Следовавшие за «зариновым» A720 S три поезда А621Т (отправление от Кита-Касугабэ), А785К (отправление от Кита-Сэндзю), A666 S (отправление от зоопарка Тобу) прекратили движение соответственно на станциях Хаттёбори, Каябатё, Нингётё. Так как A720 S остановился на Цукидзи, им ничего не оставалось, кроме того, чтобы, как бильярдным шарам, скопиться на предыдущих станциях. В этих поездах ехала следующая пара.

Куда смотрела до сих пор полиция?

Работает в компании, торгующей французскими автомобилями. Если точнее — принимает заказы на постгарантийное обслуживание и оказывает техническое содействие дилерам. Работает в этой фирме полтора года, раньше сам был дилером, но — немецких марок. После инцидента с зарином съездил во Францию на месячную стажировку. В машинах покопаться любит. Но лично для него, чем больше поломок — тем больше он занят, мало поломок — лафа.

Тридцать лет, но в нем еще играет юность. Конечно, может, из-за такого специфичного интервью лицом к лицу, но создается впечатление, что он совсем не болтун. Целый час — весь свой обеденный перерыв — он, попивая кофе, рассказывал нам свою историю в кафе недалеко от фирмы. На вопросы отвечал спокойно, сдержанно. И лишь когда он критиковал подход государства к зариновому инциденту, на его лице проявились эмоции. Семья — жена и ребенок двух с половиной лет. Живет в префектуре Сайтама.

Хобби — автомобили и рок-группа. По выходным арендуют для репетиций сцену. Остальным членам группы по 26-27 лет. «Да, мало кто продолжает играть после тридцати», — говорит г-н Миками. Любимая группа — «Рэйнбоу» Ричи Блэкмора. Азартным играм не подвержен, не курит. Выпивает чуть-чуть и только за компанию. В основном любит работать.

По утрам выхожу из дома в 7:15. Со станции Ниси-Кавагути еду до Уэно на линии Кэйхин-Тохоку. Там пересаживаюсь на линию Хибия и еду до Хироо. От двери до двери занимает час с четвертью.

Поезда — и тот, и другой — под завязку. В пути ничего особенного не делаю. Так, иногда слушаю музыку. На работу прихожу в половине девятого, рабочий день с девяти. Еду я с запасом, поэтому не помню, чтобы когда-либо опаздывал.

На Уэно обычно сажусь в передние вагоны — в первый или второй. Но в какой из них сел в тот день, не помню. Не смог ответить я на этот вопрос и в полиции. Поезд остановился, я вдруг вышел на какой-то станции, ехал до работы на такси. Где я вышел, толком не помню. На Каябатё или Хаттёбори?

В вагоне объявили о взрывчатых веществах, там поезд и остановился. Движение вряд ли скоро восстановится, оставалось только ехать на такси. Я быстро вышел и тут же поймал тачку. Пока ехал, слушал по радио о взрывчатке в метро.

Только выйдя из вагона, я увидел двух-трех лежавших на платформе пассажиров. Подумал: наверное, им плохо, — но особого значения не придал. Их уже уносили на себе служащие метро. Но я быстро прошел мимо — нужно было такси ловить. Чувствую, правильно сделал. Чуть позже поймать такси там было уже невозможно. Благодаря этому добрался на работу до девяти.

В тот момент я чувствовал себя вполне нормально. Но потом начались непонятки: вокруг все какое-то мрачное, состояние неважное. Подкатывает тошнота. Тем временем коллеги, насмотревшись телевизора, устроили панику: дескать, это ядовитый газ. Сообщали, что, вдохнешь его — и вокруг все мрачнеет. Тогда я и понял, что со мной. Также они сообщили, что рекомендуется немедля пойти в больницу — и я пошел в ближайшую, на Хироо.

Было это в половине одиннадцатого. К тому времени там уже было порядка тысячи пострадавших. Первым делом взяли кровь на анализ, а затем предложили госпитализацию, объяснив, что низкий уровень холинэстеразы. Сейчас уже точно не помню, но у меня было где-то 60-70 при норме 140. Поставили капельницу, но уколов не делали. Мол, нет лекарств.

Так я в конечном итоге провел в больнице три дня. Палата четырехместная, вообще-то она предназначена для тяжелобольных, но, кроме меня, там был еще один пострадавший от зарина, остальные — обычные больные. Позвонил жене, она приехала. Особого беспокойства не было. Так, вроде: ну, так получилось. В то время мы еще не имели понятия, что это такое — зарин.

Состояние — мрак перед глазами. Ляжешь на бок, поспишь, ничего особого. Аппетит тоже есть — я ел как обычно. В день выписки уровень холинэстеразы вернулся к 120-130. Зрачки продолжали оставаться меньше, чем у нормальных людей. Темновато, но постепенно привык — я уже сам толком не понимал, темно или нет. Тяжести, боли не было, лишь, когда ходил быстрым шагом, делал резкие движения, появлялась одышка.

Всю ту неделю на работу я не ходил, пошел в следующий понедельник. Зрачки какое-то время оставались маленькими, но это мне никак не мешало. Никаких осложнений не последовало. От поездок в метро после происшествия меня ничего не сдерживает. Однако если попытаться разобраться, что же на самом деле можно назвать осложнением, конкретного ответа у меня не будет. Вот что вызывает опасения.

Можно, конечно, и смертную казнь, но со смертью для них все кончится. Наоборот, хочется, чтобы они сполна взяли на себя всю ответственность за происшествие. Это же можно сказать государству. Злость к преступникам, разумеется, есть, но говори не говори — разве что от этого изменится? Несомненно, «Аум Синрикё» лапочками не назовешь, однако огромна ответственность и государства, которое пустило на самотек проблемы такого рода, сложив руки, безучастно позволив им разрастись до таких масштабов. Извините за выражение, но психи есть везде. И кто как не государство обязан обеспечивать безопасность, ограждая от таких людей. Разве не для этого все платят налоги? Это касается не только полиции. Не будь разрешения губернатора, не стали бы они религиозной организацией. Или они там давали разрешение с перепугу?

В телерепортажах только и слышишь о деле адвоката Сакамото и происшествии в Мацумото: «Оказывается, дело было вот как». Смотришь на все это и задаешься вопросом: «Куда смотрела до сих пор полиция?» Это сносит крышу похлеще, чем дела «синрикёвцев».

Стоявший рядом мужчина харкал кровью.

Родилась и выросла в Токио. Когда училась во втором классе средней школы, родители купили в префектуре Сайтама квартиру в кондоминиуме, и все переехали туда. Поблизости от них жила бабушка — поэтому и решили переезжать. Семья состояла из четырех человек — родители, младшая сестра и она.

Окончив университет, поступила на работу в небольшую торговую фирму, которая, к несчастью, на третий год из-за плохого ведения дел обанкротилась. Однажды, не зная об этом, она пришла утром на работу, и ей заявили, что фирмы больше не существует. Как гром среди ясного неба.

После этого три месяца проболталась дома без работы, но поскольку уже давно проявляла интерес к проблемам защиты окружающей среды, нашла работу по объявлению в фирме, которая занималась переработкой мусора и отходов. Должность — секретарь президента фирмы — звучала привлекательно, но в действительности г-жа Синко и не представляла, что придется так много работать.

Однако, не проработав и года в новой фирме, она оказалась среди пострадавших от зарина в метро и испытала такой моральный и физический шок, после которого работать больше не смогла. Полгода лечилась дома и боролась с различными рецидивами отравления. Теперь почти выздоровела и работает неполную неделю в одном из правительственных учреждений, одновременно помогая общественным организациям на добровольных началах. Г-жа Синко не относится к тем, для кого важна какая ни есть работа. Она счастлива, когда перед ней стоит ясная цель, в достижение которой она ощущает личную вовлеченность.

Она производит впечатление аккуратной девушки, с сильным чувством ответственности; похоже, способна стойко и без жалоб переносить страдания. Лишь недавно она выразила готовность рассказать другим, какие тяжелые испытания ей пришлось пережить.

Хотя, вероятно, точно передать всё невозможно.

В тот день я от станции «N» линии Тобу-Исэдзаки доехала до Кита-Сэндзю, где пересела на линию Хибия. В поезде была убийственная давка. Я даже подумала, что когда-нибудь в ней кто-то умрет. Бывали случаи, когда людям там ломали ребра, я слышала. Иногда думала, что обязательно когда-нибудь перееду, чтобы не пользоваться этой линией. Хоть задумывалась об этом и часто, пока приходилось терпеть. Будь моя воля, я бы тут не жила.

Иногда наталкивалась на эротоманов. В последнее время женщины стали смелее и больше не молчат. Иногда в вагоне можно услышать женский голос: «Прекратите, пожалуйста!» — Попав в такую ситуацию, я тоже говорила: «Прекратите, пожалуйста», — или молча стряхивала его руку, стараясь при этом больнее ущипнуть.

Однако действительно — когда большая давка, у них нет возможности тебя потрогать. Им приходится оберегать самих себя.

Такая давка, что эротоманы не могут дотронуться до женщины?

Да, это так. Пока едешь на работу — смертельно устаешь. Особенно тяжело те 15 минут, которые поезд идет от Кита-Сэндзю до Акихабары. На станции Акихабара многие выходят, и тогда можно вздохнуть.

События, которые случились сразу после того дня, я не могу точно вспомнить — голова у меня была будто в тумане. В тот день я села в поезд, который следовал вслед за тем, в котором распылили зарин. Когда тот поезд подошел к станции Кодэмматё, один из пассажиров ногой выбросил на платформу пакет с зарином, который, наверное, упал как раз на то место, где затем остановился мой вагон. Вероятно, при открытии дверей я вдохнула газ, и самочувствие у меня стало постепенно ухудшаться.

На этой платформе затем произошли события, о которых я позже прочитала в газете. На мужчину, который выкинул ногой пакет на платформу, набросились окружающие пассажиры, обвинив его в том, что это он подложил пакет в вагон, и произошла небольшая потасовка.

Я все же видела, что там произошло. Один человек побежал, а двое других бросились его догонять. Но вспомнила я это лишь примерно через три месяца. До этого ничего не могла вспомнить — даже когда полиция опрашивала меня в первый раз. Но во второй раз я вспомнила: кажется, все так и было. В тот день у меня отсутствовало чувство времени, и события остались в памяти только фрагментарно. Но сейчас почти все восстановилось.

В то время я была очень занята по работе. Конечно, сама должность секретаря президента предполагала большое количество обязанностей, но к ним еще добавляются те или иные личные поручения президента, и это уже чересчур. Можете мне поверить, за день я ни минуты не могла отдохнуть.

Утром того дня я даже подумала, что, может, не ходить мне сегодня на работу: когда проснулась, у меня возникло неприятное предчувствие. Будто кто-то крепко держит меня за рукав. Попыталась подвигаться, но тело меня как-то не слушалось. Даже после того, как я умылась, все тело ощущалось иначе, нежели обычно.

Видите ли, откровенно говоря, я подумала, что если я это расскажу, мне, наверное, никто не поверит, поэтому я об этом ни разу и не упоминала. Передо мной вдруг появился мой умерший дедушка и начал летать вокруг по этой комнате и говорить в таком духе: не ходи, ты не должна идти. Я не могла пошевелиться. Когда дедушка был жив, он был очень ласковым со мной.

Но я как-то заставила себя стряхнуть наваждение и вышла из дома. Слишком сильным было чувство, что я не могу пропускать работу и должна идти на фирму. Честно говоря, в этот период у меня начали появляться некоторые сомнения в том, что я делаю на фирме, и иногда возникало желание не ходить на работу. Но в то утро чувство было совершенно другое — действительно неприятное.

