Июль

Библиотека поглотила её с головой, как глубокий и кроткий пруд. В высоких сводах зала стояло то особое умиротворение, что бывает лишь в тех местах, где время течёт совершенно неспешно. Ясна сидела в своём кресле у стола, все еще в пятнах клейстера, но книга в её руках была на сей раз другого назначения – толстый том, пахнущий не пылью и болью, а далёкими странами, сказочными зверьками и душераздирающими приключениями. Она пыталась уткнуться в строки, позволить прозе унести себя прочь от навязчивых мыслей, но образы из деревни: испуганное лицо отца, покорные плечи Миравы, напускной смех Божены – цеплялись за сознание, не давая погрузиться в вымысел.

Воздух в зале дрогнул едва уловимо, прежде чем она услышала шаги. Тяжёлые, с лёгким скрежетом когтей о каменные плиты. Они были осторожными, неспешными, будто гость не решался нарушить её уединение. Она не обернулась, но спина сама собой выпрямилась.

Ясна медленно опустила книгу на колени. В проёме между стеллажами, как всегда пугающе величественный, стоял Мирон.

– Я… не помешал? – Его голос прозвучал спокойно, приглушенно.

Она покачала головой, и странное тепло разлилось у нее под ребрами. Он сделал несколько шагов вперед, и солнце золотистой пылью легло на его мощные плечи, на грубую шерсть и рога. Здесь, среди гигантских шкафов и книг в кожаных переплетах, его диковинная стать казалась вполне уместной. Его когтистая лапа, слегка дрогнув, опустилась на спинку кресла напротив.

– Как твои раны… – начала Ясна, поднимая на него взгляд. – Беспокоят еще? Вижу, ты уже без повязок…

– Заживают, – отозвался он коротко и, помолчав, добавил с легкой усмешкой: – На удивление быстро. Видимо, это очередное преимущество моего очаровательного облика. Всё затягивается, как на собаке.

В его словах не чувствовалось жалости к себе, лишь утверждение факта. Горько, но как есть. Он прервал затянувшуюся паузу с деловой, чуть отстраненной решимостью.

– Я хотел… отблагодарить тебя. За то, что спасла мою шкуру. И за… сдержанное слово.

Из-за пазухи он извлёк небольшой, но крепкий том в кожаном переплёте. Тёмно-зелёный сафьян, мягкий на вид, без лишних украшений, только с изящным витиеватым тиснением на корешке. Он положил книгу на стол перед ней.

Ясна взяла ее чуть дрожащей рукой. Переплет шершавый, чуть теплый. Она открыла книгу, и дыхание сбилось в горле. Страницы были исписаны ровным, четким, немного угловатым почерком. Не идеальным каллиграфическим, но удивительно разборчивым. И она узнала эти строки. Как не узнать свои же слова?

«Полынь. Помогает от лихорадки, но в больших дозах ядовита. Видимо, как и некоторые люди в этом мире».

А рядом, на полях, была выведена совершенно новая приписка: «Подтверждаю. Алкалоиды воздействуют на нервную систему во всем теле. Абсолютная дозировка – вопрос не объема, а подготовки организма». Чуть ниже был переведен детальный, живой и прорисованный рисунок веточки полыни.

Она листала страницу за страницей, и сердце ее колотилось где-то в висках. Это точно был ее травник! Ее сокровенные мысли, ее детские наблюдения, ее боль и ее утешения. Но теперь все это было и чем-то большим. Каждая страница дополнена, расширена, проиллюстрирована. Где-то – сухим научным комментарием, где-то – практическим советом, а где-то – просто маленьким, почти невидимым рисунком на полях, точкой, бабочкой, завитком. А примерно с середины книги начинались чистые, совершенно пустые листы, которые, без сомнения, служили почвой для ее будущих заметок.

– Я не врывался в твои покои, – голос Мирона прозвучал резко, вырывая ее из оцепенения. Он стоял, скрестив руки на груди, глядя куда-то мимо нее, вглубь библиотеки. – Ты часто оставляешь его то здесь, на этом столе, то в оранжерее у горшков с маленькими папоротниками. Я… брал его по ночам, переписывал. И возвращал на место. Всегда.

