Сентябрь

Липкая, тягучая надежда, что сегодня всё вернётся на круги своя, встретила этим утром Ясну намного раньше первого лучика света. Она лежала, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что напряжённо прислушивается к коридору. Пусть бы лишь шаг раздался, хотя бы один звук. Но нет. Значит, сегодня здесь вновь будет тягостно и одиноко.

Она вспомнила, как в детстве, после ссор с сестрами, та же звенящая пустота стояла в отчем доме. Можно было днями ходить по общим покоям, знать, что родной человек здесь, совсем рядышком, и не иметь возможности обмолвиться словом. Но то были детские обиды, быстро таявшие, словно зимний узор на стекле. Теперь же стена между ней и Мироном казалась высеченной из гранита и уходящей в бескрайние небеса.

«Как можно скучать по тому, кто остался на месте, лишь сменил свой облик?» – бился в ней вопрос, но ответ не находился. Тоска по скрежету когтей или силуэту рогов была следствием привязанности к тому хрупкому, но понятному миру, что они выстроили здесь за эти месяцы. Миру, где можно было говорить на любые темы, молча читать книги в одном зале, общаться душой через дверь, не видя лиц друг друга. Тот мир был безопасен и прост. А теперь же почва ушла из-под ног, превратившись в болотную топь.

Ясна не пошла на завтрак. Мысль о том, чтобы вновь сидеть в гробовой тишине трапезной, вглядываясь в пустое кресло Мирона, заставила ее сжаться сердцем, живот тяжело скрутило следом. Вместо этого она открыла свой новый травник. Пальцы скользили по ровным, чуть размашистым строчкам, выведенным его лапой. Вот приписка к ее детской заметке о подорожнике. Вот его аккуратный эскиз расторопши. Каждая страница напоминала о нем, об этом удивительном внимании, заботе. Становилось невыносимо горько. Словно он не исцелился, а вовсе умер, и повсюду оставались лишь тени, напоминавшие о его былом существовании.

К полудню ее начало душить заточение. Сидеть в четырех стенах, перебирая, как бусинки на нитке, прошлое, было пыткой. Ноги сами понесли ее в оранжерею – туда, где всегда можно отыскать утешение.

Всё тот же привычный воздух, пахнущий землёй и пыльцой, обволок её, как старое родное одеяло. Она сделала глубокий вдох, осматривая клумбы. И замерла. Между кустами, аккуратно прикопанный в землю, лежал ороситель. Тот самый, с деревянными трубками, в сборке которого она участвовала когда-то в мастерской. Он был подсоединён к бочке с дождевой водой, откуда Ясна черпала её для полива, и по желобку, словно по маленькой речушке, медленно сочилась влага, растекаясь по тонким ответвлениям к корням растений. Всё было сделано бережно, педантично, с инженерной точностью. Ни один стебель не был помят, ни один цветочек не повреждён.

Значит, он приходил сюда. Установил агрегат. Для ее детища, в которое раньше позволял себе лишь заглядывать, не вторгаясь в установленный ритм. Он снова делал то, что умел лучше прочего – заботился, без лишних слов и требований. Удивительно, насколько какое-то изобретение из чужого детства может кольнуть в сердце острее всякого кинжала.

Если он заходил сюда, заглядывал ли в другие залы замка? Где-то должны быть еще следы его присутствия! Ясна и не думала рассматривать другие варианты прогулки Мирона по дому, а сразу же неспешно направилась в библиотеку, попутно вглядываясь в силуэты коридоров. На ее рабочем столе, рядом с отложенным на потом романом, ожидал второй знак его молчаливой заботы. Несколько острых, росписанных гусиных перьев с безупречным срезом и парочка пузырьков с чернилами – густыми, пахнущими дубовой корой. Ни записки, ни объяснений. Просто факт. Мол, вот, теперь так будет лучше, и делай с этим что захочешь. Ясна взяла одно из перьев. Оно было удивительно легким и послушным в пальцах. И вновь та мирная нежность, смешанная с чувством вины, накатила с головой.