Из-за всего этого я задержалась и не успела на тот поезд, которым обычно езжу. В результате получилось, что нет худа без добра. Если бы успела на свой обычный поезд, то, как раз попала бы в вагон, где распылили зарин: обычно я сажусь в третий от головы, где все это и произошло. Позже, узнав об этом, я аж содрогнулась.

Я хорошо помню, во что была одета. Пальто и замшевые сапожки. Ангорский свитер в клеточку и серая юбка. В нашей фирме, за исключением особых мероприятий, не требовалось одеваться официально.

Как я уже говорила, на станции Кодэмматё я, вероятно, вдохнула зарин, и после этого мне начало постепенно становиться хуже. Я стояла, закрыв глаза, ухватившись за поручни. Меня начало подташнивать. Не то чтоб позывы к рвоте были, но такая волна подкатывала из желудка.

Все в голове будто онемело и глаза застилала белая пелена. Я не могла сосредоточиться ни на чем. Именно с этого момента помню все туманно и отрывочно.

Наш поезд доехал до станции Хаттёбори. Кодэмматё, Нингётё, Каябатё, Хаттёбори. На Хаттёбори раздался звонок, и поезд резко остановился. Я продолжала стоять, ухватившись за поручни, смутно осознавая, что происходит вокруг. По дороге лучше было бы сойти с поезда, но эта мысль не пришла мне в голову. Уже было поздно, и я все равно опаздывала, но мне было плохо и ничего не оставалось, кроме как ехать дальше.

Свободных мест не было. Постепенно слабели мышцы ног, но пока не до такой степени, что я не могла стоять. Чувствовала, что пустота в голове как-то расширяется. Поезд так и остался на Хаттёбори, и я попробовала выйти на платформу. Там лежал мужчина — лицом вверх. Похоже, у него остановилось сердце, и санитары делали ему массаж.

Упал только один человек, но многие, чувствуя себя плохо, сидели на корточках. В поезде прозвучало объявление: на соседней станции пассажир разбил бутылку с лекарством, и поезд опаздывает в связи с уборкой. Однако тут же раздалось новое объявление: пассажиры, как можно скорее покиньте станцию. Те, кто могут передвигаться, быстро выходите наружу.

В поезде еще оставалось много пассажиров, которые надеялись, что он пойдет дальше. На платформе был телефон, и я решила позвонить в фирму. Перед телефоном выстроилась очередь; встала и я. Дозвонившись, я сказала: поезд остановился. Мне плохо. Во всяком случае, я опаздываю. Только повесила трубку, как показалось, что я вдохнула тяжелый воздух, и я страшно закашлялась. Вслед за мной закашлялись и стоящие сзади люди. Зловоние дошло досюда, подумала я. Мне уже было трудно передвигаться, поэтому я дошла до скамейки на платформе и села.

Тут служащий станции объявил: те, кто плохо себя чувствует, соберитесь в центре платформы. Там было достаточно много тяжелобольных, и я, хоть и чувствовала себя плохо, сначала не пошла — думала, смогу сама двигаться. Однако пока я сидела на этой скамейке, мне стало еще хуже, было уже трудно дышать.

Поэтому, в конце концов, я тоже пошла туда, куда приглашал служащий, — а потом уже не могла больше двигаться. Сначала мне предложили сесть на деревянную тумбу: если плохо себя чувствуете, садитесь на нее. Эта тумба служила для того, чтобы с нее дежурный по станции мог обозревать всю платформу. Но я уже не могла сидеть на ней и постепенно сползала вниз, и, в конце концов, легла на бок.

Однако по сравнению с другими людьми я еще была в сознании, и поэтому полиция стала опрашивать меня: что произошло? Я не помню, что говорила в то время. Вероятно, имя, адрес. Думаю, мне задавали эти простые вопросы.

Те, кто могли двигаться, уже сами выбрались со станции, и на платформе остались только мы, всего тринадцать человек. По виду — все служащие, среди них одна женщина, которая стояла за мной в очереди к телефону и сильно кашляла. Стоящий рядом мужчина кашлял кровью. Это я помню. Я видела кровь…

Сначала мы все лежали на полу платформы, но через некоторое время служащие сняли сиденья со стоящего у платформы поезда и уложили нас на них. После этого стали выносить нас наружу, используя сиденья поезда как носилки. Служащих было три человека — думаю, им было тяжело нести нас вверх по лестнице вместе с сиденьями.

Снаружи на земле были разостланы виниловые простыни, на которые поставили сиденья. Затем нас накрыли шерстяными одеялами, которые привезли неотложки. Но все равно было ужасно холодно — просто необычно. Холод распространялся по всему телу от кончиков рук и ног. Холодно! — кричали тут и там, и одного за другим нас укрывали шерстяными одеялами.

К тому времени подъехало несколько машин «скорой помощи», и они начали вывозить сначала тяжелобольных. Я оказалась в следующей группе. Как я узнала потом, я была двадцать пятой больной, которую увезли со станции Хаттёбори.

Тогда я не имела представления, что же все-таки произошло. Однако позже я слышала, что один частный водитель, который перевозил пострадавших, сказал: это зарин. В районе станции Цукидзи было очень много пострадавших, и карет «скорой помощи» не хватало. Поэтому водители обычных машин перевозили не очень больных пассажиров до ближайших больниц — от них я и узнала, что это был зарин.

Услышав это, я подумала: вот оно что, — и в голове сразу всплыл инцидент в Мацумото. Значит, и теперь должно погибнуть много людей. И я вспомнила сенсационную новость, опубликованную в газете «Йомиури»: за этим, видимо, стоит «Аум».

Я не знала, сколько прошло времени с начала инцидента, потому что не могла даже поднять руку, чтобы посмотреть на часы. Когда меня привезли в больницу Токийского стоматологического института, как я помню, на стенных часах было уже 11.

Пока я ждала, больше всего страдала от холода. Сознание ни разу не теряла. Боролась изо всех сил, чтобы оставаться в сознании, — я боялась, что если хоть раз потеряю сознание, тогда действительно может все кончиться.

Боялась ли я? Было бы неправдой сказать, что я совсем не думала: чем все это кончится? Однако в том моем смятении я не все понимала. О грозящей моей жизни опасности не думала. Правильнее будет сказать, что благодаря затуманенному сознанию я обошлась без таких мыслей.

В эту ночь в больнице я не могла спать. Видела сон: кто-то приходил, чтобы убить меня. Я лежала в отдельной палате, и когда неожиданно просыпалась, мне казалось, что я вижу чей-то силуэт. Было ужасно страшно… Немного посплю — и тут же просыпаюсь, только засну — и сразу открываю глаза, и так несколько раз.

В больнице под капельницей самочувствие особенно плохим не было — скорее даже улучшилось. Онемение в конечностях прошло, руки и ноги согрелись. На следующий день, можно сказать, я чувствовала себя удовлетворительно. В конечном счете, в больнице я провела две ночи. На третий день выписалась, считая, что все уже хорошо и рецидивов не будет. Доктор тоже сказал, что все восстановится и больше беспокоиться не о чем. Однако после того как я вернулась домой, мне стало ужасно плохо. Самочувствие сразу ухудшилось. Дышать я кое-как могла, но так плохо мне еще не было. И это продолжалось целую неделю. Из-за плохого самочувствия не было аппетита, левая часть тела почти вся онемела.

Рука почти не двигалась. Похоже, нервы были полупарализованы. Нельзя сказать, что я совсем не могла ею двигать, но первое время ничего не могла держать. Затем стало несколько лучше, но полностью не восстановилось. И не только рука. Все тело, от лица до ног, не подчинялось мне.

Конечно, я отправилась в больницу — в ту же самую, при Токийском стоматологическом институте. Но там мне только твердили: показатели холинэстеразы восстановились, больше ничего плохого нет. Самочувствие плохое из-за нарушений в желудке и кишечнике. Кончилось тем, что дали только желудочное лекарство. Почему у меня немеют части тела, мне так и не объяснили.

В таком состоянии я не могла продолжать работать, уволилась из фирмы и полгода провела дома. На фирме мне сказали: не увольняйтесь, некоторое время посмотрим, как у вас будет состояние, — ведь это своего рода несчастный случай на производстве. Однако я подумала, что если останусь на работе, буду всем только доставлять неприятности, и решила уволиться. После этого продолжала что-то вроде лечения на дому.

Эти полгода мое состояние было таково, что если я выходила прогуляться, на следующий день от усталости не могла некоторое время даже двигаться. В мае из-за легкого тонзиллита почти месяц провалялась в постели. Примерно неделю ходила в ближайшую больницу, чтобы полежать под капельницей.

Правда, хотела сходить в больницу стоматологического института, чтобы сказать им: вот видите, как все получилось, — но не могла даже туда доехать. Сейчас, когда прошел уже год, онемение левой стороны тела почти прошло, но если я устаю, немеют пальцы на ногах. Когда устаю, то ничего не могу делать.

С памятью у меня тоже плохо. О том, как все случилось и что было потом, вспоминается как в тумане. Если что-то не постараюсь глубоко понять и удержать в памяти, постепенно забываю.

Иногда не могу вспомнить даже то, что делала только что. Пытаюсь что-то найти, но забываю, что ищу. Как ни говори, а раньше у меня была хорошая память. Однако в последнее время ужасно стала все забывать. Через несколько месяцев после инцидента я пошла на фирму, чтобы забрать свои вещи, но не могла вспомнить, зачем пришла.

Как я уже говорила, все, что связано с теми событиями, я помню только фрагментарно. Иногда что-то приходит в голову совершенно неожиданно без всякой связи со временем. Чтобы вспомнить все, что я рассказала, потребовалось около четырех месяцев.

Головная боль возникает и сейчас, стоит мне устать, особенно физически. Работаю я неполную неделю, но когда приходится помогать при проведении совещаний и конференций, сразу получаю головную боль. Она продолжается один-два часа. Я могу кое-что делать стоя, но не могу заниматься умственной работой. Когда мне совсем плохо, ничего не могу делать — только просто сижу. Это случается один-два раза в неделю.

В последнее время постепенно стала крепче спать, однако все еще часто вижу плохие сны: вокруг меня падают люди, которых тошнит, раздаются крики «Помогите! ». Это отнюдь не один и тот же сон, но на одну и ту же тему. Как бы возрождают картины того, что произошло. Это очень страшно. Сразу после инцидента моя голова была как в тумане, и я ни о чем не могла думать. Однако, немного успокоившись, я думать начала, и мне стало страшно. Сны стали появляться чаще, и сон становился более поверхностным.

Зрение тоже ухудшилось. Хотя я его не проверяла, но чувствую, что оно стало значительно хуже. Я не ношу ни очки, ни контактные линзы, поэтому хорошо знаю, что зрение ухудшилось. Через три месяца после инцидента я шла по темной улице, и вдруг почувствовала, что мой левый глаз ничего не видит, и зрение с этой стороны пропало. Однако сейчас такого уже не наблюдается.

Такие последствия иногда возникают, но семье я об этом ничего не говорю, поэтому думаю, что семья не имеет полного представления о моем здоровье.

Вы ничего не рассказывали семье? Почему?

Почему я не могла рассказать?.. Мама у меня болеет, поэтому если б я и хотела рассказать, то все равно бы не могла. Все горькие вещи я держала в себе. Некому было рассказывать.