От этих слов Ясна с облегчением тихо выдохнула, опуская плечи. Пусть он и вторгся в самую драгоценную вещь в этом замке, в единственную связующую нить с ее прошлым, но сделал это хотя бы с уважением к первоисточнику. Он не оправдывался, а лишь озвучивал жесткий, неопровержимый аргумент, готовя щит против возможного сомнения.

Ясна не могла вымолвить ни слова. Ее старый травник, ветхий, готовый рассыпаться, обрел новую жизнь, свое продолжение. Кто-то вложил в это часы, дни, а вернее, ночи кропотливого труда. Кто-то, чьи собственные книги когда-то были разорваны в клочья отчаянием здесь же.

– Как давно, Мирон? – спросила она взволнованно. – Когда ты начал переписывать?

Он отвёл взгляд, кончики его ушей нервно дрогнули.

– После письма из деревни, – глухо ответил он. – Когда увидел, что твоя книженция так ловко разлетается на части. Начал… чтобы занять руки.

Он не смотрел на неё, но Ясна чувствовала скованность в дыхании, напряжении мышц, постукивании когтей. Она видела в этом подарке не только переписанные страницы. Ведь он не просто слушал её рассказы о травах – он их слышал. Изучал её мир, вникал в него, дополнял своим знанием. Он подарил не жемчуг и не бархат, а её собственную суть, бережно переплетённую под зелёным сафьяном. И от осознания этой зоркости Мирона к горлу подкатил горячий, тугой ком, мешающий дышать полной грудью.

– Спасибо, – выдохнула она с легкой улыбкой, и голос сорвался на полуслове. – Это… Я даже не знаю, что сказать…

Мирон лишь коротко кивнул, всё так же не глядя прямо на неё, но по тому, как замерли кончики когтистых пальцев, Ясна поняла – он услышал.

Теперь, сидя в напряженной тишине, ее мысли метались. Она видела, как он встревожен, как избегает взгляда и с каким осторожным трепетом наблюдает за ее реакцией на подарок. Стоит ли ей раскрыть плоды своей тайной работы сейчас? Или это лишь взбередит его раны?

– У меня… для тебя тоже кое-что есть, – сказала она, поднимаясь с кресла. Ноги чуть дрожали от волнения, влажные ладони крепче сжимали корешок нового травника в наивной попытке собраться. – Иди за мной, пожалуйста.

Он медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с привычным скепсисом.

– Мне? – он хрипло рассмеялся, коротко и беззвучно. – Ты решила подарить мне часть моей же библиотеки? Умный ход, надо будет взять такой прием на вооружение.

– Да пойдем же, – твёрдо ответила Ясна и двинулась вглубь, к самому дальнему завороту меж стеллажей, туда, где когда-то царил хаос из вырванных страниц и разорванных корешков.

Он нехотя последовал за ней. Чем ближе они подходили к заветному месту, тем ощутимее менялась его походка – из твёрдой, заинтересованной она становилась всё более неуверенной, почти беззвучной.

– Хм, Ясна, – его голос прозвучал приглушённо, с нотой лёгкой тревоги. – Мы точно туда идём? Я не был в этой части… лет пять. Может, больше…

Она не ответила, лишь остановилась перед тем самым рядом шкафов, где ещё недавно грудой валялись следы книжного отчаяния. Теперь же на каждой полке, четко по размеру, алфавиту и номеру, стояли исцеленные фолианты, пусть и с неизгладимыми шрамами на своих «лицах».

– Вот, – просто сказала она, проводя рукой по воздуху, словно представляя ему гостя. – Я дарю тебе пустой пол, без обрывков и клочков бумаги… Всё склеено, сшито и расставлено на свои места.

Мирон замер. Его мощная грудь застыла на полувдохе. Янтарные глаза, широко раскрывшись, скользили по шкафам, по корешкам, на которых навсегда остались следы его когтей, момента сокрушения, ярости. Он медленно, почти отрешенно, сделал шаг вперёд.

– Ты… – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Всё это сделала сама? Все эти книги?.. Но как, когда?

