитью. Он выглядел как дворянин с портретов галереи – строгий, величавый, безупречный. Если бы ни тонкие шрамы, в нем не осталось бы и намека на ту былую звериную сущность.

– Так и знал, – произнес он, и в его новом, бархатном голосе протянулись знакомые искорки иронии. – Судя по твоему виду, все-таки нужна была шляпа…

Ясна не нашлась что ответить. Вместо слов она молча протянула ему блюдо с тортом.

– Вот. Это тебе… Он с медом и пряностями.

Он осторожно перехватил блюдо, изумленно рассматривая свой подарок.

– Откуда он, ты кухарок упросила? – с искренним любопытством спросил он.

– Нет, сама… Точно такой же пекла сестрам и отцу на праздники. Ради него отец всегда привозил из странствий маленькую баночку специй…

Удивление на лице Мирона было столь неподдельным, что ей стало почти смешно. Он бережно поставил торт на овальный стол, что стоял на балконе и уже ломился от садовых фруктов и аккуратно нарезанных сыров.

Вечерний осенний воздух был приятно прохладен и свеж после утреннего дождя. Сумерки, бархатные и глубокие, подбирались к замку, а на западе еще тлела узкая полоса заката. Мирон отломил кусочек торта вилкой и отправил его в рот. Ясна, сидя напротив, следила за каждым его движением, ловя малейшую тень на его лице.

– Очень вкусно, – объявил он, и в его глазах мелькнуло знакомое лукавство. – Пожалуй, лучший торт в моей жизни!

– Врешь, – вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.

Он рассмеялся, и этот смех был таким редким, немного горьковатым, но искренним.

– Скажи, разве хоть что-то может помешать этому торту быть лучшим в моей жизни? Не переживай, Ясна. Это правда чудесно.

Его слова чуть успокоили тревогу и волнение внутри. На миг ей показалось, что всё идёт так умиротворенно, как она и не мечтала. Но в голову пришли они – слова, что копились в ней последние недели, а сейчас рвались наружу.

– Я иногда… теряюсь рядом с тобой, – начала она, глядя куда-то мимо него, в наступающую темноту, влажные ладони взволнованно сжимались в кулаки. – Ведь я приехала сюда без всякого понимания, что меня здесь ждет. Знала лишь, что год моей жизни уйдет на кого-то, кто спас моего отца от долгов… А затем в замке вместо человека я увидела огромное жуткое Чудовище.

Он усмехнулся, но на сей раз – горько, продолжая внимательно рассматривать Ясну.

– В первое время это было ужасно, я места себе не находила, – продолжила она, и голос ее дрогнул. – Не могла спать, есть. Я знаю, конечно, ты всё это чувствовал и без моих рассказов… Но мне было правда страшно. Я ждала, что ты меня запрешь в темницу, прибьешь огромной лапой, перегрызешь на две части… Каждый день был загадкой. Каждая встреча. Я высматривала любой резкий жест, чтобы дать деру отсюда.

Она замолчала, дав тишине повиснуть между ними. Где-то внизу, у построек прислуги, зазвучала музыка, веселая и далекая.

– А потом… Этот страшный зверь стал мне так понятен. В деревне я была изгоем из-за волос. Прядь спрячешь – ты хорошенькая, интересная. Проявишь себя – от тебя воротят нос. «Баба не должна быть такой. Сиди, помалкивай, меньше думай». И я… Я увидела в тебе себя.

– Да, – снова усмехнулся он. – Я понимаю, о чем ты. От меня тоже женихи из-за прически отворачивались.

Она проигнорировала его шутку, такую неуместную, явно скрывающую внутреннее волнение.

– Я увидела такого же зверя, которого не понимают. Такого же закрытого. И любознательного. Мне вдруг стало так легко с тобой говорить. Ты стал мне другом, родственной душой…

Она сделала глубокий вдох, поднимая самые трудные слова наружу.

– Но потом всё поменялось. И ты сменил свою… стрижку. – Ясна кивнула в сторону Мирона, повторяя его же шутку. – И я теперь не понимаю, было ли всё то настоящим. То понимание, живое общение. Может быть, я все-таки была тебе нужна для каких-то своих… опытов.

Он ни слова не ответил.

– Почему? – выдохнула она тот вопрос, что ждал своего часа все эти месяцы. – Почему ты вообще купил меня у отца? Зачем тебе нужна была я?

Мирон отставил свою тарелку. Он подошел к балконным перилам и оперся на них, глядя в ту сторону, где совсем недавно скрылось солнце.

– Ты же знаешь ответ. Ты сама его озвучила. Родственная душа, такой же зверь и всё такое… – Он замолк, собираясь с мыслями. – Я был одинок. Очень долго. Я находился здесь годами, наедине с прислугой. И каждый день слышал их мысли, чувства – жалкие, мелкие, полные сплетен и ссор. Это было… так пусто, глупо. Потому я начал пропадать днями в библиотеке, надеясь, что книжные сюжеты дадут мне то желанное чувство наполнения чем-то ценным и значимым, – он вновь сделал паузу, уводя взгляд вниз, на свои пальцы, что напряжённо сжимали перило. – После всех действительно стоящих историй я нашел романы об одиночестве. Про людей, что одушевляли бездушные предметы и общались с ними на равных… Но это ненормально, безумно! – Он замолчал, глядя куда-то в темноту за балконом. – Я читал про тех, кто похищал себе собеседников и любовниц, заковывал в цепи, чтобы тешить свое эго… Но для этого нужно пасть слишком низко и быть полным мерзавцем…

Мирон обернулся к ней, и в его глазах сияла странная смесь усталости и решительности, что заставляло его быть столь откровенным.