Два из трех мест, так важных для нее, хранили свои молчаливые дары. Оставалось третье – мастерская. Сердце ее сжалось от предвкушения и страха. А что, если он там сейчас? Что, если дверь откроется, и она вновь испугается, увидев его? Сможет ли выдержать новый взгляд? Но потребность убедиться, что он жив, что с ним всё в порядке, что он не исчез в небытие, пересилила панику.

Рука плавно потянулась к знакомой витиеватой железной ручке, та мягко дрогнула в ответ. Значит, дверь не заперта. Он там, внутри. Сердце забилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Она медленно, почти бесшумно вошла, сдерживая нарастающую дрожь в коленях. В мастерской царило привычное умиротворение. Всё здесь на своих местах: разобранные механизмы, склянки на полках, мерное дыхание «вдох-выдох» у стены. И Мирон за своим рабочим столом, склонившись над каким-то мелким изобретением. Он сидел полубоком ко входу, светлые волосы непривычно резали взгляд. Сперва ей даже почудилось, что это кто-то из прислуги пробрался в мастерскую, пока через долю секунды Ясна не опомнилась.

Стол, всегда казавшийся ужасно огромным для его звериных лап, теперь выглядел… соразмерным. Правильным. И в этой правильности была своя странная несправедливость. Мирон не обернулся на звук дверного щелчка, но его плечи напряглись, а руки на миг остановились.

– Ты… будешь чай? – его голос прозвучал непривычно тихо, без прежней хрипотцы, но с той же сдержанной вежливостью.

Ясна, не в силах вымолвить и слова, лишь кивнула, надеясь, что он каким-то образом краем глаза увидел этот немой жест. Она подошла к своему привычному уголку с небольшим столиком и опустилась там на табурет, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ее взгляд метался по комнате, цепляясь за знакомые детали, пытаясь найти хоть что-то, что вернуло бы ее смятение на привычный путь. Но всё было каким-то не таким. Прежний хаос, но колючий. Прежний друг, но пугающе чужой.

Он отложил инструмент и медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто он сам не до конца доверял своему новому телу. Он подошел к механизму, снял медный ковш и налил чай в простую глиняную чашку. Потом так же медленно прошел к ее столику и поставил чашку на самый его край, будто стараясь не нарушить невидимую границу, пролегавшую между ними. Ни слова в ответ. Ни взгляда.

Вернувшись на свое место, Мирон вновь взял в руки инструменты и тонкие жгутики. Она видела, как он старается не смотреть на нее, но чувствовала каждый его вздох. Как его пальцы, длинные и бледные, с сетью едва заметных шрамов, сжимают крошечную детальку. Как он хмурится от сосредоточенности. И рождало совершенно новый образ с мелкой морщинкой между бровями, которых когда-то и вовсе не было.

– Мне, кхм… нужна помощь кое с чем, – наконец произнес он, не поднимая головы. – Рядом с тобой ящик. Там деревянные трубки. Их надо рассортировать. Надломленные и треснувшие – в одну сторону, целые – в другую.

Голос его был ровным, деловым. Более бархатный, чистый. Ясна молча кивнула и потянулась к небольшому лубяному коробу. Внутри лежала россыпь знакомых тонких трубочек – тех самых, что они когда-то вставляли в ороситель. Она принялась перебирать их, и монотонное движение пальцев, знакомый шорох дерева о дерево немного успокоили вихрь внутри.

Мирон пытался найти контакт на привычной для них почве – совместной работе. Разве не мог он теперь сам распределить заготовки в две кучи?.. Она сжала в пальцах целую, ровную трубочку, чувствуя, как слова подступают к горлу. Их нужно сказать. Стена была воздвигнута ею, и разрушить барьер предстояло ей же.

– Знаешь… – начала она, и голос прозвучал ощутимо взволнованно. – У нас в деревне, когда трудятся вместе, иногда играют в… «Три вопроса».

Он замер. Затем медленно отложил инструменты на стол и наконец повернулся к ней. Его глаза, голубые, с огненным ободком вокруг зрачков, были напряжены и внимательны.

