Август

Тишина между ними изменилась. Раньше она была хрупкой, натянутой, как струна, готовая сорваться в хриплый рык или испуг. Теперь же, подобно воздуху в оранжерее после полудня, она стала плотной, теплой и вполне уместной. Присутствие Мирона больше не заставляло Ясну вжиматься в кресло, не сводило плечи к затылку острой дрожью. Тишина мирно существовала рядом. Как тень от старого дуба в саду – массивная, но знакомая и временами, а в летний зной – даже милая сердцу.

Сталкиваясь с ним в коридорах, она не отскакивала к стене, а встречалась взглядом с его янтарными глазами и, бывало, отвечала мягкой, дружеской улыбкой. И даже сегодня, когда она копалась в грядках, его беззвучное появление поблизости не заставило сердце от ужаса колотиться о ребра, а лишь вызывало легкое возмущение.

– Ты мог бы и предупредить, когда подкрадываешься сзади, – говорила Ясна, не оборачиваясь, продолжая обрезать сухие ветви у куста шиповника.

– И пропустить, как ты вздрагиваешь? – за спиной раздался хриплый смешок. – Да ни за что.

Ясна наконец повернулась, подставляя лицо солнцу. Свет играл на жесткой шерсти Мирона, высвечивая медные искорки в его черной гриве. Она смотрела на него с той глубокой, почти сестринской жалостью, какую испытывают к близкому другу, попавшему в самую неразумную беду, из которой не вытащить ни отдыхом, ни припарками, ни бальзамами. Его хворь была иного свойства, связанная с тем, что лежало за гранью ее понимания.

Мирон стоял, чуть оперевшись о столик неподалеку, с наслаждением рассматривая оранжерею. Закончив с шиповником, она следом присоединилась к этому интереснейшему делу. Солнечные лучи, преломляясь в стеклянных сводах, заливали всё пространство легким сиянием, в котором переливались нежные бутоны пионов, пестрые цинии и бархатные листочки крестовника. Здесь всегда так тепло и влажно, воздух был плотным, словно незримое покрывало, кутавшее каждого визитера. Порхающие бабочки, словно живые самоцветы, дополняли картину, от которой переполняло сердце от трепета и гордости. Это было ее творение, ее тихое, цветущее царство.

Стол скрипнул, прощаясь с грузным телом.

– Ты уже заканчиваешь? – спросил Мирон.

– Да, думаю, на сегодня всё, – ответила Ясна, вытирая руки о свой рабочий передник. – А ты в мастерскую?

Он покачал головой, и его рога отбросили на стену причудливые движущиеся узоры.

– Нет, так… Планировал пройтись по саду. Осмотреться, как идут дела после смены садовника.

– А давай я составлю тебе компанию, – предложила она, не раздумывая наперед, зачем и куда они пойдут.

Он замер на мгновение, и лишь кончики его ушей дрогнули, улавливая что-то в ее интонации.

– Что ж… да, конечно, – кивнул он. – Пойдем.

Первые минуты они шли молча, и лишь гравий хрустел под его тяжелыми ступнями и ее мягкой поступью. Но само его присутствие ощущалось как-то иначе. Ясна шла спокойно, рассматривая окрестности, мельком наблюдая за Мироном. И ей стало так хорошо, безмятежно, почти как дома с сестрами. Внутри не было ни сердечных трелей, ни смущения, ни странного напряжения, какое могло бы возникнуть рядом с мужчиной. Он был кем-то иным, хитроустроенным созданием с родной душой.

– Скажи, – нарушила тихий покой Ясна, глядя на величавые стволы старых лип, – это твое звериное чутье… Оно чувствует только плохие эмоции? Или любые?

Мирон слегка повернул к ней голову.

– Сильные ощущаются ярче. Страх, ярость, боль… Они как яркое пламя в ночи. Я могу уловить их даже за стенами замка, если человек достаточно близок к крепости. А вот что-то обыденное, бытовое… Оно не мешает, их почти не видно. Они тонкие, невзрачные. Как шепот. – Он помолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Вот ты сейчас, например… Я бы сказал, спокойна, заинтересована. Ты вся напрягаешься из-за своих размышлений. О чем так усердно думаешь, Ясна?

Вопрос был задан настолько мягко, что она ответила без колебаний, глядя куда-то вглубь аллеи.