Я по характеру такой человек — не люблю рассказывать всем о себе. Дело не в том, что я необщительная. У меня есть близкие друзья. Однако и раньше я с сочувствием выслушивала жалобы других людей, а о себе другим много не рассказывала. Однако после инцидента у меня были резкие перепады в настроении. Часто было очень грустно, и я плакала, затем, как ни странно, бывали светлые периоды, а затем опять серьезные спады. Причины этого часто были пустячные, но раньше у меня такого не было.

С октября прошлого года я подрабатываю в одном правительственном учреждении, сейчас — четыре раза в неделю. После двух дней работы у меня один день отдыха, и это позволяет снять усталость. В отличие от штатного работника, я не испытываю стрессов, связанных с работой.

В дальнейшем, помимо этой работы, думаю более активно заняться добровольной деятельностью в гражданском движении за запрет опытов над животными. В мире проводится слишком много бессмысленных опытов над животными, и в результате они гибнут. Например, кому-то вдруг стало интересно: если маленькой обезьянке зашить веки, как это скажется на любви ее родителей к ней. Или как ведут себя мыши, в которых вводят психотропные средства. Или косметическая фирма вводит шампунь в глаза кролику. Увидишь такие фотографии — и действительно охватывает ужас. Недавно я распространяла об этом листовки.

После этого инцидента я стала особенно глубоко чувствовать ценность жизни. Именно ценность самой жизни.

Предыдущие четыре поезда остановились каждый в отдельности на станциях Цукидзи, Хаттёбори, Каябатё, Нингётё. За ними прибыл поезд A 750 S (станция отправления Кита-Сэндзю), на котором ехал проводник Митиаки Тамада, чье интервью приводится ниже. Этот поезд на некоторое время остановился у платформы Кодэмматё, но поскольку следующий за ним состав остановился между Акихабара и Кодэмматё, A750 S высадил всех пассажиров и, проехав дальше, остановился между Кодэмматё и Нингётё.

Вслед за ним к платформе подошёл поезд A 738 S (станция отправления Такэ-Но-Дзука).

Пассажиры этих двух поездов, высадившиеся на станции Кодэмматё, в наибольшей степени отравились зарином, заполнившим эту платформу. Ниже следуют свидетельства пассажиров поезда A 750 S.

Поразительно, во что превратилась Земля.

Токида-сан родился в префектуре Хёго, в курортном месте Юмура-Онсэн недалеко от Японского моря. Окончив школу, поступил на работу в сеть супермаркетов в районе Кансай, десять лет назад был переведен на работу в Токио.

Специальность — компьютеры, которыми он непрерывно занимался с самого начала работы в компании. Сети супермаркетов без сети компьютеров — никак: начиная от подсчета ежедневной выручки отдельных магазинов и до определения остатка товара на складе. Отдельные кассовые аппараты и крупный компьютерный центр напрямую связаны друг с другом и контролируют работу сети в реальном времени. Если эта система не будет нормально функционировать, невозможна работа всей сети торговых предприятий. В общем, чрезвычайно ответственная работа.

Токида-сан в свои сорок с лишним лет обладает стройной фигурой и не страдает излишним весом. Если ему говорят, что он худой, он объясняет это тем, что три года назад ему из-за язвы вырезали две трети желудка. Причина — постоянный стресс на работе. Тем не менее, он говорит, что поездка на работу около двух часов в один конец не слишком тяжела для него.

Его хобби — спорт. Вместе с дочерью состоят членами софтбольного клуба и вместе тренируются в выходные дни. Приятный собеседник. Несмотря на свою занятость и работу, требующую нервного напряжения, производит впечатление мягкого и удовлетворенного жизнью человека.

До прихода в эту компанию до компьютеров даже не дотрагивался. В этом деле был полный профан. Однако в компании мне сказали, что я должен научиться работать на компьютере, и после 2-3-месячных курсов я постепенно начал сам писать программы, проектировать компьютерные схемы.

Были у нас и аварии. Компания «Токё Дэнрёку» строила недалеко от нас свой компьютерный центр и перерезала нам кабель связи. Потребовались почти сутки, чтобы восстановить работу.

В октябре прошлого года в компании провели кадровые перестановки, и меня перевели в дочернюю фирму в Токио. После этого жизнь моя стала значительно легче. Теперь я уже не сам писал программы, а их делали другие, по моему заказу. Сделай это, сделай то. Опаздываешь. Пошевеливайся быстрее, — подгонял я (смеется). Согласитесь, лучше такое говорить самому, чем выслушивать от других.

Мой дом — в префектуре Сайтама, город Сайвайтэ. Это по линии Тобу-Исэдзаки, вторая станция после Тобу-Добуцуэнкоэн. На дорогу до Готанды, где в то время находилась фирма, уходило два часа. Сейчас фирма переехала к станции Омон, и требуется уже полтора часа, но это все равно далеко. От Сайвайтэ до Кита-Сэндзю еще можно ехать сидя, однако, после Кита-Сэндзю — сплошной ужас. Пассажиров настолько много, что часто приходится пропустить два поезда, прежде чем удастся сесть.

Почему я поселился в Сайвайтэ? Только потому, что там было дешево. Когда я один приехал к месту нового назначения, то жил в Йокогаме, но когда вызвал из района Кансай семью с ребенком, решил купить дом. В Йокогаме купить оказалось невозможно, цены были на порядок выше. Поэтому, изучая журнал «Вестник жилья», обнаружил, что могу купить примерно только в таком месте. Это было восемь лет назад, до экономического «мыльного пузыря». В то время не было также потребительского налога.

Ездить на работу действительно тяжело, но тогда я об этом не думал. Всему свое время… К тому же дом был в деревне, и жить там было легко. Семья вместе со мной — четыре человека. Двум дочерям 23 года и 20 лет. Младшая еще студентка. Была возможность по переводу вновь вернуться в Кансай. Это было даже намечено на март прошлого года, и я один без семьи уже направился к новому месту работы. Однако там как раз случилось сильное землетрясение, и мне пришлось остаться в Токио, ибо после него мне бы там не нашлось работы. Поэтому если бы не случилось землетрясения, мы бы уехали в Кансай, и я бы не попал в этот инцидент с зарином в метро. Все так связано между собой.

Поздно вечером из города очень трудно возвращаться домой. Можно сказать, это уже становилось мне в тягость. На такси это 20 000 иен, поэтому я часто и не возвращался, оставаясь на ночь, например, в сауне. В то время я оканчивал работу в 9-10 вечера и домой мог вернуться только к 12 ночи. Был очень занят, когда создавал компьютерную систему в компании на Готанде. Спать приходилось в день по 3-4 часа, и восполнять это можно было только в выходной, когда я спал до полудня. В электричке я не мог спать, и так было всегда. Наверное, из-за напряжения. Когда выпью, могу заснуть, но обычно ничего не получается. Поэтому своих детей я видел только раз в неделю.

20 марта я встал несколько позже, и поэтому пропустил два-три поезда. Накануне поздно лег, очень устал и никак не мог подняться. Во всяком случае, я уже опаздывал на работу.

Когда поезд остановился на станции Кодэмматё линии Хибия, в вагоне раздалось объявление — примерно такое: из-за происшествия на станции Цукидзи, где взорвалось что-то похожее на дымовую шашку, этот поезд отправляется в депо. Просим всех выйти из вагонов. На платформе все были недовольны. Затем подошел следующий поезд, который тоже высадил всех пассажиров, и на платформе началась давка.

Я подумал, что если немного подожду, наверное, смогу сесть на следующий поезд, и поэтому остался на платформе, встав в очередь на посадку. Вдруг раздался резкий вопль стоящей впереди женщины, но я не понял, что произошло. Затем я услышал разговор между пожилым мужчиной и служащим станции. «Какой-то странный запах», — сказал мужчина. «Вчера платформу мыли стиральным порошком, видимо, поэтому еще пахнет», — ответил служащий. Тут я тоже почувствовал какой-то кисловатый запах, и все находящиеся на платформе подняли шум.

Вскоре раздалось объявление: воздух на платформе загрязнен, поэтому все поднимайтесь наверх. После этого обстановка вокруг резко изменилась. Я тоже подумал, что лучше выйти наружу, и направился к выходу. Увидел, как впереди четыре человека несли на плечах женщину средних лет, и вновь подумал: надо как можно скорее отсюда выбираться. Не взяв обменный билет, я вышел наружу. Перед выходом сидел на корточках работник станции.

Поднявшись на поверхность, ужаснулся. 20 — 30 человек лежали на земле. Некоторые сидели на корточках, некоторые лежали лицом вверх. Ко рту тех, кто лежал, другие пассажиры прикладывали платки. Я так и не понимал, что же все-таки произошло. Похоже, что-то действительно страшное, решил я, когда увидел приближающуюся машину «скорой помощи».

Тем не менее, нужно было попасть на работу, и я пошел к станции метро Нингётё. Сначала я ничего странного не чувствовал, но когда начал идти, то, посмотрев на землю, ахнул, и сердце у меня забилось. Несомненно, это было землетрясение. Я остановился, наклонился и потрогал землю. Но ничего не почувствовал. Обычная земля. Но мне стало страшно.

Затем началась головная боль, и с глазами стало происходить что-то странное — вокруг все потемнело, при ходьбе ноги стали заплетаться. Однако тогда я не подумал, что мое состояние связано с тем, что люди падали на землю при выходе с Кодэмматё. С трудом я добрался до станции. Но когда сел в поезд, в вагоне было темно — я даже подумал, что выключили свет. Голова болела все больше. У меня обычно не бывает головных болей, и мне это показалось странным. Так я и ехал, обхватив руками голову.

Когда я сошел на своей станции, земля так же качалась у меня под ногами. Точно помню, что на фирму я пришел, немного опоздав, — в десять минут десятого. Но там никто еще не приступил к работе. Какая там работа, все смотрели телевизор: в метро произошло ужасное; говорят, что, видимо, зарин. Значит, я тоже надышался — и я скорее поехал на такси в ближайшую больницу, «Канто Хэйсин», что на Готанде. Меня сопровождала одна сотрудница компании.

В больнице я провел одну ночь. По правде говоря, больницу совсем не помню — по крайней мере, все, что было до следующего утра. Похоже, временами я терял сознание, и все время спал. Помню, врач сказал, что пульс у меня 50 ударов в минуту, что чрезвычайно мало: мой обычный пульс около 100 ударов. Поэтому врач запаниковал и даже предложил вызвать семью.

Наутро головная боль у меня прошла, но со зрением было что-то странное… Ту неделю я приходил в себя дома, а в субботу вновь вышел на работу.

Мое зрение после этого значительно ухудшилось. Медицинский осмотр показал, что если раньше зрение было 1,2 или 1,5, то сейчас — только 0,6. Чувствовал, что я не смогу водить машину. По роду работы я должен пользоваться компьютером, и глаза быстро уставали. Но сам я не уставал. Только зрение подводило.

Чем-то пахнет? Какой-то гнилью?

Фирма «Печатные материалы», где работает Утиноми-сан, расположена в промышленной зоне типографий перед железнодорожной станцией Энсэн линии Кэйё. На станции даже висит вывеска «Город печатников». Земля этой зоны недавно была отвоевана от моря, и здесь сосредоточились фирмы, имеющие отношение к типографскому делу. Я до сих пор не имел понятия, что есть такие специфические промышленные зоны.

Когда сходишь с поезда, открывающийся вид отличается от любого города — да это и не город в прямом смысле. Здесь нет магазинов, столовых, автобусных остановок. Только на углах стоят автоматы по продаже напитков. Людей почти не видно. В воздухе висит характерный запах типографской краски. Какое-то удивительное место. Когда стоишь там, даже приходит ощущение, что окружающая действительность нереальна. Конечно, это просто вопрос привыкания. Если к этому привыкнуть, экзотика превращается в обычную и скучную повседневность.