– Начала еще весной, а закончила вот недавно. Хотела показать тебе после поездки в деревню, но потом… – она замолкла, крепко сжав зубы, ища в себе силы раскаяться. – Я… Мне так жаль… Твои раны из-за меня. Из-за моего опоздания. Я не должна была выпускать из рук часы, я должна была догадаться, что отец, что он не поймет, что сделает не подумав, и…

– Стой, остановись, – решительно перебил он, – ты не могла ничего предугадать. Что случилось – то случилось. Сейчас это всё совершенно не важно.

Он отвечал Ясне, но сам был не здесь, а где-то в мыслях, воспоминаниях, продолжая рассматривать свой подарок. Его лапа с толстыми чёрными когтями потянулась к ближайшему тому, повела по иссечённому переплёту, словно убеждаясь, не мираж ли это. Затем он вытянул книгу, осторожно, будто боясь, что она всё равно рассыплется от одного прикосновения. Пролистал несколько страниц, рассматривая аккуратные полоски бумаги, скреплявшие разрывы, на выровненные и подклеенные уголки. Поставил на место и проделал то же со следующей. И со следующей.

Мирон продолжал ходить вдоль полок, он был непривычно растерян. Его взгляд бегло рассматривал фолианты, кончики ушей задумчиво прижались к голове. Надеялся ли он увидеть это место прежним или же он смирился, что все его попытки найти ответы на свои вопросы навеки останутся в разорванном обличии валяться в дальнем пыльном углу библиотеки?

Его взгляд упал на верхнюю полку, ту, до которой Ясна со своим ростом дотянуться не смогла бы. Подняв лапу, он вытянул один из самых потрёпанных томов. Из пожелтевших хрупких страниц на пол выпорхнул алый огонёк – засушенный цветочек, маленький, с лепестками тонкими, как папирус.

Ясна замерла, заворожённая. Она никогда не видела такого растения – ни в жизни, ни в бесчисленных ботанических атласах.

– Что это?

Но Мирон уже подобрал хрупкий сухоцвет и бережно вложил его обратно в книгу.

– Да так… Кое-что из прошлого.

Он захлопнул фолиант, и этот звук прозвучал как щелчок замка. Отложив ее на полку, Мирон повернулся к девице, и в его взгляде бушевала настоящая буря – благодарность, боль, сожаление. Вся эта смесь чувств и эмоций проглядывалась в его неспокойном дыхании, в подрагивании кончиков ушей, легком перешагивании с лапы на лапу.

– Это… Всё вот это – неоценимый труд, Ясна, – произнёс он наконец, слова давались ему с большим трудом, будто каждое было острым камнем, с болью прорезавшим себе путь наружу. – Ты не просто прибрала хлам. Каждая книга здесь – это голоса тех, кто давно умолк. Всего моего рода. Всего, что было до меня и сохранится после. И ты смогла… Исправить мои ошибки. За эти годы я не нашел сил здесь появиться. Но ты, сама решив… Я… Кажется, я впервые в жизни я не могу подобрать слов… Спасибо.

Он опустил свой взгляд в пол, но Ясна чувствовала вес его благодарности – тяжелее мешка любых самоцветов. И в этот миг, глядя на его сгорбленные плечи, на эти книги, немых свидетелей его падения и его мучительных попыток подняться, собственные вопросы, терзавшие её всё это время, переплавились во что-то иное. Вопрос «зачем я здесь?» вдруг показался мелким и незначительным. Прямо сейчас, в этой тихой библиотеке, она увидела не тюремщика и не жуткого монстра. Она увидела сокрушенного человека, запертого в собственной шкуре в память о личных ошибках. И прежде чем разум успел остановить её, слова сорвались с губ сами, звонко, словно удар колокола в гробовой тишине:

– Мирон… Что с тобой случилось? Как ты стал… таким?

Воздух в библиотеке, только что наполненный откровением и благодарностью, мгновенно сгустился и похолодел. Слова Ясны сухо повисли между ними. Мирон медленно, очень медленно повернул к ней голову.

– Как я стал чудовищем? – он произнёс беззлобно, с какой-то усталостью. – Уродцем с рогами и клыками? Это ты хотела спросить, так? Говори прямо. Не надо обходить тенями. Я прекрасно знаю, как выгляжу и кем являюсь.

Он, не дожидаясь ответа, резко развернулся и направился к выходу.