– Да я всё никак не могу перестать думать о твоих попытках… О всех тех книгах в библиотеке, об экспериментах в мастерской… Мне сложно представить, как ты десять лет пытался что-то сделать, изменить. Десять лет! Через что ты успел пройти за всё время… Это же… Я не могу даже уложить в голове… Словно вечность!

Он тяжело вздохнул, прежде чем ответил.

– Да… Каждая неудача давалась непросто. Я испробовал всё, что смог отыскать в алхимических рецептах. Всё, до чего мог дотянуться разумом. И, вообще-то, не каждая попытка была так уж провальна. Вот был, к примеру, один забавный случай. – В его голосе прозвучала слабая усмешка. – После эликсира я начал чувствовать неожиданные запахи, цвета и звуки. Ты знаешь, как пахнет красный? Или вкус раската грома? А запах щелчка закрытой двери представляешь себе? На тот момент я всё это с легкостью ощущал. И для меня это было так же естественно, как сейчас слышать и видеть тебя. Но теперь… Я даже примерно вспомнить не смогу.

Ясна смотрела на него, широко раскрыв глаза, пытаясь представить это немыслимое ощущение.

– А было ли что-то… плохое?

– О, а как же, – он фыркнул, но в этом звуке не было веселья. – Опустим банальные отравления, помутнения и тошноту… Это классика алхимиков. Но однажды мои опыты лишили меня дара речи.

Он произнес это почти буднично, но Ясна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Лишили… речи? Это как боль в горле?

– Нет, полностью без речи. Я открывал рот, а получалось только рычание, мычание. Ни слова. Я пытался читать книги вслух – безуспешно. Злился, швырялся… Часть тех трещин на корешках в библиотеке – как раз с тех времен. Это длилось около месяца. Может, больше… Со временем мне стало страшно – вдруг навсегда. Может, я превращаюсь в зверя не только снаружи, но и внутри. И мыслить я скоро стану как зверь, а душа и вовсе исчезнет. Но потом в один день… всё само собой прошло. Я вновь пытался читать вслух, и внезапно начало получаться. Слова были корявые, нечеткие, но это были слова. Я же сейчас говорю, да? Или ты за эти полгода освоила звериный рык?

– Что-что говоришь? Не понимаю, – отшутилась Ясна, подхватывая его пассаж.

Они всё шли, продолжая беседу, а яркая сочная зелень сада и благоухающие клумбы жутко контрастировали с мраком его воспоминаний. Ясна смотрела на эту выверенную, почти идеальную красоту вокруг и слушала истории о годах отчаяния и бессилия. И в моменте ей хотелось плакать от этой всепоглощающей жалости.

Так они вернулись в замок, в прохладу каменно-дубовых стен каминного зала. Ясна опустилась в любимое кресло, чувствуя, как в висках стучит от услышанных откровений.

– Неужели это всё? – тихо спросила она, глядя на его могучую спину у каминной полки. – Всё, не осталось никаких вариантов? Никаких предположений, что делать дальше или куда с этим идти?

Мирон медленно развернулся. Огонь поленьев играл в его янтарных глазах, делая их бездонными.

– Известные мне алхимические пути исчерпаны. Есть… немного другие. Не связанные напрямую с ретортами или порошками. Но они из разряда сказок. Слишком маловероятны, чтобы тратить на них силы.

– Какие? – не отступала она, увлеченно подбираясь к краю кресла.

Он издал короткий, уставший выдох.

– Бредни странствующих мудрецов, в основном, – он махнул лапой не с досады, скорее от давнего скепсиса. – Одни рассказывали про волшебные перья птиц, что исполняют мечты. Другие – про целебные песни подземных ветров. Третьи предлагали врачевать душу какими-то хрустальными часами… Всё это древние байки, пыль с дорог и не более.

Мирон замолчал. Ясна видела, как встала дыбом шерсть на его мощной шее, как сомкнулись когти на краю каминной полки. Он смотрел куда-то сквозь нее, словно вспоминая слова из прошлого.

– Хотя был один… – он начал и тут же резко сменил тему, и его голос стал деловым, нарочито плоским. – Впрочем, неважно. Лучше скажи, как тебе работа в саду? Там сейчас один парнишка трудится вместо прежнего… садовника. Как считаешь, справляется или стоит позвать более опытного?