Г-ну Утиноми уже минуло шестьдесят, но внешне он выглядит значительно моложе. Стройный. «Сколько бы я ни ел, все равно не толстею» — говорит он. Его движения и манера говорить выглядят экономными. Как и большинство худых людей небольшого роста, он произвел на меня впечатление энергичного, независимого и несколько упрямого человека.

В юности увлекался бегом на 10 000 метров и, учась в средней школе, стал победителем соревнований на эту дистанцию в городе Ономити префектуры Хиросима. Сейчас не бегает, но собирается понемногу начать вновь, чтобы не проиграть в борьбе с последствиями заринового отравления. И он хочет убедиться, что в его организме не остаюсь следов заболевания.

Беседа с ним продолжалась почти полтора часа во время перерыва на обед в приемной его фирмы. Он твердо и ясно выразил свой гнев по отношению к преступлению «Аум».

Короче говоря, фирмы, занимающиеся типографской деятельностью, постепенно покидают центр города. Крупные типографии переезжают не только сюда, но и в префектуру Сайтама, где я живу. Наш участок — это осушенная часть морского дна. Городские власти, видимо, с самого начала планировали создать здесь промышленную зону, и типографские фирмы сюда, можно сказать, коллективно переехали.

Нет, это особо не связано со стремительным ростом цен на землю. В типографиях используется крупное оборудование, и если хочешь расширить производство, в центре города это практически невозможно. В городе также возникают сложные транспортные проблемы, улицы узкие, и крупные машины не могут по ним проехать. Здесь же почти все машины работают на типографии. Удобно также и то, что в одном месте собрались фирмы, занимающиеся одним родом деятельности.

Моя фирма, помимо изготовления печатных бланков и форм, может выполнять любые заказы. Но главная ее продукция — печатные формы. Однако во всем типографском деле сейчас происходит что-то вроде технической революции. В последнее время оборудование значительно улучшилось, и типографским машинам уже с самого начала прилагаются все необходимые материалы. Поэтому продукция нашей фирмы не так востребована.

Кроме того, еще до начала «мыльного пузыря» уменьшился приток молодых людей в нашу отрасль. Что ни говори, работа у нас неброская и не является особо привлекательной.

Наша фирма была создана в 1946 году, и я в ней работаю с 1961 года — уже, не много не мало, 35 лет. Родился я в Хиросиме и по совету знакомого поступил в эту фирму, переехав в Токио. До этого я помогал в работе семье старшей сестры: они занимались оптовой торговлей продовольственными товарами. Но я был молодой, и мне хотелось переехать в Токио.

В то время фирма находилась в квартале Сото-Канда района Тиёда вблизи универмага «Мацудзакая», что в Уэно. Почти год жил на третьем этаже здания фирмы, а затем переехал в общежитие фирмы в город Итикава префектуры Тиба, где прожил шесть лет. В 32 года я женился, и затем, кажется в 1973 году, в городе N префектуры Сайтама построил собственный дом, в котором и живу до сих пор. У меня двое детей.

На фирме в 60 лет выходят на пенсию, но поскольку я все время занимался вопросами управления производством, то и теперь продолжаю работать — перешел в отдел рассылки готовой продукции в регионы и закупки исходных материалов. Я более 30 лет занимался материальной базой фирмы, и эта область мне хорошо знакома.

Из дома до станции Сока я обычно хожу 15 минут пешком, а там сажусь на поезд линии Тобу-Исэдзаки. На Кита-Сэндзю делаю пересадку на линию Хибия и еду до Хаттёбори, где опять делаю пересадку уже на линию Кэйё. От Кита-Сэндзю до Хаттёбори поезд идёт 22-23 минуты, но вагоны настолько набиты, особенно утром, что невозможно даже пошевелиться. Поэтому чтобы занять сидячее место, я жду поезда, который не проходной, а отправляется от Кита-Сэндзю. Однако, для этого приходится пропустить пять или шесть поездов, и за время, пока ждешь, можно уже доехать до Хаттёбори, сев на первый же поезд. Но как подумаешь о давке в вагоне, значительно приятнее стоять и ждать на платформе, хоть и уходит больше времени.

Когда поезд, на котором я ехал, уже подходил к станции Кодэмматё, по внутреннему радио передали, что на следующей за Хаттёбори станции Цукидзи произошел взрыв. Когда поезд подошел к платформе Кодэмматё, открылись двери, и было непонятно, останется он стоять здесь с открытыми дверями или отправится дальше. Поэтому я стал ждать следующих сообщений. Если он дальше не пойдет, нужно идти пешком или где-то делать пересадку.

Когда двери на Кодэмматё открылись, в вагоне появился запах — запах зарина. Однако что это был за запах, я и сейчас не могу объяснить. После инцидента меня часто спрашивали, каким он был, но я так и не смог описать. В больнице я беседовал с еще одной жертвой зарина, так он сказал, что было похоже на запах растворенной пастели. Могу только сказать, что ни зловонным, ни возбуждающим этот запах тоже не был. Какой-то мягкий запах. И особенно неприятным не был. Просто какой-то мягкий.

Может, это и жестокий вопрос, но если бы вы еще раз почувствовали этот запах, могли бы вы определить, что это зарин?

Как вам сказать… Возможно, и понял бы. Осталось впечатление, что он не особенно резкий, скорее мягкий и немного сладковатый. Во всяком случае, нельзя сказать, что это был неприятный запах. Однако он воздействовал на нервную систему, и вокруг была странная атмосфера.

Я спросил сидевшего рядом молодого мужчину лет 22-23-х: «Чем-то пахнет? Какой-то гнилью?» — Он ответил: «Да, воняет». — Однако в вагоне никто не двигался, все сидели спокойно. Только я не мог сидеть и вышел на платформу через открытую дверь. Посмотрел во все стороны, но там никого не было. Никто не шел, никто даже не двигался. Станция Кодэмматё, в сущности, опустела. Не было никакой толкучки, как на других станциях. Однако все это выглядело как-то очень странно.

Я сразу направился к выходу, подумав, что надо отсюда уходить. Решение я принял достаточно быстро. Позже домашние спрашивали меня: папа, почему ты решил так быстро уйти со станции, хотя никого и не было на платформе? Я и сам не знаю, почему. Может, потому, что я чувствительный к запахам. Думаю, если бы запах больше возбуждал, все бы убежали быстро. Но этого не было. Запах был сладковатый, и, вероятно поэтому, все спокойно остались в поезде. Дежуривший на выходе сотрудник станции спокойно сидел на своем месте.

Однако стоило мне пройти контроль на выходе, мое тело как-то потеряло устойчивость. Поднявшись с трудом по лестнице и выйдя наружу, я поразился: вокруг было темно. Затем я немного прошел, но все вокруг было по-прежнему темно. Подойдя к зданию, я сел около него на корточки.

Две-три минуты продолжал сидеть, не двигаясь. Мимо меня проходило много людей, но никто не спросил: что с вами? Я тоже молчал. В то время еще не поднялась паника, и город жил обычной жизнью. Меня, наверное, принимали за пьяного. Похоже, я отравился газом, подумал я.

Затем я встал и, пройдя немного вперед, наткнулся на почтовое отделение. Пожилая женщина делала утреннюю уборку, протирала стеклянную дверь. Почта была еще закрыта. Я только помню, что обратился к этой женщине: «Вызовите „скорую помощь“, — и потерял сознание. И еще в памяти остались мои же слова: если „скорая“ не придет, вызовите такси.

После того как я выписался из больницы, я пошел посмотреть на это место, и оказалось, что от перекрестка Кодэмматё до почтового отделения я прошел всего около 100 метров. Шатаясь, я кое-как смог преодолеть это расстояние. На «скорой помощи» меня привезли в больницу Тадзима, расположенную перед станцией метро Рёгоку. Туда уже доставили много пострадавших, и я среди них оказался в самом тяжелом состоянии. В сознание я пришел примерно в 12 часов. Похоже, что до этого я спал под капельницей. Президент нашей фирмы пришел навестить меня, и я смог различить его лицо. Приходил также мой старший сын — его я узнал по голосу.

Кто-то, врач или полицейский, я так и не понял, спрашивали мое имя, адрес и номер телефона. Вопросы задавали для того, чтобы проверить, пришел ли я в сознание. Свое имя я смог назвать, а вот адрес и телефон никак не приходили в голову. Затем во второй половине дня меня отвезли на машине в Центральный госпиталь сил самообороны для прохождения курса специального лечения. Со мной поехали сын и дочь.

В госпитале я пробыл неделю. Там проводят исследования в области химического оружия, поэтому мне повезло, что меня направили туда. Два-три дня мне делали уколы противоядия, после этого — капельница. Все это время я часто видел довольно странные сны, и многие были связаны с тем, — что я пережил.

В конце марта я выписался из госпиталя, но и после, вплоть до июня месяца, продолжались головные боли, которые часто возникали и в рабочее время. В госпитале головные боли продолжались весь день, но после выписки стало немного лучше. Однако днем обязательно начинала болеть голова, хоть и не очень резко, но поднималась температура, и настроение портилось. Члены общества жертв зарина выступали по телевидению, и, судя по их словам, они переживали такие же болезненные симптомы.

Если говорить о температуре, то она была что-то около 37°, то есть не такой высокой, чтобы нельзя работать, но самочувствие плохое, и все время — какие-то неприятные ощущения. Однако примерно в шесть часов вечера все проходило, словно морской отлив. Просто поразительно.

Доктор госпиталя сил самообороны говорил мне: Утиноми-сан, подождите полгода, тогда вам станет лучше. Госпиталь приобрел кое-какой опыт во время инцидента с зарином в Мацумото. И действительно, как мне и сказали, через полгода головная боль стала постепенно исчезать. Однако с глазами все оказалось сложнее, и я ходил в больницу до октября.

Даже сейчас бывает, что глаза неожиданно перестают видеть. Когда что-нибудь пишу — вдруг перестаю видеть. Но после небольшого отдыха зрение возвращается. Поразительно. А особенно странно то, что при этом мое зрение не ухудшилось. Я ношу очки, и диоптрии не прогрессируют. Плохо только то, что иногда перестаю видеть, — особенно часто это бывало, когда я только что вышел из госпиталя.

Домой с работы я стал возвращаться немного пораньше, что-то около четырех. В субботу и воскресенье в основном расслаблялся и много спал. Примерно до июля вел такой образ жизни.

После возвращения домой из госпиталя некоторое время я не мог хорошо спать. Из-за этого был вынужден пить спиртное, а опьянев, ложился спать. Трудности со сном продолжались до конца августа, пока не закончилось терапевтическое лечение. Я вообще по природе «жаворонок», поэтому мне было довольно тяжело.

После недели в госпитале в воскресенье я вернулся домой и уже на следующий день пошел на работу. Однако в первый день я не мог ехать на метро — было страшно спускаться под землю. На Кита-Сэндзю сел в метро, чтобы доехать только до Нака-Окатимати. Линия Хибия до Минами-Сэндзю идет по поверхности, а от станции Минова уходит под землю. Как только поезд ушел под землю, настроение сразу испортилось. Доехав до Окатимати, я уже не мог больше терпеть, сошел с поезда и сделал пересадку на городскую железную дорогу. По ней доехал до станции Токио и пересел на линию Кэйё.

Однако так было только один день. Уже на следующий день я ехал на работу; как и раньше, в метро. Конечно, настроение было плохое, но зато так было удобнее.

