Август

Дверь закрылась с оглушительным звуком. Ясна отшатнулась, будто только что наблюдала нечто невообразимо ужасающее. Руку, толкнувшую массивное белоснежное полотно, свело судорогой, пальцы не слушались. Она не могла оторвать взгляд от щели у пола, где только что мелькнула тень.

«Что я наделала?» – мысль пронеслась пустой, раскатистой по всему разуму дрожью. В ушах стоял звон, в висках стучало. Она медленно сползла на пол, поджав колени. Холод доски просачивался сквозь тонкую ткань платья, но она почти не чувствовала его.

Это был он. Конечно, он.

Перед глазами стояло лицо. Не чудовищное, новое. Светлые, чуть вьющиеся волосы. Резкие черты, испещренные паутинкой бледных тончайших шрамов. И глаза… По ним она и узнала Мирона. Усталый, глубокий, умный взгляд, но сейчас они были небесно-голубыми, как на том портрете в галерее, лишь с легким янтарным ободком вокруг зрачков, сияние которых она узнала бы из тысячи.

Он не был старцем, не был и юнцом. Мужчина лет тридцати. Не более. Вся его поза, каждый мускул на том лице, что она успела мельком увидеть, говорили о годах, прожитых в борьбе. В заточении. И надежде. И вот он свободен. Проклятие спало. Он наверняка ликует, вот принес ей благую весть. А она… Молча захлопнула перед ним дверь.

Ясна сглотнула ком, подступивший к горлу. По щекам текли слезы, но она не замечала их. Внутри всё было вывернуто наизнанку, перемолото в колючую труху. Она ведь верила, что хотела этого. Мечтала об исцелении Мирона. Ради этого момента она пила дистиллят, готовая умереть, лишь бы дать ему шанс избавиться от мук и боли. А когда чудо свершилось – отшатнулась, сбежала. Оставила его.

Она неуверенно встала, опираясь на сундучок у стены. Пальцы теребили складки платья, до боли в суставах сжимая ткань. Солнечные лучи, еще недавно казавшиеся ей такими наглыми и болезненными, теперь лишь подсвечивали жуткую, звенящую пустоту в душе.

«Но… как?» – бился вопрос в груди. Как именно ее зверь с рогами и шерстью мог превратиться вот в этого мужчину? Куда делся его огромный рост, его когти, его… весь он?

Она вспомнила, как прежде ей приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Теперь он был всего лишь на локоть выше ее. Как обычный мужчина. И от этой мысли по спине пробежали жуткие мурашки. Что… кто занял место привычного облика?

Стыд жег ее изнутри, едкий и липкий. Еще вчера она называла его другом, говорила о братской любви… А сегодня, в момент величайшего триумфа, его исцеления, оттолкнула. Жестоко. Без единого слова. «Надо найти Мирона. Объясниться», – подумала она, заставляя себя встать и собраться с духом. Она должна рассказать ему, что всё это было неожиданно, что в таком виде он ей не знаком, непонятен, даже… пугает. Надо сказать хоть что-то, чтобы он понял, она отстранилась не со зла.

Сегодня спускаться вниз оказалось проще, чем вчера. Яд отходит. Ноги почти не мякли, но влажные ладони продолжали крепко цепляться за перила. Чем тише были коридоры вокруг, тем громче звучало в ее ушах собственное сердце. Она прислушивалась к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, подсознательно ожидая услышать знакомый гулкий скрежет когтей, тяжелую, мерную поступь. Но замок был пуст. Глух. Лишь где-то вдали, за стенами, доносились приглушенные шаги прислуги, всегда невидимой и молчаливой.

Трапезная была наполнена гнетущей тишиной. Длинный стол, залитый утренним светом, был накрыт лишь для одного человека. Место Мирона в торце пустовало. На столешнице лежали его столовые приборы – те самые, гигантские, нелепые в своей массивности, созданные для когтистых звериных лап. Рядом стоял огромный кубок. Ясна остановилась, глядя на это наследие его прошлого.