Ясна откинулась на спинку кресла, почувствовав оборванное разочарование. Стена вновь выросла между ними, прочная, неприступная. Она видела, как он уходит в себя, в свою крепость одиночества, и понимала – силой его оттуда не вытащить. Но любопытство, подогретое состраданием, гнало ее вперед.

Она ответила что-то про сад. Мальчишка старается, и всё выглядит вполне пригоже. Но ее мысли в это же время так гулко крутились в голове, не давая ей окончательно переключиться на новую тему. «Неужели вот это всё с ним навсегда? – думала она, глядя на его склоненную голову. – Неужели эти когти, эта шерсть, вся эта боль и страдания – его неизменный удел?»

Позже, когда они закончили беседу и разошлись, Ясна направилась не в свои покои, а в библиотеку. Прямо к тем самым стеллажам, которые она накануне привела в порядок. Ее шаги эхом отдавались в книжной тишине. Она чувствовала легкое, щемящее волнение. Мирон явно что-то знает и во что-то верит, он определенно держит в уме какой-то несбыточный план. А что, если этот самый план вовсе не так уж и плох? И вполне осуществим? Если Мирон декаду сидит безвылазно в замке, значит, отыскать его источник знаний будет не так уж сложно, стоит лишь внимательнее осмотреть все по сторонам.

Ясна придвинула к полкам высокую деревянную лестницу на колесиках, зафиксировала ее и взобралась наверх, к тому самому толстенному фолианту в потертой коже, из которого когда-то выпал засушенный цветок – Червонец. Она действовала осторожно, почти крадучись, прислушиваясь к каждому шороху в коридорах. Он не должен был застать.

Книга оказалась написанной на архаичном диалекте, и многие слова были ей непонятны. Но кое-где на полях остались пометки, сделанные знакомым угловатым почерком угольной палочкой. Кто-то уже бился над этой загадкой. Она аккуратно взяла тот самый засушенный цветок и положила на ладонь. Он не был похож ни на розу, ни на мак, ни на один другой известный ей цветок. Лепестки, даже сморщенные, хранили память о невероятной, бархатистой текстуре, тонкой, как крыло бабочки.

Ясна вчитывалась в текст, выхватывая знакомые слова. «…зеркало… отражает душу…» Поэтичная метафора, подумала она. Может, живой цветок так прекрасен, что его сравнивают с самыми светлыми чувствами внутри? С добром, с любовью и прочим.

Вечером за ужином Мирон заметил ее отстраненность.

– Мне кажется, ты сейчас не здесь, – произнес он. – Что у тебя на уме? О чем задумалась?

Ясна оторвалась от тарелки, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Я… Я сегодня в библиотеке нашла ту книгу. Из которой тогда выпал Червонец. Там была такая красивая фраза, что цветок словно зеркало, отражающее душу человека. Это так… поэтично.

Мирон отложил свой массивный столовый нож. Он смотрел на нее не мигая, и в его взгляде читалась какая-то внутренняя борьба.

– Это… не сравнение, Ясна, – тихо сказал он. – Это буквально.

– Как это… буквально? – Она смотрела на него, не понимая. – Зеркало души? Он что, душу отражает, как стекло?

– Да. Именно так.

– Давным-давно, – начал он с глубокого вздоха, понимая, что от ответа теперь не отвертеться, но слова все же давались ему с большим трудом, – болотные целители нашли цветок, не похожий ни на один другой. Алый, изумительной красоты!.. Позже он попал в руки одному мудрецу. Тот долго изучал его, пока не открыл удивительное свойство. При особом приготовлении эссенция Червонца позволяет… взглянуть на человеческую душу. Увидеть ее такой, какая она есть, без лести и прикрас.

Ясна замерла, боясь спугнуть его редкую откровенность.

– И… как он работает? Нужно просто сделать вытяжку, и всё, любуйся?

– Ха, если бы… – его смешок прозвучал неожиданно резко. – Впрочем, первые последователи мудреца так и думали. Но у них ничего не получалось. Червонец не может работать сам по себе, это скорее катализатор. – Он снова умолк, подбирая слова. – Видишь ли… Тот мудрец предположил, что растения можно собирать не только по их известным целебным свойствам, но и по… душевным ассоциациям. Каждое сильное воспоминание, каждая струна памяти и сердца… Она может быть связана с запахом, с образом какого-то растения. Если собрать такие травы, ассоциированные с самыми важными моментами жизни… И дополнить эту смесь эссенцией Червонца, прогнать через аппараты – получится особый дистиллят. «Дистиллят души». Самое настоящее зеркало.