Один из исполнителей этого преступления Ясуо Хаяси еще не пойман. Я приходил в Общество жертв газовой атаки в метро и, слушая рассказы родственников погибших, отца, сын которого до сих пор без сознания, и других пострадавших, каждый раз думал, что эти преступники, убивавшие всех без разбора, должны быть приговорены к высшей мере наказания. Я не могу простить ни Асахару, ни его исполнителей. У меня никогда не исчезнет к ним ненависть, и я никогда не забуду тех, кто совершил это преступление.

Взял заем, жена ждет ребенка —

как все неудачно.

Тэрадзима-сан работает по эксплуатации оборудования в крупной фирме — производителе копировальных машин — и ездит на работу по линии Хибия от станции Сока до Хигаси-Гиндза, где находится фирма. Его работа состоит в регулярном техническом обслуживании копировальных машин, которые производит его фирма, и их ремонте. Территориально ему чаще всего приходится выезжать в район Касумигасэки, где сосредоточены основные правительственные учреждения.

С тех пор как он покинул родной дом в городе Сайвайтэ, постоянно жил один в городе Сока, снимал квартиру. Женился за полгода до инцидента. Взяв ссуду в банке, купил квартиру в строящемся кондоминиуме в городе Сока, а вскоре его жена забеременела. Он попал в инцидент с зарином, можно сказать, в поворотный момент жизни, когда юноша становится мужчиной и взваливает на себя серьезную ответственность.

Поэтому когда он почувствовал себя странно после того, как на станции Кодэмматё вдохнул зарин, мысли о предстоящем рождении ребенка и ссуде, которую он взял для оплаты первого взноса за квартиру, постоянно вертелись у него в мозгу. Не понимая до конца смысла происшедшего, он, покачиваясь, шел по Гиндзе к своей фирме, растерянно думая, что же теперь будет.

Мы беседовали на втором этаже кафе в городе Сока в воскресенье, во второй половине дня. Стояла ясная солнечная погода, за окном виднелись гуляющие молодые пары, многие — с маленькими детьми. Лица у всех спокойные, как и полагается в мирный выходной день.

Тэрадзима-сан обдуманно и основательно отвечал на мои вопросы и произвел на меня впечатление довольно сдержанного человека.

На самом деле я хотел стать художником и даже учился рисовать. Была бы возможность — пошел бы этим путем. Но когда я окончил школу, умер наш отец, и семья очень нуждалась в деньгах. Мой старший брат поступил в университет, и, во всяком случае, было бы хорошо, если б хотя бы он один его закончил. Я сам провалился на экзаменах и окончил платное профессиональное училище. Поэтому мне надо было срочно поступать на работу.

Сначала я занимался продажей недвижимости, но эта работа была нестабильной, очень напряженной и в ней было много странного. Поэтому я бросил и за год перепробовал много разных профессий, пока не осел в нынешней компании. На самом деле мне хотелось бы работать в отделе планирования или рекламы, но не получилось. Как мне говорили, то у меня нет опыта, то нет водительских прав. Тем не менее, компания с именем и стабильная, поэтому я выбрал стабильность.

Женился я в сентябре, за несколько месяцев до инцидента, и тогда же купил квартиру в кондоминиуме в Сока. В сентябре заключил контракт, а в апреле по окончании строительства квартира передавалась мне. До апреля мы продолжали жить в той, которую я снимал в Сока. Поэтому как раз 20 марта мы начали подготовку к переезду. В ближайших магазинах добывали картонные ящики и укладывали вещи.

Вообще-то я сам не собирался покупать квартиру — мне все равно, где жить. Но в выходной мы пошли смотреть демонстрационную квартиру, и нам она понравилась. К тому же риэлтер сказал, что процент ссуды скоро возрастет до 4 %, а если заключить контракт сейчас, то он будет 3,9 %. Можно сказать, импульсивная покупка. Ссуда на 25 лет. Ужас. Вот и попробуй купить себе дом.

Почему мы выбрали Сока? Моя мать живет в Сайвайтэ префектуры Сайтама, теща — в Синагава. Мы хотели жить где-то посередине, но в самом Токио дорого, и мы не могли этого себе позволить.

У нас одна дочь. Ужасная непоседа. Еще два года назад я беззаботно жил один, а теперь женился, родил ребенка, взял ссуду и в одно мгновение обнищал. Все мои деньги исчезли (смеется).

Если бы я не женился до 35, так и остался бы холостяком. Я считал, что женитьба — дело канительное. Однако в 34 года все-таки женился. С женой познакомился, когда занимался виндсефингом. У меня был приятель, на три года младше меня. Я увлекался виндсерфингом с 25 лет. Сейчас это стало слишком обременительным. Но тогда я был молод и на машине специально ездил на побережье Дзаймокудза в Сёнан. Раз в неделю вставал в пять утра и ехал три часа. Тогда я был здоровым. В то время виндсерфинг еще не был популярным спортом. Вместе с приятелем мы купили подержанную доску и хранили ее там же, на берегу. Интересно, где она сейчас?

В последнее время, если и бывает свободная минута, остается только патинко[83](смеется). Нет, рисовать я не рисую.

Я по характеру такой человек — если что-нибудь начинаю, то полностью отдаюсь этому. А времени нет.

В марте у меня всегда много работы. В район моего обслуживания входит Касумигасэки, где расположены многие правительственные учреждения. До конца марта, когда заканчивается финансовый год, они стремятся истратить оставшиеся бюджетные деньги и закупают оборудование в больших количествах. Это самое загруженное время в году. 20 марта падало на день между двумя выходными, но я не мог взять подряд три выходных.

Утром я совсем не завтракаю и, выпив только кофе с маленьким пирожным, выхожу из дома. Чтобы занять сидячее место, я пропускаю несколько поездов на Кита-Сэндзю линии Хибия и сажусь в третий вагон через первую дверь.

В тот день я, вероятно, сел в поезд, который отправлялся в 7:53. Заняв место, я обычно сразу же засыпаю. Газет или чего-нибудь еще я никогда не читаю. Незадолго до Хигаси-Гиндза я, само собой, открываю глаза. Однако раза три в год просыпаю свою станцию (смеется). Когда прихожу в себя, уже станция Камиятё или какая-нибудь другая.

В тот день я проснулся на Кодэмматё, потому что поезд остановился. Объявили, что на станции Цукидзи произошел взрыв, и поезд некоторое время постоит здесь. Я продолжал сидя ждать, пока не раздалось объявление, что неизвестно, когда возобновится движение. Подумал: ничего не поделаешь, — и вышел из поезда. В этот момент мне ударило в нос запахом изопропилового спирта[84]. Этот запах я хорошо знаю — в нашей компании мы используем его для протирки стеклянных частей копировальных машин.

Когда я сошел с поезда, то увидел лежавший на полу станции около колонны какой-то предмет, завернутый в газету. Похоже, от него как раз и шел запах изопропанола, однако тогда я не придал этому значения. Но я хорошо помню, что после подумал: что же это может так пахнуть? — и наклонился. Когда я нюхал, то глубоко втянул в себя воздух. Изопропанол сам по себе не опасен.

На станции Кодэмматё я видел только одного упавшего человека. Когда я проходил билетный контроль, то мельком увидел: сидит мужчина, прислонившись к колонне. Он харкал пеной, и руки у него дрожали. Но он был только один такой, и я подумал, что ему просто стало плохо.

Выйдя со станции, я хотел дойти пешком до Нихомбаси, однако сразу почувствовал себя неважно — стало тошнить, закружилась голова, и, похоже, село зрение. Я снял очки и вновь надел их, но ничего не изменилось. Все было не в фокусе и как-то поблекло. Разболелась голова. Я потерял ориентацию и не знал, куда мне идти, но подумал: если я пойду туда, куда идут остальные, то куда-нибудь и выйду, — и пошел с потоком людей.

По дороге несколько раз садился, так мне было скверно. Хотелось вернуться домой, но отсюда компания была ближе, поэтому я решил идти на работу. Хоть я и шел, но куда иду, не понимал. По одному и тому же месту проходил два-три раза. Идти было чрезвычайно трудно. Такое чувство, будто у меня сильное малокровие. Затем я зашел в какой-то магазин и хотел купить карту города, чтобы понять, где я нахожусь, но пришлось отказаться — я не мог читать.

Вдруг меня охватила тревога: не лопнул ли у меня кровеносный сосуд, — в последнее время возросли такие случаи среди тех, кому за тридцать. Подумал: как плохо — купив квартиру, я взял ссуду, чтобы заплатить первый взнос, а жена ждет ребенка. Если так будет продолжаться, то что делать? Такие вот мысли промелькнули у меня в голове.

Шагая как в тумане, я как-то добрался до станции Нихомбаси. Там сел на поезд линии Гиндза и вышел на Гиндзе, откуда пешком дошел до компании. Однако все это у меня совершенно не осталось в памяти. В офис я пришел что-то около 8:45. Уже началась утренняя разводка. Я переоделся в рабочую форму и присоединился к остальным, но уже не мог ни стоять, ни слушать. Однако то, что я переоделся, говорит о моем стремлении работать (смеется). Вероятно, сила привычки, иначе в таком состоянии я бы на работу не пошел.

Однако я уже не мог больше терпеть и отпросился в больницу. Больницу Хибия. Пришел я туда между 9:30 и 10 часами, и там уже было много пострадавших. Когда в новостях по телевидению упомянули первую дверь третьего вагона поезда, который остановился на станции Цукидзи, у меня в голове все стало на свои места. Это был завернутый в газету сверток, который я увидел, когда сошел с поезда на Кодэмматё. Я тогда еще наклонился и понюхал его, а потому пострадал больше других.

В больнице я провел только одну ночь. После капельницы тяжелое состояние прошло, и зрение постепенно улучшилось.

Сейчас уже все прошло, однако я замечаю: по сравнению с прошлым, чаще стал забывать. Не то чтобы забывать что-то одно, а иногда память вообще исчезает. Что же я хотел сделать? — такое время от времени у всех бывает. Однако со мной случается иначе. С самого начало буквально все вылетает из головы.

Если мне кто-то скажет: сделай это так, — я забываю не то, что мне сказали, а сам факт, что мне вообще что-то говорили. Позже, подумав, вспоминаю, что мне это сказали, но оказывается: это не так.

Поэтому я стараюсь по возможности сразу записывать то, что мне говорят выполнить, ибо в противном случае забуду.

После того случая, когда нюхаете изопропиловый спирт, самочувствие не ухудшается?

Нет, такого не бывает. Уже более десяти лет я его нюхаю на работе (смеется). Однако по телевизору я узнал, что при изготовлении зарина действительно использовали изопропанол. Вот так-то.

Как будто с грохотом падаю с большой высоты.

Родился в городе Кагосима, сейчас проживает в городе Урава префектуры Сайтама. Работает в фирме, которая занимается изготовлением различной печатной продукции: брошюр, календарей, рекламных материалов, бланков. В коллективе работает около 130 человек, и фирму можно отнести к среднему по размеру предприятию. Расположена в Токио, в квартале Каябатё.

После окончания школы три года работал в цехе закалки стали сталелитейной компании в городе Осака. Точильным станком повредил себе руку. Опасаясь, что выздоровление может затянуться, принял предложение земляка перейти в его фирму в Токио, и работает там уже 30 лет. Думает, что поступил правильно, сменив работу.