– Впервые слышу, – произнес он, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки. – Звучит… интригующе.

Ясна глубоко вздохнула, перебирая между пальцев одну единственную трубочку. Теперь нельзя было отступать.

– Начнешь? – спросила она, затаив дыхание. Она готова встретиться с его упреками и осуждением. Больше бежать некуда.

Мирон на секунду задумался, его взгляд скользнул по ее лицу, и она невольно опустила глаза.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Как ты себя чувствуешь после дистиллята? Антидот помогает?

Вопрос, которого она никак не ожидала. Не про дверь, не про его облик, не про ее страх. О самочувствии.

– Да, – тихо ответила она. – Сегодня… гораздо лучше, спасибо. Голова не кружится, тошноты нет.

– Не кружится, говоришь? – он переспросил, и в его голосе прозвучала знакомая, дразнящая нотка. – Насколько мне известно, ты вчера ничего не ела и сегодня пропустила завтрак.

Она замолчала, пойманная на лжи. Опять он всё понимал и знал наперёд.

– Твой черед, – напомнил он, и в его тоне снова появилась лёгкая усмешка.

Ясна откинула в короб деревянную трубочку, да так, что та чуть не треснула.

– Когда ты успел установить ороситель в оранжерее? – выдохнула она первый пришедший на ум нейтральный вопрос.

Он чуть улыбнулся, и это новое, человеческое выражение лица вызвало в ней странную смесь страха и любопытства.

– Да вот рано встал, – пожал он плечами. – Решил, что пора бы пристроить эту вещицу. Долго пылилась без дела, а тут от нее польза будет.

Она кивнула и, не дав ему перевести дух, задала следующий, не дававший ей покоя вопрос:

– И… зачем? Почему ты это сделал сейчас?

– Мой черед, – мягко остановил он ее, и его взгляд стал серьезнее. – Правила есть правила.

Он откинулся на спинку стула, провел рукой по волосам, как прежде поправлял свою гриву.

– Видишь ли, – начал он, подбирая слова. – Я… за последние дни слегка изменил прическу… И, как следствие, немножко ослеп. – Он сделал паузу и продолжил. – Моего чутья больше нет. Я не слышу, что ты чувствуешь. Не чувствую страха или боли за стенами комнат. Но сейчас я вижу совершенно отчетливо, что ты боишься. Боишься меня. Так вот… – он посмотрел на нее прямо, пронзительно и немного с грустной тоской. – Почему? Что тебя во мне пугает?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный. Ясна почувствовала, как спину сковало ознобом. Она так и не смогла поднять на него взгляд, уставившись в ящик с деревяшками, словно ответ был спрятан где-то среди них. Она цеплялась пальцами за складки юбки, сдерживая ком, подступающий к горлу.

– Я… Я боюсь, что лишилась тебя, Мирон, – выдохнула она, и слова понеслись сами, тихие и сбивчивые. – Что того настоящего тебя больше нет. Умом понимаю, что внутри ты, вероятно, прежний, но… Я теперь не знаю, чего ожидать. Не понимаю, что будет сейчас, дальше. Не могу смириться. Не могу привыкнуть. Это… очень непросто. И самое дурацкое в этом всем то, что я сама так желала твоего избавления от мучений и боли. А оказалась совершенно не готовой к вот… такому.

Он слушал ее, не перебивая, и когда Ясна замолчала, в мастерской наступила тишина, нарушаемая лишь ритмичным дыханием механизма.

– Значит, – задумчиво произнес он, – Чудовище тебя меньше пугало, чем человек?

Глаза Ясны наполнились слезами. Она сжала кулаки и кивнула, все так же не глядя на него.

– Чудовище… было мне понятнее.

Он медленно выдохнул.

– Хорошо… Твой черёд.

Она сглотнула, чувствуя, как подступает такой трудный вопрос, что должен был прозвучать еще вчера. Тот, что жёг изнутри.