Он произнес это с таким леденящим спокойствием, что Ясне стало не по себе.

– И как он… срабатывает?

– Ты видишь всю свою суть. – В его глазах вспыхнула горькая усмешка. – Одних он убивал. Буквально. Ибо многие из таких «душевных» растений были ядовиты. Ассоциации не исключают действия алкалоидов. Другие сходили с ума, не вынеся вида собственного уродства души, алчности, жестокости, прикрытого коварства… А кого-то он спасал от состояний куда более страшных, чем мое. Ментальных, телесных – разных.

Он снова замолчал, и Ясна задала тот самый главный вопрос, что огнем обжигал ее изнутри.

– Так почему ты еще сам не попробовал? Этот дистиллят.

Мирон поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная боль, что ей захотелось отступить.

– Чтобы увидеть отражение всех своих ошибок? Увидеть ту сущность, что решила посягнуть, изменить мироустройство другого человека? Агнессе было хорошо в ее мирке. Платья, балы, смех, кокетство… Это была она. А я нагло решил, что имею право все это сломать и переделать. – Его голос сорвался, стал тише, но от этого лишь страшнее. – Или, может, увидеть то уродство, которое от эгоизма и тоски позволило мне купить за мешок монет год человеческой жизни? Давя на самое ценное ради надежды на общение! Ясна, я купил тебя! Купил у твоего же отца, все равно что вещь!..

Он с силой сжал полку камина, и дерево жалобно хрустнуло. Он ждал испуга, отвращения, гнева. Но Ясна лишь медленно выдохнула. В ее глазах не было ни страха, ни осуждения. Она все понимала. Только глубокая печаль билась в груди.

– Ради общения… За все эти месяцы, – негромко сказала она, – я чего только не надумала. Сперва ждала, что ты меня однажды разорвешь на части и съешь как голодный волк. Затем – что станешь проводить надо мной жуткие опыты в мастерской… Но чтобы просто… ради общения… – Она покачала головой, и на ее губах дрогнула горькая улыбка. – Такой мирный исход я не могла даже представить. Что ж, пусть так. Зато теперь я знаю свою цену.

Мирон смотрел на нее, гнев в его глазах постепенно угасал, сменяясь немым изумлением. Он видел не жертву, не напуганную девчонку, а женщину, которая смотрела в самую суть его чудовищности и… прощала?

– Ты предполагала такие вещи и оставалась здесь?

– В какой-то момент я поняла, что у тебя нет жестоких мотивов, иначе давно бы нашел подходящий момент… – задумчиво ответила Ясна, – у меня нет чутья, но я в какой-то момент ощутила, что ты не так страшен. Я не боюсь. А после этого осознания истинный мотив перестал меня остро волновать. По крайней мере, мне так казалось…

Но, несмотря на ее понимание ситуации, слова «купил тебя» все-таки повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Но вместо того чтобы обжечься, Ясна ощутила странное, щемящее облегчение. Цепь страха спала с ее шеи. Незримый поводок долга был так прост! И что теперь? Она молча смотрела на него, и сквозь горечь проступало здравое понимание. Долг отца… Он ведь давно перестал быть тем якорем, что удерживал ее здесь. Он растворился, как туман поутру, уступив место чему-то иному, куда более прочному и добровольному. Признание своей ценности в его глазах. Радость от умного, ироничного спора. Светлый восторг, когда он внимательно слушал ее советы по саду. Тепло его молчаливого присутствия в библиотеке… Это была не темница. Это был первый дом, где ее ум считали даром, а не изъяном.

Ясна не решилась продолжать беседу. Просто встала и вышла из зала. Ей необходимо было найти пространство, чтобы спокойно обдумать и принять все. Не здесь, не так.

Оранжерея, библиотека, светлица – всё это, казалось, отвлекало ее от размышлений. И ноги сами понесли ее по знакомым, продуваемым сквозняками коридорам в ту часть замка, которую она обычно обходила стороной, – в картинную галерею. Длинный зал, заставленный мраморными бюстами и увешанный полотнами в золоченых рамах, всегда казался ей безжизненным, парадным и чужим. Но сегодня ее тянуло именно в эту тишь, в это господство застывших образов.