Детей нет, живет вдвоем с женой. В прошлом выпивал в день почти два литра саке, но после того, как возникли проблемы с давлением, пришлось отказывать себе в любимом напитке. Раньше занимался сумо, поэтому тело у него довольно крепкое. И сейчас очень любит смотреть сумо по телевизору.

Когда я жил в районе Китаку, на дорогу в один конец уходило примерно 45 минут, теперь — час с четвертью. В общем, далековато. Из дома я еду на автобусе до станции Урава, затем по железной дороге до Уэно, а там делаю пересадку на линию подземки Хибия и еду до станции Каябатё. От Урава до Уэно вагоны всегда переполнены, даже невозможно раскрыть газету и читать. В метро — то же самое. По дороге от дома до фирмы ни разу не удается присесть. И это не только утром, на обратном пути — то же самое. Вы спрашиваете, тяжело ли ездить на работу? Да, конечно, но уже привык.

Обычно я сажусь на поезд, который отправляется от станции Урава в 7:27. Как правило, я на него успеваю, потому что у меня два будильника (смеется). Поэтому утром не так тяжело. Зато в выходной день я хорошо отсыпаюсь утром. Затем бездельничаю дома, читаю газеты, смотрю телевизор.

20 марта я припозднился и сел на автобус на десять минут позже. Это был понедельник, а следующий день тоже был выходной — День весеннего равноденствия, — и я думал, что в поезде будет свободнее. В обычный день я выхожу из дома в 7:03, а тут вышел в 7:13, поэтому и попал под зарин.

От Уэно до Кодэмматё поезд шел как обычно, лишь, когда остановился на Кодэмматё, сделали какое-то объявление по радио, но какое, плохо помню. Определенно там были слова — то ли «Цукидзи», то ли «взрыв». Также было объявлено: похоже, есть раненые. Сейчас принимаются меры, поэтому поезд на некоторое время задержится на Кодэмматё.

С открытыми дверями поезд некоторое время постоял у платформы, пока не раздалось объявление: этот состав следует в депо. До этого я минут десять стоял в вагоне, ожидая, когда тронется поезд, но после все, смирившись, стали выходить из вагонов. В это время еще никто не почувствовал ничего странного.

Вероятно, из предыдущего поезда кто-то выбросил на платформу пакет, который лежал рядом с колонной. Я ехал в третьем вагоне и поэтому оказался очень близко от него, всего в четырех метрах. Конечно, в то время я не знал, что это зарин. До моей станции Каябатё отсюда было только две остановки, поэтому я решил пройти это расстояние пешком и направился к выходу. Вдруг между стеной и билетным автоматом я увидел мужчину — он шел, шатаясь и держа в руках портфель. Через несколько мгновений он вдруг упал на левый бок.

На другой стороне прохода внезапно раздался дикий вопль другого мужчины. Как я узнал позже, это был Эйдзи Вада, который в конечном итоге умер. Его жена была на девятом месяце беременности.

Кто-то поблизости кричал: «скорую», «скорую»! Я подумал, что это кричит мужчина, который только что упал. Другой мужчина, обхватив руками Вада, все спрашивал: все в порядке? Все в порядке? А Ваде было явно очень больно, и он старался вырваться из его рук. Он налетел на питьевой фонтанчик, его очки и портфель валялись рядом на полу. Там же сидела на корточках женщина с длинными волосами.

Что же, в конце концов, произошло? — подумал я, озираясь. Тут к платформе подошел поезд.

Хотел бы вас спросить: увидев, что у вас на глазах один за другим возникают неординарные события, вы не подумали, что случилось что-то чрезвычайное?

Я подумал, что после того, как недавно в районе Кансай произошло крупное землетрясение, люди стали бояться, когда происходит даже что-то незначительное. Где-то взрыв — естественно, людей охватила паника. В тот момент со зрением у меня еще было все в порядке.

Подошедший новый поезд до этого некоторое время стоял между станциями Акихабара и Кодэмматё. Я подумал, что его подали к платформе вместо моего поезда, который ушел в депо. Обрадовавшись, я поспешил заскочить в вагон, однако и этот поезд, постояв у платформы, должен был уйти в депо. Что это? И этот в депо? — подумал я, и вот тут у меня перед глазами все стало темнеть.

У меня обычно высокое давление, и я периодически хожу к врачу, который прописывает мне лекарство для снижения давления, а также рекомендует воздерживаться от алкоголя и соли. Еще врач советует сбросить вес, но он как-то не сбрасывается (смеется). Поэтому я тогда и подумал, что у меня поднялось давление. Страшно расстроившись, я прошел билетный контроль, держась за поручни, поднялся по лестнице и вышел на улицу. Затем двинулся к своей фирме. Мне становилось все хуже, кружилась голова, из носа текло, появился кашель. Пошатываясь, я все же добрел до Нингётё. По пути видел несколько человек, которые сидели на обочине и прижимали платки ко рту. Видел также машину «скорой помощи». Что же, в конце концов, произошло? — думал я. Если, как я слышал по радио, в Цукидзи взрыв, то что — дым от него аж сюда занесло? Но Цукидзи довольно далеко от Кодэмматё.

На перекрестке Нингётё мне повезло взять такси, на котором я и доехал до фирмы. Когда пришел на работу, одна сотрудница говорит: Хасинака-сан, что случилось? На вас лица нет. Я ответил, что плохо себя чувствую, и поднялся на второй этаж, повесить пальто в шкаф. Затем сказал своему начальнику: извините, я плохо себя чувствую. Разрешите сходить в больницу? Больница «Кёбаси» была всего в пяти минутах ходьбы, но я с трудом, пошатываясь, доплелся до нее. Пока я ожидал, записавшись в регистратуре, в больницу один за другим подходили люди с жалобами, что им стало плохо на станции Кодэмматё.

В то время в больницу еще не поступила информация об инциденте, и никто не мог понять, что произошло. Я тоже сказал в регистратуре, что у меня резко подскочило давление, и попросил его измерить. В то время я действительно думал, что все дело в давлении. Когда я закончил с регистратурой, мне стало еще хуже. Пришлось пойти в туалет, и там меня вырвало. После этого врач измерил мне давление, оказалось — 155 на примерно 200. Дав таблетку под язык, врач сказал, что мне надо полежать, и уложил меня в свободной палате. Похоже, отравление зарином в моем случае проявилось в повышении давления, но я не знаю, действует ли он на всех таким же образом.

Однако когда поняли, что у меня отравление зарином, мне дали лекарство для расширения зрачков и другие препараты, и через час-два давление значительно снизилось — стало где-то 50 на 70. Еще какое-то время продолжалась головная боль, текло из носа, и слезились глаза. Зрение не восстановилось, и вокруг все было темно.

В больнице я пролежал три дня. Ночью почти не мог спать. Слушал телевизионные новости из соседней палаты. Тогда я подумал: это был страшный инцидент. Если бы я сделал даже небольшую ошибку, то, наверное, мог умереть. Когда такие мысли — какой уж тут сон? Было больше тяжело морально, чем физически.

На работу пошел на следующий день после выписки из больницы. Однако странности со зрением продолжались еще долгое время. Иногда перед глазами возникала белая пелена или такое ощущение, как знаете, если зайдешь в сильно накуренную комнату. Изо рта стали слюни течь, и если не следить за собой, они льются на пол. Часто стал видеть сны, как будто с грохотом падаю вниз с большой высоты. Раньше таких снов у меня не было. Когда вижу такой сон, конечно, просыпаюсь, но не от страха. Проснувшись, сразу сознаю, что это был сон. В больнице я часто видел тяжелые сны — особенно в первые два дня. Например, иду по дороге, и она вдруг впереди резко обрывается. Или еще сон: вижу перед собой небольшую лужу, думаю, что ничего страшного, и иду дальше, а она вдруг превращается в большую реку. Я совсем не умею плавать, поэтому такой сон для меня довольно страшный. В последнее время часто вижу бессвязные сны, но не знаю, от зарина ли это.

На нашей фирме выходят на пенсию в 60 лет. Когда выйду на пенсию по возрасту, думаю вернуться на родину в Кагосима и провести там остаток жизни. Моя жена тоже родом оттуда, так что вместе вернемся на родину. Я не буду тосковать по Токио.

Ни правительственные, ни общественные организации

не могут принести особой пользы.

Г-н Окуяма произвел на меня впечатление спокойного человека. Конечно, это была первая встреча, и беседовали мы всего несколько часов, поэтому так ли это в действительности, я не знаю. Однако, беседуя со многими людьми — даже если это лишь первая встреча и разговор длится не очень долго, — я могу оценить какие-то врожденные качества собеседника и основные черты его характера. Если это действительно так, то г-н Окуяма показался мне спокойным.

Он родился и вырос в небольшом городке на северо-востоке Японии и учился в расположенном недалеко университете. Из троих братьев он был самый старший. По его словам, был «серьезным ребенком, неразговорчивым, занимался спортом». В старших классах увлекался гандболом. Участвовал в межшкольных соревнованиях.

Сейчас у него двое детей. Старший учится в последнем классе средней школы, младший — в начальной. Для обоих стоит вопрос о дальнейшем образовании, но когда я спросил, беспокоит ли его эта проблема, он ответил, что нет. Отец из него, по его же словам, нестрогий, детей он не ругает.

Работает в фирме по изготовлению предметов интерьера, занимается оптовыми продажами универмагам и крупным супермаркетам. Своих клиентов в рестораны он не приглашает, равно как и не поддерживает с ними личных отношений: из-за опасений сращивания с производителями оптовые покупатели строго ограничивают все сугубо личные контакты. «Это очень удобно — работа есть работа», — считает г-н Окуяма.

В выходные дни дома смотрит телевизор, иногда развлекается компьютерными играми. Алкоголь особенно не употребляет, однако по случаю может и выпить. Обычно в день выпивает среднюю бутылку пива. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что меру он знает.

На работу ездит на метро по линии Хибия до станции Каябатё.

20 марта я не был особенно загружен работой, но приближался конец квартала, и всегда можно было найти, что надо сделать. К тому же следующий день был праздничным. Поэтому я вышел из дома на час раньше обычного. Подумал: приду пораньше, подготовлю необходимые бумаги и тому подобное. Сел на поезд, который отправлялся от Кита-Сэндзю в 7:50, как обычно, во второй вагон спереди.

Когда поезд подошел к платформе Кодэмматё, в вагоне раздалось объявление, что все должны выйти из поезда. В идущем впереди составе якобы произошел взрыв или что-то в этом роде. После этого все моментально покинули поезд. Я тоже вышел на платформу и стоял, размышляя, пойдет наш поезд дальше или пришлют другой состав. Так я стоял одну-две минуты, во всяком случае — очень недолго, и тут неожиданно закричал мужчина, который стоял от меня метрах в двадцати. Странный и непонятный крик. Вероятно, он больной или что-то типа, подумал я. Его быстро подхватили под руки и куда-то увели.

Примерно в это же время я почувствовал, что стало трудно дышать, но тогда не обратил на это серьезного внимания. Только удивился: что бы это могло быть? Затем недалеко от меня одна женщина села на корточки. Я опять подумал: либо она больная, либо ей стало дурно. Через некоторое время раздалось объявление по станционному радио: просим всех срочно покинуть станцию. По-моему, они должны были сказать хотя бы причину, но ограничились требованием покинуть станцию.