– А ты?.. – голос её дрогнул. – Как ты себя чувствуешь? После всего… после дистиллята?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Странно… Очень. Настолько теперь всё по-другому, что я не могу тебе описать. Если ты спрашиваешь про отравление – нет, я позаботился об антидоте заранее. А так… – Он развёл руками. – Остаётся привыкать к былой жизни. Быть неуклюжим. Переучивать эти тонкие пальцы, превозмогать слабую, жалкую хватку. Жить без вороха запахов и звуков, что сопровождали меня годами. Не знаю, что я чувствую. Я… никак. Я настолько по-новому, что я никак. Но зато, – В его голосе вновь прозвучала знакомая ирония, – мне больше не приходится наклоняться, проходя через двери. И спать в разы удобнее. А это, знаешь ли, немалый плюс.

Она кивнула, с трудом представляя себе масштаб жизненных преобразований. Он лишился не просто облика – он лишился целого мира ощущений, ставших частью его существа.

– Теперь мой вопрос, – голос Мирона стал серьезнее. Он смотрел на нее, и Ясна, наконец, подняла взгляд, встретившись с его глазами. – Почему ты тогда?..

Она тут же поняла, о чем он. О встрече. О захлопнутой двери. Сердце ее упало, и, не дав ему договорить, слова хлынули наружу, сбивчивые и обрывистые.

– Потому что я испугалась! Да, я хотела, чтобы ты исцелился! Хотела споко ствия для тебя так сильно, что решилась на дистиллят! Но ты не понимаешь… Я оказалась не готова. Это сильнее меня. Мне просто стало не по себе, я не могу этого объяснить! И ты не представляешь, как я себя за это виню! Когда еще вчера я называла тебя другом, говорила о братской любви, а наутро… Наутро отвергла тебя в тот самый миг, когда ты предстал передо мной в своем истинном облике! Вместо поддержки, вместо всего, я… я просто…

– Ясна, стой, – мягко перебил он ее. – Стой, погоди. Хорошо. Я понял. Спасибо, что сказала. Я бы, наверное, не решился спросить о таком прямо. Но раз уж ты заговорила… – Он сделал театральную паузу, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонек. – Я лишь хотел спросить, почему ты не призналась, что у тебя такие отвратительные перья и чернила? Твоя записка выглядела просто ужасно!

Она застыла с открытым ртом, не понимая, шутит он или говорит всерьез.

– Но, впрочем, ладно, – Мирон продолжил, махнув рукой. – Полагаю, с новыми перьями ты сможешь вывести слово «спасибо»… или «прости» куда изящнее. Если надумаешь, конечно, просить прощения за еще какую-нибудь выдуманную оплошность или решишь подкинуть парочку других записок под мою дверь. Теперь это будет выглядеть куда симпатичнее.

По ее рукам пробежала теплая дрожь. Он шутил. Снимал напряжение.

– Теперь твой черед, – напомнил он.

Она покачала головой, чувствуя, как внутри все обрывается.

– Я… не знаю, что спросить. Мне кажется, я все равно здесь не с тобой. Мне не по себе. Я не знаю… как дальше быть.

Он внимательно посмотрел на нее, и его лицо стало серьезным.

– И я.

От этого простого признания у нее перехватило дыхание.

– Мне тоже страшно, – тихо продолжил он, глядя куда-то мимо нее. – Но я точно знаю, что, пройдя столько препятствий, я не намерен сдаваться какому-то жалкому, несчастному страху. Было сложно – значит, дальше будет легче. Уж поверь… Я вот верю.

Ясна снова подняла на него взгляд и увидела, что он не просто бросается словами. Он нахмурил лоб, сосредоточенно разглядывая исчерченные тонкими полосами руки. Он думал о чем-то своем, и между бровями вырисовывалась та самая, новая морщина.

– Наверное, ты прав, – согласилась она.

Они доработали молча, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами о сортировке, о том, как приживается ороситель, о красоте новых перьев. Напряжение медленно, по капле, уходило, сменяясь осторожным, хрупким чувством любопытства. А вечером он явился на ужин.