Ясна медленно шла мимо пейзажей и натюрмортов, почти не видя их, перебирая в уме обрывки рассказа. Дистиллят души. Червонец. Собрать растения, связанные с самыми важными воспоминаниями… Ее ум, привыкший к логике травника, спотыкался об эту концепцию. Как чувства, как ассоциации могут обладать целительной силой? Это казалось ненаучным, почти суеверным. Но разве само его превращение было близко к науке?

Она проходила мимо писанного заката, дубовой чащи и полотна с большим пузатым самоваром, пока не набрела на стену с портретами. Мужчины, женщины, даже дети – столько неизвестных любопытнейших лиц. У этого были густые черные курчавые усищи. А эта дама в роскошных бусах с грустью глядела вдаль. А здесь изображен такой светловолосый, румяный мальчишка, что глаз не отвести. Большие голубые глаза, полные озорства и чего-то такого знакомого, смотрели прямо на нее. Он был изображен на лужайке, босиком, держа в руках деревянную палку-лошадку, его щербатая улыбка была такой беззаботной, широкой, какой может быть только у безмятежного счастливого ребенка.

Позади Ясны глухо прозвучали шаги. Она не обернулась.

– Не знал, что ты здесь бываешь, – тихо сказал Мирон.

Она лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от портрета.

– Я совершенно не разбираюсь в искусстве, поэтому и не хожу сюда. Все вот эти отрисованные кувшины, самовары, букеты. Красиво, но мне от них… никак, – пробормотала она. – Например, тот дуб в углу. Это выглядит ровно, цвета приятные, мазки вот выпуклые какие. Но мне он никак.

– Да, согласен, абсолютно бездарная работа! Автор явно был не в себе. Если правильно помню, он тогда еще подхватил какую-то хворь и неделю пролежал с больным горлом.

– Ты знал художника?

– Ну так, насколько вообще можно знать себя, вот как-то так и знал.

– Так это ты… – Ясна почувствовала, как ладошки взмокли от стыда, и больше всего на свете захотела отсюда исчезнуть, провалиться сквозь каменный пол. – Я не знала. Этот дуб, он на самом деле…

– Он ужасен, не надо, – перебил Мирон, глядя на изящные пейзажи. – Поверь, я абсолютно точно знаю, что не являюсь выдающимся художником, в отличие от мамы.

– Это ее картины? – спросила она взволнованно, совершенно по-новому глядя на изображения в галерее.

– Большая часть из них, да. Что-то наш род коллекционировал, покупали у заморских художников. Что-то нам приносили в дар. А где-то вот и мои… каракули. А там, посмотри, наша липовая аллея, – Мирон указал на небольшую картину маслом в широком багете, висящую в дальнем конце зала. – Я писал ее под крики какой-то дурной птички-истерички, вот там видишь в кроне черное пятно? Это, по моей гениальной задумке, она. Ворона, что ли… А что тебе здесь больше по душе?

– Мне эти портреты понравились, – чуть смущенно сказала Ясна. – Усы просто чудо! И этот мальчик… Какой-то он счастливый, славный. Словно ничто на свете его не тревожит, кроме лошадки и колючей травы.

– Да… – его голос, слегка грустный, прозвучал прямо за ее спиной. – Так и было. Думаю, именно поэтому мама и решила запечатлеть мое детство. Возможно, как напоминание мне взрослому.

У Ясны перехватило дыхание. Это – он? Вот это светлое чудо? Нет-нет, вот этот улыбчивый мальчишка точно должен был вырасти в такого же безмятежного, счастливого взрослого. Он же не мог стать уродливым монстром. Чудовищем, заточенным в стенах отчего дома, так нельзя… Буря из жалости, несправедливости и горя подкатила к горлу с такой силой, что слезы хлынули из глаз прежде, чем она успела их сдержать. Ясна отвернулась, сжимая кулаки, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. Весь ужас его десятилетнего заточения, вся боль украденной жизни светлого мальчика с лазурными глазами обрушилась на нее.

– Ясна, ты чего?.. – голос его стал тревожным. Он шагнул ближе.

– Зачем ты спрашиваешь? – прошептала она, сдерживая слезы. – Ты же и так всё чувствуешь.