На станции Кодэмматё выход расположен посередине платформы, и коль скоро я ехал в переднем вагоне, то пошел назад. Я хорошо не помню, как все было, но, кажется, из-за того, что на платформе скопилось много пассажиров, я пошел через поезд, из вагона в вагон. Но в этом я полностью не уверен, Помню, по пути я видел упавшего человека. Это я точно помню. Смутно припоминаю, что в тени колонны была какая-то лужа. И еще запах — раствора, который бывает на стройках или в новом доме. Чем бы оно ни было, я стал задыхаться. У меня с детства хроническая астма, и я подумал, что это, наверное, из-за нее. Во всяком случае, все пассажиры — хотя особенно и не спеша — шли к выходу.

Выйдя на улицу и оглядевшись, я увидел лежащего на земле человека, у которого изо рта шла пена. Другой человек, который, видимо, сопровождал его, пытался ему помочь. Многие вокруг сидели на корточках, у некоторых текло из носа, у некоторых слезились глаза. Чрезвычайно странная картина. Никак не мог понять, что же здесь, в конце концов, происходит. Даже предположить не мог. Но хотя и не понимал, все больше чувствовал опасность. Подумал, что сейчас не время идти на фирму. Это опасно. Лучше какое-то время, не двигаясь, побыть здесь.

Так что я тоже остался там. Сначала стоял, но вскоре сел. Поле зрения у меня вдруг сузилось, и вокруг стало темно. К тому же сознание стало нечетким. Все это очень необычно, вновь подумал я. Но как ни странно, отдельные события — сообщение о взрыве, пронзительный крик человека, упавшие люди — в моей голове не связались в единое целое, и я не осознал, что они имеют отношение и ко мне тоже. Только глядя на окружающее, я инстинктивно подумал, что лучше никуда не идти и спокойно оставаться здесь.

Из бесед, которые у меня состоялись ранее, создалось впечатление, что многие, хоть и чувствовали, что происходит что-то необычное, стремились во что бы то ни стало добраться до работы. Если исключить тех, которые не могли двигаться, очень немногие оставались на месте ждать, когда им окажут помощь. Пусть ползком, но стремились на работу…

Это действительно так. Несмотря на плохое самочувствие, многие как-то пытались добраться до работы. Некоторым было все равно куда, лишь бы идти. Со стороны выглядело довольно комично. Среди них были и такие, которые уже совершенно не могли идти, но все же двигались чуть ли не ползком. Я примирился с тем, что не пойду на фирму, поскольку чувствовал, что речь идет о самой жизни.

Вокруг многие сидели на корточках. Нет, я особенно с ними не разговаривал. Одной только девушке, которая не сдавалась и продолжала стоять, сказал: если плохо себя чувствуете — лучше сесть.

Я сам не был на месте событий, поэтому не представляю, какая там царила атмосфера. Однако всем было ясно, что случилось что-то непонятное и чрезвычайное. В этих условиях оказавшиеся рядом люди разговаривали друг с другом? Обменивались информацией о том, что же все-таки произошло?

Я не разговаривал — самое большее иногда подавал голос. Однако о чем говорили другие, что они делали, я не знаю.

Конечно, я задавал себе вопросы: что же это такое? — и тому подобное. Все, кто там были, чувствовали себя странно и не разговаривали с окружающими. Только сидели и ничего не делали. Что касается меня, мне не было уж слишком тяжело, и чувствовал я себя не так уж плохо.

Прошло довольно много времени, прежде чем появилась всего одна машина «скорой помощи», поэтому люди стали ловить такси. Сажали в первую очередь женщин и тяжелобольных и отправляли в больницу, при этом все помогали друг другу. И вот тогда я глубоко осознал, что в подобных чрезвычайных ситуациях ни правительственные, ни общественные организации не могут принести особой пользы.

Мое состояние было сравнительно легким, поэтому я сел в такси позже всех и поехал в больницу. Нас село в машину четверо, состояние остальных троих тоже не было тяжелым, поэтому гнетущей атмосферы в машине не было. О чем-то говорили, но о чем — совершенно не помню. Почему — не знаю, но не помню.

Прибыли мы в «Мицуи Кинэн», что в районе Акихабара. Почему в эту больницу — совершенно не помню. Наверное, кто-то из пассажиров назвал ее. Было уже что-то около 10 часов. Позвонил из больницы на фирму. Там уже знали об инциденте, в который попали еще двое наших сотрудников. Но они, так же как и я, были не в особо тяжелом положении.

В больнице провел две ночи. Принимал лекарство для расширения зрачков, из-за чего они слишком расширились, и все вокруг стало светло. Как побочное явление возникла старческая дальнозоркость, которая не исчезала около недели. Помимо этого в больнице никаких физических неприятностей я не переживал. Однако, вероятно из-за всего, что произошло, ко мне вернулась астма, потому я и провел в больнице два дня. Конечно, чувствовал себя плохо, но я уже к этому привык, поэтому ничего страшного тут нет.

Усталость… Конечно, я ее чувствую, но в зарине причина этого или нет, я не знаю. Возможно, возрастной упадок сил… В последнее время усилилась забывчивость, но опять — точной причины этого я не знаю. Сильнее стали неметь плечи. Это бывало и раньше, но сейчас онемение захватывает большие участки. Наверное, все это связано с возрастом.

А больше всего я боюсь средств массовой информации, особенно телевидения. Они изображают события в довольно ограниченном диапазоне, и так искажается правда. В результате часть какого-то события воспринимается как целое. Я думаю, это очень опасно.

Действительно, на участке перед станцией Кодэмматё возникла чрезвычайная ситуация. Однако окружающий мир продолжал жить прежней жизнью. По дорогам, как обычно, проносились машины, и контраст был просто поразительный. Однако на экранах телевизоров показывали только сцены, где происходило нечто экстраординарное, отличающееся от реальности. Поэтому мне вновь и вновь приходит в голову мысль, что телевидение — штука опасная.

Если ездишь на поезде каждый день,

помнишь постоянные запахи.

Тамада-сан служит кондуктором на Токийском метрополитене, приписан к участку станции Нака-Мэгуро. На работу в метро он поступил в 1972 году. Инцидент с зарином произошел на 23-м году его непрерывной службы. Его нынешняя должность — старший кондуктор. В общем, он ветеран.

Причина, по которой Тамада-сан решил пойти на службу в метро, — несколько необычная. Как он сам говорит, «в отличие от работы на фирме, тут я сам себе хозяин». Короче говоря, обычный служащий каждое утро в определенное время выходит из дома и вечером возвращается. А если служить в метро, можно иметь в своем распоряжении целый день, — это, вероятно, его и привлекло. Часы работы служащего метро значительно отличаются от трудового распорядка обычного служащего. Это действительно очень удобно для тех, кто имеет вкус к жизни.

Но не только. По мере того как я беседовал с ним, у меня все больше складывалось впечатление, что этот человек придает большое значение своей индивидуальности. У меня нет веских оснований это утверждать, но такое ощущение все-таки осталось. Окончив работу, он предпочитает жить так, как ему хочется.

Раньше он увлекался лыжами, но шесть лет назад получил серьезную травму и вынужден был расстаться со спортом. Сейчас у него нет ничего, что можно было бы назвать увлечением. В выходные ничем специально не занимается — просто расслабляется. Иногда, сев в машину, один совершает дальние поездки. Быть одному ему никогда не бывает в тягость.

Он и раньше особо не употреблял алкоголь, а после инцидента с зарином совершенно перестал пить, серьезно восприняв предупреждение врача, что зарин мог повредить его печень.

Несмотря на занятость, Тамада-сан легко согласился дать интервью, считая, что таким образом может хоть немного воспрепятствовать тому, чтобы инцидент стерся из памяти людей.

Поскольку я окончил вечернюю школу, то поступил на работу в метрополитен в 22 года. Сначала я был одним из дежурных по станции, компостировал билеты, отправлял поезда. Один год на станции Иидабаси, два — на Такэбаси. Затем перешел на кондукторскую работу на участке Накано линии Маруноути.

Для того чтобы стать кондуктором, необходимо сдать экзамены. А чтобы стать машинистом поезда, нужно сдавать очень трудные экзамены, куда, помимо общих дисциплин, включены тесты на пригодность к этой работе, медицинский осмотр и интервью. В мое время многие сдавали эти экзамены, однако лишь способные кандидаты преуспели. Я хотел перейти в кондукторы, поскольку в то время рабочий день у них был короче, но сейчас уже почти нет никакой разницы.

В 1975 году я был приписан к станции Накано и четыре года работал на поездах линии Маруноути. Затем перешел на участок станции Ёёги линии Тиёда, а с февраля позапрошлого года работаю на линии Хибия.

Переход на новую линию метро связан со значительными трудностями — приходится многое запоминать буквально с нуля. Особенности каждой станции, ее расположение, где находятся внутренние службы и тому подобное. Если все это крепко не держать в голове, нельзя быть уверенным в безопасности. Что ни говорите, а безопасности у нас придается первостепенное значение, и на это мы, прежде всего, нацелены в своей работе.

До сих пор у меня было несколько неприятных случаев. Вечером бывает много выпивших, и они часто, шатаясь, близко подходят к идущему поезду. Иногда неожиданно выскакивают из-за колонны, и тогда их трудно остановить. А в часы пик все подступают почти вплотную к подходящему поезду, а это очень опасно.

Что касается линии Хибия, то напряженная обстановка складывается часто — особенно на Кита-Сэндзю, где скапливается очень много пассажиров. Перед посадкой все выстраиваются в очередь, но когда она становится такой длинной, что нельзя пройти сзади, приходится пробираться между ждущими людьми и поездом. В этом случае бывает даже страшно.

К счастью, до сих пор я ни разу не попадал в крупную аварию.

20 марта, когда произошел инцидент с зарином, у меня на самом деле был выходной, однако из-за нехватки сотрудников иногда приходилось выходить на работу и в выходные. В тот день один из сотрудников взял отпуск, и мне предложили выйти на работу. Без особого желания я согласился, поскольку у нас должна быть взаимная выручка.

Смена начиналась в 6:45. Придя сначала на станцию Нака-Мэгуро, я сел в поезд, отправлявшийся в 6:55 до Кита-Сэндзю, где пересел на тот, где в этот день должен был работать. Время отправления моего поезда я точно не помню — думаю, приблизительно 7:55.

В этот день поезд, как всегда, был набит битком. В пути я не заметил ничего необычного, пока не получил сообщение из центральной диспетчерской: на станции Цукидзи произошел взрыв. Остановите поезд.

Это было указание только вашему поезду?

Нет, оно было адресовано всем поездам, которые в это время были на линии. Все поезда должны были остановиться. Распоряжение передали по радио и мне, и машинисту.

Мой поезд остановился у платформы ближайшей станции, которой оказалась Кодэмматё. Затем по внутренней системе оповещения я передал пассажирам содержание информации, полученной из командного пункта. Конкретно я сказал следующее: поскольку на станции Цукидзи только что произошел взрыв, движение на некоторое время остановлено. Как только нам сообщат причины происшествия, мы поставим вас в известность. А пока просим немного подождать.

Двери поезда остались открытыми. Я вышел из кабины кондуктора и стоял на платформе, чтобы проследить, нет ли каких-нибудь нарушений.

Несколько пассажиров подходили ко мне и задавали один и тот же вопрос: сколько еще ждать? У меня не было более подробной информации, поэтому я мог только ответить: раз взрыв, наверное, все затянется.

Платформа на Кодэмматё утром была почти пуста: за исключением нескольких человек, сошедших с поезда, новых пассажиров почти не было. Несколько человек стояли на платформе, явно переживая почему-то, но почти все остальные пассажиры оставались в вагонах.

Сколько времени мы стояли там, я хорошо не помню — думаю, минут двадцать. Однако поезд, следовавший за моим, стоял в тоннеле между станциями Акихабара и Кодэмматё, поскольку наш состав не позволял ему двигаться дальше.