– А потом сюда заплутал твой отец… Я чувствовал его отчаяние. Честное, горькое. Как он переживал за семью, за дочерей. И мне… ничего не стоило тогда дать ему мешок червонцев и отпустить с миром. Правда. Я был очень близок к этому, – его голос стал тише, а паузы звучали дольше. – Но во мне всегда сидела эта… эгоистичная жажда. Любопытство. Поиграть, поэкспериментировать. Одно дело – механизмы, другое – человек… И я предложил сделку. Мне было так интересно, что он сделает, как он ответит на мою циничную просьбу! Если бы отказал – я бы всё также дал ему монет, поверь. Но он… согласился. И вот, – он развел руками, указывая на нее, на себя, на весь балкон разом. – Ты здесь. Потому что я был одиноким, эгоистичным безумцем. Циничный экспериментатор. Сыграл на отцовской боли ради своего любопытства. Увидел в рассказах о трех дочерях такой знакомый силуэт… Но я больше не обманываюсь. Это не было лишь спасением Горислава от долгов, не было спасением «неуместной дочери» из невежественной деревни. Это не было меценатством или чем-то еще благим. Только эгоизм и безумство. Не более.

Он рассказал всё. Прямо. Без прикрас. У него не было великой ужасной цели. Не было и тайного благородного плана. И в этой горькой правде, казалось, он обретал личную свободу.

Ясна подошла к перилам, встала рядом. Ей хотелось сказать ему что-то в ответ. Рассказать о том, что она его прощает. Рассказать о том, что она не смеет судить его поступки. Но не смогла. Даже стать ближе, чем на шаг, не вышло. Холодный ветерок пробежал по ее рукам, заставив вздрогнуть. Она крепче прижала локти к телу, стиснула зубы. Ясна продолжила смотреть в темноту, не в силах вымолвить ни слова в поддержку.

– Знаешь, это место, – проговорила она наконец, рассматривая вид с балкона, – и правда живописное. Здесь как-то… хорошо.

– Да, – тихо согласился он. – Мне нравится здесь по вечерам, как сейчас. И на рассвете отсюда потрясающий вид! Солнце встает с другой стороны, но первые лучи будто поджигают все деревья в округе своим светом. – Он на миг замолчал и с ухмылкой продолжил: – Одно время я даже пытался изучать здесь звезды. Увлекательное занятие, но требует выдержки. Мне вот быстро становится скучно, и хочется скорее занять руки.

Они стояли молча, слушая, как внизу нарастает веселье, и музыка становится все громче.

– Меня заждался праздничный торт. Я отсюда слышу его возмущения, – нарушил тишину Мирон и направился к столу.

Ясна осталась у перил, сжимаясь в ком от холода, но не желая уходить отсюда. И тут она почувствовала, как на ее плечи ложится что-то теплое и тяжелое. Пахнущее чабрецом, терпкой корой дуба и чем-то светлым, смешанным с запахом каминного дыма. Это был бордовый кафтан Мирона.

Первым порывом была гордость – оттолкнуть, заявить, что ей не нужна помощь, что она сильная и самодостаточная, справится с ветерком. Но вместо этого она едва заметно глубже укуталась в мягкую ткань, чувствуя, как дрожь в теле понемногу утихает.

– Спасибо, – сказала она, не оборачиваясь.

Они вернулись к столу. Мирон съел еще кусок торта.

– Правда, лучший, – повторил он, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки, лишь легкая улыбка.

Он рассказывал ей о своем детстве. О том, как спал здесь летними ночами, как писал пейзажи с мамой. Говорил задумчиво, мечтательно, и она слушала, думая о том, как много жизней удалось прожить одному человеку, и представляя, как именно сейчас он смотрит на весь существующий мир.

Позже, когда они уже прощались у ее светлицы, он вдруг сказал:

– Знаешь, я, кажется, разгадал. Дистиллят сработал, когда я смирился. Когда перестал бояться, оправдываться и просто… взглянул внутрь себя.

А потом, уже отходя, обернулся:

– И все-таки… Ты сегодня очень хорошо выглядишь. Даже без шляпы. И волосы… – он сделал легкий жест в ее сторону. – Как видишь, у нас теперь есть кое-что общее.

Он тронул свою седую прядь и скрылся в полумраке коридора, пожелав ей напоследок доброй ночи.

Ясна зашла в свою светлицу, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Затем сняла с плеч кафтан и бережно повесила его на резное изголовье кровати. В свете единственной свечи ткань отливала темным вином. Она провела ладонью по бархату, чувствуя под пальцами мельчайшие узоры вышивки.

Пространство вокруг быстро наполнилось его запахом. Он будто обволакивал, напоминая о вечере, о разговоре, о его руках, заботливо накинувших на нее эту одежду. Мир за стенами замка казался невероятно хрупким и огромным. Но здесь и сейчас ей было по-настоящему спокойно. И это новое, нежное и чуть взволнованное чувство было пока что единственной правдой, в которой она была совершенно уверена.