Она знала, что он ощутит всю разрывающую душу жалость, это сожаление и горечь. И ему будет больно. Ей стало стыдно за свои слезы, за это унижающее его сострадание, такое явное и беззащитное. Ясна отвернулась, чтобы скрыть лицо, и ее взгляд упал на большое, покрытое паутиной зеркало в позолоченной раме. Оно ютилось между пейзажей закатов, дополняя композицию. Но с этого зеркала съехала кружевная салфетка, и теперь в пыльном стекле, как в мутной воде, отражались они оба.

Заплаканное лицо с красным носом встретилось с ней взглядом. Но там виднелся еще он. Мирон стоял сзади, склонив голову, и смотрел не на свое отражение, не на портрет того мальчика, а на нее. На ее сгорбленные плечи, на ее дрожащие пальцы, сжимающие юбки. Его уши бессильно опустились, глаза прищурены от немой боли, могучие плечи поникли. Ему было жаль не себя. Его душа, отраженная в этом мгновении, болела за нее. За ее слезы.

И тут Ясну осенило. Вот оно. Прямо здесь, в пыльном зеркале, она видела то самое отражение души, о котором писалось в книге! И в этот миг, под взглядом изувеченного жизнью чудища, глядевшего на нее с такой невозможной нежностью, в Ясне созрело самое безумное, самое отчаянное решение в ее жизни. «Он сам никогда не решится», – пронеслось в ее голове. «Он слишком строг к себе, чтобы взглянуть в “зеркало души”. Он предпочтет вечно гнить в этой шкуре, страдать, считая всё происходящее справедливой карой за ту ошибку с Агнессой. Но я-то вижу его… Я знаю, какой он! И если Мирон не сделает этого сам… значит, это сделаю я».

Той же ночью, когда в замке воцарилась гробовая тишина, а в коридорах давно не было слышно ни звука, Ясна отворила свою дверь. В руке она сжимала небольшой подсвечник, пламя которого отбрасывало на стены пляшущие тени. Сердце бешено колотилось, ноги всячески сопротивлялись. Она кралась по спящим залам, как вор, и, затаив дыхание, подошла к потайной щели в дубовых панелях. Холодный ключ блеснул в ее дрожащих пальцах. Скрип замка мастерской прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.

Ясна проскользнула внутрь. Под тусклым огнем свечи она подошла к полкам, заставленным банками и склянками. Взгляд скользнул по аккуратным этикеткам, подписанным угловатым почерком. «Настойка окопника», «Эфир от мигреней», «Вытяжка розы алой»…

И тогда она увидела нечто особенное. Небольшой бутылек из темного стекла, стоявший в стороне, без какой-либо подписи. Она взяла его в руки. Бутыль был ощутимо тяжелым. Сквозь осторожно вскрытую пробку пробился терпкий, тягучий аромат – горькая полынь, душный сладковатый оттенок белладонны и нечто едва уловимое, почти сказочное, как запах старого будущего. Внутри, в темноте, жидкость мерцала перламутром.

Это точно оно. Дистиллят.

Горло сжало каменной хваткой. Руки задрожали. Она вспомнила его же слова: «…кого-то он убивал. Буквально». Это была гремучая смесь ядов и безумящих веществ. Один лишний глоток – и она может умереть в муках, так и не узнав, подействовало ли зелье.

Но… Она помнила его взгляд в зеркале. Взгляд, полный боли за нее. Вспомнила светлого мальчика с голубыми глазами. Вспомнила, как он слушал ее, спорил с ней, как молча оберегал, шутил, защищал. Он купил ее за мешок монет, да. Но за эти месяцы он отдал ей что-то неизмеримо большее – уважение, заботу, кусочек своего израненного сердца.

«Я знаю, какой ты внутри», – подумала она с внезапной безоговорочной уверенностью. «Я вижу тебя. И я верю, что то, что я увижу в дистилляте твоей души, будет чудесным. И твоим мукам настанет конец».

Страх сдавил тело, свеча заплясала в ее озябшей руке. Ясна зажмурилась, последней мыслью уносясь к его взгляду в зеркале, и сделала глоток.

Жгучая жижа пролилась по горлу, его тут же схватили судороги. По телу разбежалась обжигающая дрожь. Ей почудилось, что дверь в мастерскую скрипнула. Но это было уже неважно. Мир поплыл, закрутился в вихре, и она, не в силах удержаться на ногах, тяжело рухнула на каменный пол. Тьма накатила стремительно и безжалостно, унося ее с собой.