– Здесь точно не место такому разговору… Пойдем в мастерскую. Догоняй, – бросил он через плечо. И это звучало как приказ, не меньше.

Всю дорогу вдоль коридоров Мирон не обронил ни слова, и Ясна молча следовала за его широкой спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он отомкнул тяжёлую дверь, пропустил её вперёд и, войдя сам, повернул ключ с глухим щелчком, впервые запирая за ними проход.

Мастерская, как всегда, была наполнена дыханием механизма и ароматом терпкого чая с чабрецом, что всё так же каждое утро заваривался в этих стенах. Мирон, не глядя на Ясну, снял с механизма медный ковш и разлил чай по двум глиняным кружкам. Одну протянул ей, другую сперва держал сам, перебирая между пальцев. Затем поставил на верстак. От его неуклюжих движений кружка чуть не полетела на пол. Он не пил. Мирон шагал по помещению, его когти щелкали по каменному полу, а взгляд метался по полкам со склянками, по чертежам, по теням в углах – всюду, только не на единственную гостью. Он искал внутри себя силы, слова, и это было мучительно даже на вид.

– Я думаю… тебе стоит услышать правду. Мою версию. А не те бредни от деревенских сплетников, – начал он взволнованно, напряженно. – Я говорил тебе как-то, что совершил ошибку. Но не говорил, что у моей ошибки было имя… Честно, надеюсь, что вы с Агнессой никогда не познакомитесь лично.

Мирон схватил наконец свою кружку, сжал её в лапе так, что Ясна боялась услышать хруст глины, но не сделал ни глотка. Снова поставил. Отошёл к своему рабочему столу, задумчиво упёрся лапами в столешницу, стоя вполоборота к ней.

– Десять лет назад. Чуть больше, – его слова потекли ровнее, словно он нашёл нужную колею в лабиринте памяти. – Моя жизнь шла по сложному, но вполне предсказуемому плану. Родители, пока были живы, обручили меня с одной девушкой из знатного рода. Агнессой. Она была… впрочем, как и все юные девицы, хороша собой, веселая, мягкая в общении. Меня вполне устраивала такая партия. Не дура, приятна глазу – а остальное стерпится, слюбится в браке, как говорится…

Он оборвал свой рассказ, резко выпрямился и вновь зашагал по мастерской, неспешно, спокойно.

– Но это я так думал. Наивно возомнил себя очень благородным и великодушным, готовым смириться со всем на свете. Хах… Вот уж ирония, – он горько усмехнулся, – она не была безупречной, конечно же. А кто вообще может быть?.. Но тогда моему юному сердцу казалось, что она уж слишком легкомысленная. Чрезмерно кокетничает с другими, совершенно не интересуется науками, даже, о диво, моими невероятными трудами! Ей были важнее подружки, платья, балы. И мне… – он хрипло рассмеялся, – мне, в моём ослеплении, моём высокомерии, казалось, что это не дело. Непорядок. Что высший ум должен, даже через силу, стремиться к развитию, к верности, к преданности. И я решил этот «непорядок» немножко поправить…

Ясна сидела не дыша, вжимаясь в спинку стула. Она видела, как поднялся его загривок, как сцепились когти. Да и она сама крепко впилась в новый травник от волнения и напряженного интереса.

– Я тогда как раз обильно практиковался в алхимии… И в одном свитке нашел хитрый рецепт эликсира. Его суть заключалась в пробуждении природной любознательности, усидчивости, собранности, верности, – Мирон с горьким рыком, напоминавшим ухмылку, махнул головой. – Сделать ее… лучше. А я разве мог усомниться в своем мастерстве или в правдивости рецепта? Увы, моя гордыня этого не допустила бы. И я решил напоить эликсиром Агнессу.

Мирон вновь остановился в молчании. Лишь механизм у стены мерно дышал: вдох-выдох.

– Он не сработал… – Тихо продолжил Мирон, говоря четко, но почти что шепотом. – Вернее, сработал, но не так, как должен был. Может, это я ошибся в дозировке. А возможно, рецепт был липовым. Но её… её разум не выдержал. Она пришла в ярость! Такую безумную, неудержимую ярость, какой я не видел никогда ни до, ни после… Она кричала. Швыряла всё, что попадало под руку. Держалась за голову и плакала от боли.