«Всё, та жизнь позади. Больше он не будет ими пользоваться», – с внезапной, щемящей тоской подумала она. «Сейчас он, как и я, будет держать в руках обычную вилку. Жить… другой жизнью. Не той, мироновской».

Мысль была тяжелой, горестной. Она представила его за этим столом – не сгорбленным зверем, а прямым, высоким, крепким в плечах мужчиной. Представила, как его новые, человеческие пальцы будут сжимать рукоять ножа, беседовать с ней, радоваться, хмуриться. И ее вдруг бросило в жар. А вдруг… он окажется таким же, как Гордей? Сладкоголосым, с масляными взглядами и навязчивыми прикосновениями? Или как Семён из деревни, с его грубыми шутками и оценивающим, уничижительным взглядом? Вдруг в его новой мимике, в улыбке, в жестах она увидит то самое пренебрежение, ту самую жестокость, от которой бежала сюда?

Ей стало не по себе. Ясна отвернулась от стола, не в силах глядеть на его отсутствие. Он все-таки не пришел… Вина сдавила горло тугой хваткой. Неужели ее жест так сильно ранил Мирона? Нет, он просто где-то прогуливается. Обдумывает. Он должен был ее понять. Почувствовать своим даром… Ах да.

Она не смогла съесть ни крошки, мучительно прислушиваясь, всматриваясь в коридоры, с надеждой, что вот-вот он заглянет сюда. Отложив приборы, Ясна встала из-за стола с единственной мыслью – надо найти его.

Поиски начались с оранжереи. Ее стеклянное укромное местечко встретило ее родным влажным, густым воздухом, пахнущим землей и цветущей жизнью. А ведь он был здесь… Вернее, остались следы его вчерашнего визита. Внимательно оглядевшись, Ясна увидела вырванные старательно, хоть и немного неуклюже, сорняки, остриженные кусты. Крупные заросли были выдернуты с корнем и сложены в кучу для компоста. Некоторые хрупкие стебли с тяжелыми бутонами были подвязаны к опорам – бережно, без лишнего нажима. На кафеле у рабочего стола она разглядела несколько землистых следов от его лап.

Он никогда не проявлял особой инициативы к ее делам в саду. Это была ее страсть, ее царство. А он… сам пришел сюда и проделал всю эту работу. Ради нее. Чтобы хрупкий мир, ее отрада, не погибли, пока она сама была не в силах за ним ухаживать.

В горле защемило от этой немой, бережной заботы. Она отвернулась от грядок и вышла из сада, чувствуя, как стыд и раскаяние разъедают ее изнутри с новой силой.

Библиотека стала ее следующим местом поиска. Здесь, среди высоких стеллажей, пахнущих пылью и старым пергаментом, она надеялась найти если не друга, то хоть какое-то успокоение. Но нет, всё вокруг наполняло ее сердце давящей, яркой памятью об их спорах, о тихих вечерах за чтением, о том, как он впервые доверил ей ключ от этого святилища.

Она опустилась в свое кресло у рабочего стола, заваленного полосками бумаги, склянками с клейстером. Голова гудела от усталости и невысказанных мыслей. Получается, своим жестом она предала его. Их дружбу. Испугалась. Ирония судьбы оказалась такой горькой, словно настой полыни: она сама шла к этому, сама пыталась изменить его судьбу, а когда всё случилось – оттолкнула результат своих же усилий.

Она горько усмехнулась, глядя на аккуратно подклеенные корешки книг на ближайшей полке. «Надеюсь, хотя бы его мучения кончились», – подумала она, пытаясь ухватиться за эту соломинку. «Надеюсь, ночные приступы боли, от которых он стонал, позади, и он заживет в радость».

И тут ее осенило. Он же теперь может выходить в люди. Может покидать замок. Вернуться к прежней жизни, общаться с другими людьми, нормальными и интересными. Его теперь ждет совсем другое будущее, где, возможно, не будет больше места для нее… Она резко встала, отгоняя мысли прочь. Не сейчас. Не время об этом думать.