Вкус. Терпкий, древесный, с медовыми нотками. Чабрец? Ясна почувствовала, как волна запаха начала пробиваться сквозь вязкий мрак. Вокруг вырисовывался какой-то образ, словно сон, только четче. И тут она поняла – всё, что она видит сейчас, она видит его глазами, ощущает его мир своим существом.

Она стала маленьким, худощавым мальчиком. Солнце ласково грело щеки, трава щекотала босые ноги. Впереди, с распахнутыми объятиями, бежала к нему женщина с портрета – улыбка до глаз, светлые волосы, слегка перевязанные лентой, развивались на ветру. Она схватила его на руки, закружила, и его заливистый смех смешался с ее серебристым. Где-то рядом, держа в руке кружку с чаем, стоял мужчина с густой темной бородой и спокойными глазами, и весь его образ излучал тихую, надежную любовь. Это было счастье. Полное, безоговорочное. И Ясна, заточённая в этом детском обличии, понимала его каждой частью своего тела.

Всё исчезло. На смену пришел новый аромат. Насыщенный, пьянящий, с приторной сладостью. Розы. Мир вокруг тут же изменился. Тело стало старше, юношеским. В нем бушевала странная, безумная тревога. Перед Мироном, на скамейке в саду у розового куста, сидела рыжеволосая девушка с острым, как у лисы, личиком, усыпанным веснушками. Агнесса. Она что-то шептала подруге и заливисто смеялась, поглядывая на него. Ее смех противно, как шип, колол Мирону слух. Она была красива, статна, он знал, что не ровен час и они поженятся. Вот эта девица совсем скоро даст обет быть с ним в горе и радости до скончания веков… Раздражение и тревога ощущались вокруг так плотно, словно их можно было коснуться кончиками пальцев.

Запах роз выветрился. Ясна ощутила, как ее тело тряслось, как каждая мышца содрогалась, а где-то внутри рождалась тошнота. Но в ее сознание ворвался новый запах, возвращая в мир видений.

Сырость, старый лес и едкий, удушливый шлейф гари. Плаун булавовидный. Теперь Мирон стоял, сгорбившись, передавая слуге мешок, набитый сухим мхом. «На чердак, у окна. Для просушки», – звучали его собственные слова, чужим, отдаленным юным голосом. Затем образы принялись сменяться быстро, как в лихорадочном бреду: луч солнца, преломленный в оконном стекле… жаркий крошечный дымок, сухой треск… первые языки пламени, пожирающие всё с чудовищной скоростью. И ее окатило всепоглощающее чувство – ледяной, парализующий ужас. Вина. Страх. Отчаяние… Такая огромная зияющая дыра внутри, оттого что мир рушился на глазах, заливаясь огнем и криками. Он плакал, кричал, но оглушающий треск рушащихся балок поглощал его голос. Там была его семья. Мать, отец…

Ясна почувствовала, как ее собственное тело вновь сжалось в судороге, где-то на границе сознания истошно заболело, заныло. Но видения не отпускали.

Терпкий, сладковато-вяжущий, неприятный запах подоспел на смену. Лавровишня. Он стоял в тени арки и видел, как Агнесса флиртует с кем-то из гостей. Ее смех звучал фальшиво и раздражающе. Внутри закипала ярость, смешанная с обидой. Она не должна быть такой! Легкомысленной, наивной. Его будущей жене будет лучше стать… другой. Спокойной. Сосредоточенной. И он уже видел себя идущим в лабораторию, растирающим в ступке листья лавровишни, чтобы подмешать ей в чай. Благое намерение, отравленное ядом покорности.

Физическая боль вернулась к Ясне, разрезающая всё тело тысячей молний. Казалось, каждая жила вот-вот вырвется наружу. Жжение подкатило к горлу. Но следующий образ был уже рядом.

Запах сладкий, тягучий, с нотками гнили и пыли. Белладонна. Абсолютная, бездонная тьма… Он видел Агнессу, но это была уже не та девица. Ее глаза стали безумными. Из нее вырывались нечеловеческие вопли. Она кричала, сметала со столов склянки, хватала их, смешивала содержимое в слепой ярости, и потом… обжигающая, рвущая все изнутри боль. Удар. Падение. А затем… он подполз к осколку зеркала, и из его груди вырывался хриплый, животный стон ужаса. В осколке впервые глядело на него Чудовище.