Его голос дрогнул впервые за весь рассказ. Он сжал кулаки, глубоко дыша.

– А затем… Она схватила первые попавшиеся склянки с моих полок. Смешала всё в один кубок. И… выплеснула мне в лицо. Прямо в рот. А я… Тогда я уже и не сопротивлялся. Не было ни сил, ни желания… Я был сломлен тем, что сотворил. Сдался. Я был уверен, что заслуживаю ее возмездия… И я свое получил! С лихвой.

Он обернулся и взглянул на нее, впервые за весь разговор. В его глазах стояла такая бездонная пустота, что Ясне стало физически больно.

– Как видишь, стал чудовищем. Шерсть, рога, чутье и вот это вот всё… – он мельком отмахнулся лапой, словно сгоняя с шерсти муху. – В тот же день Агнесса уехала. Её семья, разумеется, расторгла помолвку. Даже прислуга и та, больше половины, разбежались вмиг… Я пытался выйти к людям, объясниться. – Мирон сделал небольшую паузу и в привычной манере пригладил шерсть меж витых оленьих рогов. – Но, видимо, мой лик не так уж дружелюбен, как я думал. Скажем так, не располагает он на душевные беседы… Меня встречали камнями в самые гостеприимные времена. А когда самым смелым не хватало впечатлений, на меня объявлялась охота, – он глубоко вздохнул и продолжил. – Вот я и остался здесь. В своём заточении… Прошло почти десять лет. Я разбил ей жизнь. Она – мою. И я отчётливо понимаю, за что несу своё бремя.

Мирон замолчал, опустив голову. Его исповедь, выстраданная и искренняя, повисла в воздухе мастерской. Он стоял, ожидая её приговора, её страха, осуждения – того, к чему он, казалось, давно должен был привыкнуть. Ясна вжималась в стул, укладывая в уме услышанное. Это не была сказка о заколдованном прекрасном царевиче. И не был похож рассказ на случайную ошибку алхимика, пока тот варил настойку для «мира во всем мире». Всё это была история о высокомерии, глупой горделивой ошибке и расплате, растянувшейся на долгие годы одиночества. Она смотрела на его спину, на напряжённые плечи, сложенные уши и такой тяжёлый, честный прямой взгляд. Ей стало до боли жаль его. Не сочувствием к этому несчастному чудовищу, а глубоким, щемящим сердце состраданием к сломленному человеку там, внутри.

– Спасибо, – тихо, чуть волнительно проговорила она. – Спасибо за правду.

– Н-да, можешь не благодарить… Что ж, теперь ты знаешь, как всё было, – он отвёл взгляд, становясь вновь отстранённым. – Можешь распоряжаться этой информацией, как сочтёшь нужным. Сохранишь тайну – буду благодарен. Нет… Твое право.

Мирон произнёс это с показным безразличием, но Ясна уловила подспудную дрожь в его голосе. Он боялся. Переживал, что его исповедь станет оружием против него самого.

Внутри Ясны всё сжалось. Она взяла свою кружку, сделала глоток уже остывшего терпкого чая, и ее вдруг осенило. Вспомнилось, как в детстве, когда в доме витала тяжёлая, невысказанная тоска, сёстры заваривали иван-чай с ромашкой и листиком мяты или мелиссы. Этот легкий аромат хоть ненадолго, но стирал напряжение, позволяя просто сидеть и молчать, не чувствуя груза ожиданий. И сколько раз этот незамысловатый сбор помогал ей и другим деревенским утолить печаль…

Она резко поднялась.

– Мирон, я… Отойду ненадолго, – сказала она, не глядя на него, и направилась к двери.

Выйдя в сад, Ясна не побежала. Она пошла уверенно, целенаправленно, к той самой расщелине в стене, через которую некоторые слуги выбирались в деревню или город. Но каменщики, как оказалось, уже почти залатали её. Видать, проделка Гордея и впрямь заставила Мирона усилить охрану замка. Тогда она повернула к главным воротам. Как он и говорил, они и сейчас были приоткрыты, словно маня, дразня опьяняющим чувством свободы.