Ясна вошла в зал и увидела Мирона за столом. Перед ним лежали обычные приборы – такие же, как у нее. Он сидел, разглядывая вилку в своих пальцах, с выражением легкого напряжения на лице. Подержал ее, повертел и аккуратно положил обратно на столешницу. Затем взял яблоко с тарелки и сочно, с хрустом откусил.

Она впервые за долгое время съела почти всё, что было подано. Периодически украдкой поглядывая на облик хозяина замка. Он доел яблоко и встал из-за стола.

– До завтра, – сказал он ровным голосом.

Мирон кивнул и вышел. Она осталась одна, размышляя о том, что от ее следующего шага будет зависеть, вернется ли жизнь на круги своя. Или эта трещина между ними останется навсегда. Если ей было так сложно, ему ведь было сложнее вдвойне.

Поднявшись наверх, она прошла мимо своей светлицы. Сердце бешено колотилось, по лицу разлился жар. Она подошла к его двери, к той самой, что хранила шрамы его прошлой жизни, и, собрав всю свою волю, сделала то, на что не хватило смелости вчера. Постучала.

– Доброй ночи, Мирон, – сказала она взволнованно, дрогнувшим голосом.

С той стороны на мгновение воцарилась тишина. Затем она услышала, как кто-то встает, и легкие шаги приблизились к двери.

– Ясна, – его голос прозвучал совсем рядом. – Ты ни в чем не виновата. Всё хорошо. Просто… вот так бывает.

– Как бывает? – не удержалась она, прислонившись лбом к прохладному дереву. – Разве бывает, что дружишь с ужасным монстром, похожим то ли на медведя, то ли на оленя, а потом этот зверь в одну ночь становится… человеком? Мужчиной? Нет. Так не бывает.

Она услышала, как он тихо смеется, и этот звук был совсем не таким, как его прежний, хриплый смешок… Сейчас смех был чище, бархатнее, приятнее уху.

– Как видишь, бывает, – сказал он, и она представила, как он садится на пол по другую сторону двери. – Бывает так, что в жизни случается нечто, к чему, казалось бы, готов давно. Но на деле оказывается, что нет. Я ждал этого момента столько лет. Готовился умом. И всё равно оказался не готов в полной мере. Что уж говорить о тебе… Твоя реакция была абсолютно естественна.

Она присела, прижалась затылком к двери, чувствуя, как холод пола проникает сквозь ткань платья.

– Знаешь, это напоминает мне историю отца. У него был друг по переписке. Они обменивались письмами, рассказывали о своих торговых делах. И вот как-то раз они договорились встретиться на ярмарке. Отец радовался, готовился, пришел. А на месте друга оказалась… пожилая барышня. Она выдавала себя за мужчину, чтобы вести дела, и таким вот образом решила отыскать жениха. Отец был в полном смятении. Он рассчитывал на делового партнера, а не на… это! Он потом еще долго ходил с пустыми глазами, словно потерял что-то важное. Мне кажется, я сейчас отчасти понимаю его чувства… Меня тоже ошарашило чем-то, к чему я была не готова и ожидала чего-то иного.

С той стороны двери вновь раздался мягкий смешок.

– Меня до сих пор ни разу не сравнивали с пожилой барышней, падкой на купцов. Это… Считай, тоже опыт, к которому я не был готов.

И тогда Ясна рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, скомканно, сдавленно, но он был настоящим.

– Я понимаю, что это звучит смешно и странно, – проговорил он, когда смех стих. – Но, Ясна… Это я. Тот же Мирон. Я здесь. И тогда, и сейчас – это всё еще я…

– Как это странно, – тихо сказала она. – Я пока совершенно этого не понимаю.

– Да уж, – согласился он. – И я…

Она услышала, как он встает. И сама поднялась с пола. Приложила ладонь к шершавой древесине, чувствуя под пальцами давние царапины.

– Доброй ночи, Мирон.

– Спи сладко, Ясна, – донеслось из-за двери.

Она повернулась и пошла к своей светлице. Теперь же в стенах замка стало меньше того гнетущего мрака. Ныне в нем ощущалась не пустота, а присутствие самого странного и невозможного друга.