Волна отчаяния, горя и вины, такая мощная, что Ясна закричала без звука, захлёбываясь чувствами.

Полынь. Резкий, горький, леденящий душу запах. Мирон пытался выйти к людям… Он стоял в зарослях полыни на окраине города и видел, как лица искажались ужасом, как летели камни, как матери хватали детей и бежали прочь. Он видел собственную тень, огромную, рогатую и уродливую. Чувствовал, как последние надежды тают, сменяясь горькой отчужденностью и грядущей вечной изоляцией. Мрак и темнота, ничего более, до конца дней… Годы одиночества сжимались в тугую, бездонную дыру в его груди, и Ясна чувствовала ее как свою собственную.

Ее разрывало на части. Голова раскалывалась, в висках стучало, тело пронзали тысячи кинжалов. Она молилась, чтобы эти муки скорее прекратились.

И вдруг… Всё вновь переменилось. Запах мелиссы? Свежий, лимонный, чистый. И она увидела… себя. Со стороны. Именно такой, какой видел ее он. Она стояла в малом гостином зале, чуть испуганная, но, на удивление, с поднятым подбородком, говорила ему про оранжерею и тенелюбивые растения. И он, глядя на нее, чувствовал не отвращение и не презрение, а щемящий душу интерес. Теплый, живой росток жадного любопытства, пробивающийся сквозь толщу многолетнего одиночества.

А следом – запах вяза… Слабый, медовый, эфемерный. И с ним – сокрушительная, мучительная боль от ран, нанесенных охотниками, липкий, уже принятый страх грядущей смерти и… облегчение. Глубокое, всепоглощающее. Потому что она пришла. Она вернулась. И в тот миг, когда Ясна упала на колени рядом с ним в лесу, в его израненную душу хлынуло тепло, растапливая лед отчаяния. Она была здесь. Она вернулась.

И наконец… Аромат иван-чая и ромашки, с легким, едва уловимым оттенком все той же мелиссы. Она напряглась, ожидала увидеть ссору, гнев Мирона после ее бегства за стены крепости. Но вместо этого Ясна видела его одного, в мастерской. Он прошел мимо дощечки, на которой сушились собранные травы. Остановился. Его огромная, когтистая лапа с мягкой нежностью невесомо, едва-едва коснулась соцветий. Он наклонился, осторожно втягивая запах. Зверина морда не в силах была передать эмоции, но там, внутри, все разлилось такой тихой, такой наивной и прекрасной нежностью, такой ласковой радостью, что у Ясны перехватило дыхание. Вот так он думал о ней. Не о ее долге, не о сделке, а о ней. Это маленькое воспоминание, это чувство было настолько ярким, откровенным и сильным, что внутри все надрывисто сжалось. Ее сознание не выдержало. Темнота, на сей раз мягкая и безбрежная, накрыла ее с головой, унося прочь от боли и видений.

Рассудок возвращался к ней медленно, нехотя, словно ее сознание всплывало со дна темного омута, подобно тине. Сперва она ощутила боль. Такую тягучую, разлитую по всему телу, словно каждую мышцу за это время наполнили свинцом. Во рту стояла горечь вяжущей белладонны, смешанная со вкусом железа. Голова была тяжелой, неподъемной, и внутри нее монотонно, с тупой настойчивостью стучал незримый молот.

Она лежала. Узнавать очертания своей светлицы было очень непривычно, словно она вернулась сюда после долгих лет странствий. Хотя всё оставалось на своих местах. Пылинки спокойно танцевали в столбе солнечного света, падающего из окна. День был в самом разгаре.

Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, она повернула голову. На ее украденном из коридора стуле, подле рабочего стола, сидел Мирон. Его мощная фигура казалась неуклюжей и неестественной на таком маленьком, изящном месте. Он спал, склонив голову на руку, опирающуюся на столешницу. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ритме глубокого сна.

Мирон почувствовал ее взгляд и очнулся. Они молча смотрели друг на друга сквозь солнечную пыль. Ясна сделала над собой усилие. Голос, сорвавшийся с ее губ, был тихим, хриплым.

– Это ты… – прошептала она, в этих двух словах был весь ужас, все видения и все открытия. – Это всё еще… ты.

Он лишь молча кивнул ей в ответ. Ясна не могла больше держать его взгляд. Ее глаза, влажные от нахлынувших чувств, уперлись в массивные витые рога, по-прежнему венчавшие его голову.