Ясна вышла из библиотеки и побрела по знакомым залам. Взгляд упал на массивный напольный канделябр в одном из коридоров – причудливое сплетение золотистых ветвей, отдаленно напоминавшее дерево. Хрустальные подвески на нем играли в солнечных лучах, отбрасывая на стены радужных зайчиков. Она вспомнила его мощные витые рога, грубую шерсть, чуткие уши, подрагивающие, когда он к чему-то прислушивался. И этот изящный, ювелирной работы канделябр. Такое несочетаемое, но ставшее для нее привычным и даже… дорогим зрелище.

«Видимо, прошла целая эпоха», – с тоской подумала она.

Мастерская была ее последней надеждой. Она подошла к знакомой кованой двери, прислушалась. Ни звона работы, ни скрежета инструментов, лишь мерное дыхание «вдох-выдох». Она достала ключ из потайной щели в панелях, вставила его в замок. Скрипнув, дверь открылась.

Внутри господствовали полумрак и хаотичный порядок. На рабочем столе лежали разобранные механизмы, чертежи. Та самая книга с разбитым в осколки человеком, в котором теперь же Ясна узнавала очертания шрамов Мирона. В углу небрежно валялась деревянная шкатулка с треснувшей крышкой. Она осторожно подняла ее. Красивая безделушка. Что же он хотел с ней сделать? Конечно же, он сам не рассказал бы, пока не довел замысел до конца.

Ясна осторожно поставила шкатулку обратно на стол. Мирона здесь не было. Тревога, до этого тлеющая где-то на дне сознания, разгорелась в полную силу. Он сбежал? Уехал? Исчез? Не мог же он так поступить. Не мог ведь?

Она покинула мастерскую, медленно закрыв за собой дверь. Оставалась последняя, слабая надежда – ужин… Его собственное правило, его ритуал, который он почти никогда не нарушал. Может быть, там он все-таки появится.

Трапеза стала для нее новым испытанием в тишине. Стол был накрыт с прежней тщательностью, но снова лишь на одну персону. Его кресло в торце зала было придвинутым, будто и не тешилось надеждой о появлении хозяина, в отличие от нее. Ясна сидела, уставившись в тарелку с дымящейся дичью в корнеплодах, и не могла заставить себя есть. Он сейчас где-то здесь, в стенах этого замка, вот-вот придет. Совсем скоро…

А что, если с ним что-то случилось? Что, если последствия превращения, столь жестокие для нее, оказались фатальными для Мирона? Она была так слаба после дистиллята и даже не спросила, как он себя чувствует. Да она вообще ничего не спросила! Ни слова не сказала. Ее собственное недомогание, остатки отравления, померкли перед этим новым, леденящим страхом за друга.

Она отодвинула тарелку и подняла взгляд. И лишь сейчас заметила на столе, рядом с ее блюдом, небольшую чашу из темного стекла, наполненную мутной зеленоватой жидкостью. Рядом – клочок бумаги, испещренный угловатым, нервным почерком. Всего два слова: «Антидот. Выпей».

Сердце Ясны сжалось от горькой нежности. Даже сейчас, исчезая в лабиринтах собственной боли, он помнил. Помнил о ней, о ее состоянии, о ее муках. И позаботился. Молча оставил ей спасение.

Она взяла бокал дрожащими пальцами. Жидкость была мутной и вязкой, пахла, как и прежде, терпко, гадко. Она залпом выпила антидот, чувствуя, как противный вкус обволакивает горло. Но горечь была ничто по сравнению с тем стыдом, разрушающим ее изнутри.

Ясна покинула зал. Деревянные полы второго этажа поскрипывали под ее ногами. Она прошла мимо своей светлицы, не заходя внутрь. Ее тянуло дальше, в самую запретную, самую неизведанную часть коридора – туда, где находились покои Мирона.

Массивная, темная, испещренная глубокими царапинами от когтей и рогов дверь олицетворяла шрамы его прошлой жизни. Она остановилась перед ней, не в силах пошевелиться.

«Я должна постучать. Сказать “доброй ночи”. Просто сказать ему эти два слова. Теперь моя очередь исполнить нашу традицию».