Ясна вышла. Сделала несколько шагов по каменистой тропе и обернулась. Грозные стены крепости молчаливо возвышались над ней. Никто не кричал, не бежал следом. Сердце заколотилось чаще – но не от страха, а от головокружительного осознания: она может уйти. Прямо сейчас. Вернуться в деревню, к сёстрам, к своей старой жизни…

Но эта мысль вызвала не облегчение, а тошнотворную пустоту. Та жизнь стала бы для нее клеткой, просто решётки – невидимые. А здесь же… Здесь, за этими стенами, её уважали. С ней спорили на равных. Её слушали и слышали. Да и ей самой было интересно проводить свой досуг в местных залах.

Ясна глубоко вздохнула и внимательно огляделась. Здесь как раз было то, ради чего она сбежала из мастерской – иван-чай, застилавший солнечную лужайку у самой стены. Его сиреневые соцветия нежно покачивались на ветру. А рядом с ними – милые сердцу макушки с белыми лепестками. Ромашка. Ясна набрала охапку листьев и цветов, вернулась во двор и направилась в оранжерею, где сорвала несколько веточек мелиссы. С этой необычной добычей она и возвратилась в замок. Как же это было просто! Не сложнее, чем из одного зала перейти в зал напротив. Нет, она абсолютно точно не была здесь пленницей. Она была гостьей. Почти что хозяйкой.

В мастерской Мирона уже не было. Она разложила собранное богатство на деревянной дощечке и поставила её рядом с тёплым, дышащим механизмом – пусть сушится. Дверь скрипнула. Мирон заметил дощечку и замер.

– И куда ты бегала этот час, что сейчас здесь делаешь? – его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

– Собрала для тебя новый чай, – ответила Ясна, всё ещё окрылённая своим маленьким бунтом. – Иван-чай с ромашкой и мелиссой!

– Где ты его взяла? – он сделал шаг вперёд. – В оранжерее иван-чая нет. В саду – тоже.

– А я вышла за стену. Там, на лужайке, его целое море.

Он вздрогнул, будто от удара.

– Как ты вышла? – спросил он, и его шерсть на загривке начала подниматься дыбом. – Откуда?

– Через ворота. Они были открыты. Я вышла и сразу же вернулась, делов на пару минут, – она старалась говорить спокойно, но внутри всё кипело от его тона и такого грозного взгляда.

– Ты вышла за крепость? Одна? Никого не предупредив? Неужели ты не понимаешь, что так делать нельзя? – Его тяжелый бас оглушил её. В нём бушевала ярость, но сквозь неё пробивалась паника. – Ты разве не понимаешь, где живёшь? В замке чудовища! Людоед, волколак, похититель детей! Сюда приходят только безумцы или те, кто хочет убить уродца ради героической славы! Каждый встречный близ этих стен будет смотреть на тебя как на добычу. Или как на ведьму, прислуживающую монстру!

Ясна отступила на шаг, оглушённая не столько словами, сколько его рассерженностью, что ощущалась в каждом его слове. И вдруг до неё дошло. Это не было желанием контролировать или усмирять ее. Это был страх. За ее жизнь.

Но прогибаться сейчас она не собиралась. Тем более после такого порыва на доброе дело.

– Я не вещь, – выпрямилась она, глядя прямо в его горящие глаза. – И я сама решаю, что мне делать. Ты же сам как-то говорил – ворота открыты. Так что это лишь мне решать – выходить за стены или нет.

С этими словами она вышла из мастерской, хлопнув дверью, оставив собранные травы у механизма. Вся её эйфория от свободы сменилась обидой и гневом. Он был прав, как ни крути. Она это понимала умом, но её нутро восставало против очередного указа.

Ужин прошёл в гробовом молчании. Они сидели в разных концах стола, не глядя друг на друга. Уходя, она бросила короткое «доброй ночи» и ушла, не дожидаясь ответа.