Так четко и понятно всё звучало в голове, но тело отказывалось ее слушаться. Ноги вросли в пол. Рука, поднятая для стука, повисла в воздухе, тяжелая, чуть дрожащая. А вдруг она вновь не сможет вынести взгляд его такого чужого, незнакомого лика? Вдруг он откроет, и в его глазах она прочтет такую боль, обиду и разочарование, что ей захочется сбежать и исчезнуть? Вдруг он сейчас ненавидит ее и ни за что на белом свете не желает ее видеть? И эта мысль была самой пугающей из всех.

Ясна сделала шаг вперед и, затаив дыхание, прижала ладонь к шершавой, холодной поверхности двери. Под пальцами она ощутила неровности старых царапин, следы его долгой битвы с самим собой. И тогда она услышала. Очень тихий, едва уловимый звук. Шорох. Шаг. Еще один. Кто-то двигался за дверью. Он там! Живой…Он здесь.

Облегчение, острое и головокружительное, теплой волной накатило на нее. Он не исчез.

Ясна прислонилась лбом к своей же ладони, закрыв глаза. Губы ее шевельнулись, пытаясь сложиться в заветные слова. «Доброй… доброй ночи, Мирон». Но звук так и не родился, застряв где-то в горле комом страха и стыда. Она просто стояла, прижавшись к двери, слушая шорохи по ту сторону, надеясь, что он каким-то чудом почувствует ее присутствие, ее молчаливое раскаяние.

Казалось, из светлицы послышались шаги. Они ощущались всё ближе и ближе к двери. Сердце Ясны заколотилось с такой силой, что вскружилась голова. Она рванулась назад, как ошпаренная, рука сама дернулась прочь от наличника. Не думая, не глядя, она повернулась и тихо практически побежала по коридору, заворачивая за первый же угол. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух, и в этот же миг из глубины коридора донесся четкий звук – скрип открывающейся и следом захлопывающейся двери.

Мирон вышел. Или просто выглянул. Он точно догадался, что она приходила. От этого осознания по ее спине снова пробежали мурашки, но на сей раз то была странная смесь стыда и надежды. Он подошел к двери. Значит, не все потеряно. Значит, он не отвергает ее полностью.

Вернувшись в свою светлицу, Ясна почувствовала себя совершенно разбитой. Она подошла к рабочему столу, где лежали остатки полосок бумаги для реставрации книг, потускневшие чернила и затупившиеся перья. Она обмакнула перо и вывела коряво, нервно: «Спасибо за антидот. Прости меня».

Большего она выжать не могла. Ни на бумаге, ни вслух.

С этим клочком бумаги в дрожащей руке она вновь прокралась по мрачному коридору к его двери. Сердце бешено колотилось, каждый шаг отдавался в тишине колокольным звоном. Она так боялась, что сейчас дверь распахнется, и она вновь окажется лицом к лицу с тем, кого так страшилась, не понимала. Ясна опустилась на колени и просунула записку в щель под дверью. Бумага бесшумно скользнула внутрь. Она застыла на мгновение в надежде услышать что-то в ответ. Но из-за двери не доносилось ни звука.

Ясна поднялась и, не оборачиваясь, ушла, сгорая от стыда за собственную трусость. За то, что не хватило духу сказать все вслух.

Этой ночью сон не приходил к ней. Она лежала на перине, уставившись в сизый потолок, освещаемый отблеском луны. Прислушивалась к привычным звукам замка – к гулу «дышащего» механизма, доносившемуся из глубин, к скрипу стен замка, к шороху ночного ветра за окном. Но всё её существо было напряжено в ожидании другого звука – крика, стона, чего-то, что выдавало бы его боль, его отчаяние. Она ждала, что его шаги снова раздадутся в коридоре, что он постучит в её дверь и даст ей второй шанс.

Но ничего не происходило. Лишь тишина, густая и тяжелая, окутала замок, став новым невидимым барьером между ними. И Ясна понимала, что на этот раз она сама возвела стену. И теперь ей предстояло найти в себе силы, чтобы разрушить ее. Но как найти эти силы, она не понимала.