В своей светлице она взяла в руки новый травник, затем и старый. Листала, сравнивала тонкие, почти каллиграфические пометки Мирона с её собственными детскими каракулями. Как он вообще, такой большой и неуклюжий, умудрился столь точно и красиво не просто переписать ее заметки, но и добавить свои в дополнение, к тому же еще и с подробными эскизами? И как он может ужасно раздражать в моменте и восхищать умом в деталях? Злость понемногу отступала, сменяясь стыдом. Она вспомнила его признание об Агнессе. Его одиночество. Его страх потерять её… Он пытался защитить, пусть на эмоциях вышло слегка небрежно, шумно. Как он говорил? «Неизящно»!

Сквозь свои размышления она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, те самые. Они замерли у её двери. Затем последовал краткий, негромкий стук по древку.

– Доброй ночи, Ясна, – донёсся его голос.

Он начал медленно уходить. Но Ясна шустро подошла к белоснежному дереву, прислонилась к нему лбом и ответила.

– Мирон, погоди…

Снаружи наступила тишина, затем послышался мягкий шорох – он подошел ближе и прислонился по ту сторону двери.

– Слушаю.

– Я… Я хотела как лучше, – начала она, сжимая в руках складки юбки. – После твоей истории мне хотелось… порадовать тебя особым чаем. Как из моего детства. Только еще с мелиссой. Ты же говорил, что тебе нравится…

Снаружи последовала пауза, и когда он заговорил, в его голосе, сквозь легкий рык, появилась теплая, уставшая усмешка.

– С мелиссой, правда?

– Ну да, – смущенно улыбнулась она самой себе в темноте. – Я вспомнила.

– Да… Мне нравится мелисса, – он тихо, пусть немного непривычно, рассмеялся, и это был самый человечный звук, который она когда-либо слышала от него. – Она пахнет… летом. Беззаботностью. Вот так пахнет мое детство.

– Значит, мое бегство было не зря! – ответила с робкой улыбкой она. – Листья скоро подсушатся, и мы будем пить в мастерской самый вкусный чай, который будет пахнуть счастливым детством. Тебе – твоим, а мне – моим.

– Хорошо, – мягко ответил он, – но только прошу, больше в одиночку из замка не убегай. Ставь кого-нибудь в известность. Хотя бы меня.

Она услышала, как он опускается на пол у двери, и последовала его примеру, прислоняясь спиной к дереву. Так, разделённые лишь толщиной белоснежной доски, они заговорили. Обо всём и ни о чём. О том, как Ясна в детстве тайком пила парное молоко прямо из глиняного крынки, и как Мирон, будучи ребёнком, терпеть не мог уроки танцев в зеркальном зале, потому занимался только в саду, где трава щекотала босые пятки. Они делились не историями, а обрывками чувств, осколками того времени, когда мир был проще, солнце ярче, а самые страшные враги просто делают мёд.

И когда между ними возникла приятная пауза, Ясна осторожно спросила:

– Все эти изобретения, настои в мастерской… Все те разорванные книги… Это были твои попытки исцелиться, да?

Мирон горько вздохнул по ту сторону двери.

– Хах, да… Сперва я был уверен, что мой ум, мои знания, вся эта огромная библиотека… Что всё сыграет мне на руку. Я думал, решу проблемку в два счёта. Но с каждой неудачной попыткой… С каждой бесполезной эссенцией… Я понимал, что всё не так-то просто.

– Скажи… А тебе вот в этом теле… – она немного колебалась, прежде чем закончить вопрос. – Так жить больно?

Он замолчал надолго, раздумывая над ответом.

– Иногда, – наконец задумчиво произнес он. – Бывает ужасно больно. Физически, телесно. Словно тебя разрезают на тысячи частей острыми клинками где-то изнутри. Боль приходит внезапно и также уходит. В такой момент, когда она накатывает… порой кажется, что это конец. Про боль ментальную я уж молчу.

Ясна сжала колени, ощутив эту пытку, длящуюся годами.

– Я не представляю, как ты можешь с таким справляться…

– А разве мне предоставили выбор: справляться или нет?

– Мирон, скажи… а что это был за цветок? В библиотеке, что выпал из толстой книги… – осторожно начала новую тему она.

– Червонец… но, знаешь, это непростой разговор, – мягко остановил он. – Поговорим о Червонце как-нибудь в следующий раз. Доброй ночи.

– Доброй ночи, Мирон, – тихо произнесла Ясна, поднимаясь с пола. – До встречи за чашкой нашего нового чая в мастерской.