Поэтому из диспетчерской пришло указание высадить всех пассажиров нашего поезда и освободить подъезд к платформе. К этому времени многие, видимо, уже поняли, что поезд дальше пойдет нескоро.

Я передал по внутреннему вешанию следующее: поезд отправляется в депо. Просим прощения за доставленное неудобство, но всех пассажиров просим покинуть вагоны. Тем, кто может использовать другие виды транспорта, рекомендуем воспользоваться ими.

Информация о том, что произошло на станции Цукидзи, к нам не поступала. Однако переговоры по радио между бригадой поезда, который остановился на станции Цукидзи, и диспетчерской мы могли слышать, но о чем в них шла речь, мы никак не могли понять. Был ли вообще взрыв, какой нанесен ущерб, понять было невозможно. Нам было ясно одно: там царит полная неразбериха. А что произошло в действительности, мы так и не смогли предположить. Было сообщение, что один пассажир упал.

Хоть и говорили, что взрыв, но в самом метро взрываться нечему. Значит, подумал я, кто-то подложил бомбу, а это уже теракт. Все далеко не так просто.

После того как я по трансляции попросил всех пассажиров покинуть поезд, служащие станции проверили вагоны. Я тоже, удостоверившись, что в ближайших от меня вагонах никого нет, закрыл двери, и поезд вскоре тронулся.

Конечно, было много жалоб от пассажиров, типа: вот вы нас здесь высадили, и мы оказались в трудном положении. Приходилось объяснять ситуацию и извиняться: следующий за нами поезд остановился между станциями, и нужно высадить пассажиров.

Наш поезд остановился между Кодэмматё и Нингётё, в нем остались только машинист и я. Когда состав остановился, я пошел проверить, все ли в порядке в вагонах. В то время я не заметил ничего необычного.

Однако почувствовал что-то странное. В вагонах всегда стоит определенный запах, но во втором и третьем вагонах он чем-то отличался. Нет, я не хочу сказать, что это был какой-то необычный запах, но все-таки у меня появилось чувство, что здесь что-то не так.

Поскольку все потеют, в вагоне стоит запах тел. Потом — запах одежды. Если ездишь на поезде каждый день, в основном помнишь постоянные запахи, но я своим обостренным в тот момент чутьем понимал, что этот запах чем-то отличается.

Мы простояли так минут тридцать и слышали переговоры между диспетчерской и местом происшествия. Постепенно я понял, что там был не взрыв, и тон разговора к тому времени поменялся.

Поступило сообщение: если в бригадах поездов есть сотрудники, кому стало плохо или кто почувствовал что-то необычное, сообщите нам. Мне тогда еще не было плохо, но я вдруг подумал: так вот куда все идет.

В это время на Кодэмматё уже была паника, хотя я об этом тогда не знал. Последовало распоряжение из диспетчерской: все, кто находится на станции Кодэмматё линии Хибия, покиньте станцию.

Когда поезд, который сопровождали вы, Тамада-сан, находился у платформы станции Кодэмматё, там не происходило ничего необычного?

Я ничего не заметил. Кабина кондуктора находится в самом хвосте поезда, а зарин был распылен в головной части. Расстояние довольно большое — около 100 метров. Подробности мне неизвестны. Однако я все время наблюдал за платформой, и если бы кто-нибудь упал или еще что-нибудь произошло, я бы сразу заметил. Кроме того, когда закрылись двери, и поезд стал отходить, я внимательно наблюдал за платформой и не увидел ничего необычного.

Вскоре после указания по радио сообщать о странностях мое самочувствие постепенно стало ухудшаться. Все вокруг потемнело, как будто выключили свет. Тут же потекло из носа, участился пульс. Если я простудился, то это странно. Я доложил в диспетчерскую: состояние какое-то странное, — и описал его. Это серьезно, ответили мне, и наш поезд подошел к станции Нингётё, где я сошел. Стоявший на станции Нингётё поезд двинулся дальше, чтобы освободить нам платформу.

На станции я прошел в медпункт, где дежурный врач осмотрел меня и сказал, что он не может ничего сделать. Мне надо срочно в больницу Сэйрока или в какую-либо другую. Поэтому я прилег отдохнуть в служебном помещении станции Нингётё, ожидая, когда мне пришлют замену, ибо поезд не может дальше следовать без кондуктора.

Пока я ждал, значительных изменений в состоянии не произошло. По-прежнему текло из носа, вокруг становилось все темнее. Однако голова не кружилась, и приступов боли я не чувствовал. Наконец, примерно в полдень, пришла замена, и на машине «скорой помощи» меня отвезли в больницу.

Сначала привезли в больницу Тадзима, но там не оказалось свободных коек, поэтому меня доставили в Центральный госпиталь сил самообороны в Сэтагая. Поскольку я сам живу в Матида, мне же было удобнее.

В госпитале я провел только одну ночь. Зрачки за это время еще не пришли в норму, но на следующий день прекратило течь из носа, поэтому мне разрешили вернуться домой.

Серьезных последствий от отравления газом у меня не было, однако с тех пор мой сон определенно стал неглубоким. Раньше я спал без перерыва около семи часов, а в последнее время через четыре-пять часов обязательно просыпаюсь — и не потому, что вижу какой-то сон, а просто так. После этого минут через тридцать снова удается заснуть.

Боюсь ли я? Но я ведь служащий метрополитена. Если служащий метро будет бояться метро, он не сможет работать. Неприятное чувство иногда возникает, но стараешься об этом не думать. То, что произошло, уже произошло. Я думаю, самое важное — не позволить подобному случиться вновь.

Поэтому я стараюсь не испытывать личной ненависти к преступникам. Ненависть ни к чему не приведет. Вот смерть нескольких моих товарищей вызвала у меня сильный гнев. На нашей работе очень развито чувство товарищества, мы сознаем, что необходимо помогать семьям коллег. Однако что мы вообще сейчас можем сделать для оставшихся членов семей? Да ничего!

Не допустить больше подобного — вот что самое важное. Именно поэтому я хочу, чтобы не забывали об этой трагедии. Если то, что я рассказал, ляжет на бумагу и будет способствовать тому, чтобы все помнили о том, что произошло, я буду счастлив. И только это.

После инцидента я все воспринимаю совершенно иначе.

Нагахама-сан проживает вдвоем с сыном в глубине торговой улицы вблизи станции Минами-Сэндзю. В июле прошлого года умерла его жена, с которой он прожил долгую жизнь. Когда хозяйство ведут двое мужчин, они часто испытывают повседневные трудности. Когда я посетил их дом, хозяин спохватился: «А где же у нас чай? » — и долго искал его, но так и не нашел. В конце концов они купили в ближайшем автомате чай в банке и угостили меня им.

С рождения Нагахама-сан рос и воспитывался в старых кварталах Токио, что наложило на него отпечаток коренного жителя города. Он 30 лет (с 15-ти) работал на ближайшем чугунолитейном заводе. Во время «нефтяного шока», не дожидаясь пенсионного возраста, сменил работу на смотрителя зданий. Параллельно посещал вечернюю школу и получил специальность электрика, поэтому смог легко сменить место работы.

При сборе материалов для настоящей книги я встречался со многими людьми, и в этот раз вновь особенно остро почувствовал, какую большую роль в формировании характера человека имеет место его рождения. Глядя на него, я чувствовал, что этот человек вырос в старом Токио. В г-не Нагахама нет никакой рисовки, говорит он прямо и без обиняков.

Состоит в туристическом клубе, каждую неделю совершает дальние походы, поэтому у него хороший цвет лица и вообще он выглядит здоровым. Однако — видимо, из-за смерти жены — производит впечатление одинокого человека.

«Раньше здесь поблизости был бейсбольный стадион, и я часто туда ходил. А потом команда «Лоттэ», которой принадлежал стадион, уехала, и мне стало грустно». Он вспоминает об очень далеком прошлом, как будто это произошло совсем недавно[85].

Поскольку мы живем вдвоем и оба мужчины, еду себе не готовим, хотя сын иногда что-то делает. А зачем это? Можно пойти в универсам и купить. Сейчас там продают все — и рис, и даже приправу к нему. Готовить? Нет. Наше поколение мужчин этим не занималось. Когда умерла жена, мы оказались в трудном положении.

С 60 лет я получаю пенсию. После того как умерла жена, мне оставалось только болтаться без дела, поэтому я пошел на неполный день в фирму, которая управляет зданиями, и меня направили в художественный музей в районе Это. Музей открыли в марте прошлого года — как раз когда произошел инцидент с зарином. Мы же там начали работать еще до открытия, с октября позапрошлого года. Музей открылся в субботу 18 марта, а через два дня, в понедельник, когда я ехал туда на работу, со мной случилось это несчастье.

Мой маршрут на работу выглядит следующим образом: по линии Хибия я еду до станции Каябатё, где пересаживаюсь на линию Тодзай и схожу на второй остановке. В поезде я еду минут двадцать, однако от станции Киба, где я схожу, до музея еще довольно далеко — пешком минут двадцать. Если я хочу быть на работе в половине девятого, то должен сойти на станции Киба примерно в 8:10.

В тот день я сел на поезд линии Хибия, но он остановился на Кодэмматё. Затем прозвучало объявление: на станции Цукидзи в вагоне произошел взрыв, поэтому поезд дальше пока не пойдет. Двери остались открытыми, но пассажиры, полагая, что скоро все образуется, сидели в вагонах.

Я ехал в четвертом вагоне. Посмотрев на платформу, я увидел, что скамейка прямо перед вагоном пуста. Поэтому я вышел и сел на нее, думая, что поезд будет стоять еще какое-то время. Немного погодя из передних вагонов, кашляя, стали выходить пассажиры. Они зажимали рты платками. Что случилось? Сенная лихорадка или что-то вроде? — подумал я. Сам я пока не чувствовал никакого запаха, и у меня не было позывов к кашлю. Я просто тихо сидел на скамейке.

Раздалось объявление: попробуйте использовать другие виды транспорта. Вам будут выданы обменные билеты. Поэтому все один за другим потянулись к выходу и, получив обменные билеты, стали подниматься на улицу. Когда я вышел наружу, то задумался, куда идти дальше. К Кодэмматё довольно близко расположены, станции Мицукоси линии Гиндза и Бакуроёкояма линии Синдзюку. Поэтому я сразу направился к Мицукоси. Пройдя немного, я остановился и сказал себе: подожди, ты, кажется, выбрал самый дальний путь. Я повернул назад и пошел к станции Бакуроёкояма. Проходя вновь мимо выхода с линии Хибия, я почувствовал, что у меня что-то странное с глазами, и к тому же разболелась голова.

Посмотрев немного в сторону, я увидел, что рядом с тротуаром в траве на камне сидит женщина. Я вновь подумал: что вообще происходит с этими людьми?

Перейдя через дорогу, я вновь увидел много сидящих на земле людей. Двое лежали, раскинув ноги в стороны, — похоже, у них были судороги. Что же с ними случилось? — подумал я. Может, эпилептический припадок? Но как ни верти, эпилепсия такой не бывает. Однако, несмотря на весь этот переполох, нигде не было видно ни одной «скорой помощи». Не было также видно ни служащих метро, ни полицейских. Только сами пассажиры оказывали друг другу помощь.

Я тоже подумал, что мне надо бы что-то сделать, чем-то помочь. Но тогда я опоздаю на работу, а главное — у меня самого разболелись глаза. Как бы то ни было, я добрался до станции Бакуроёкояма, откуда доехал на метро до Кикугава. От этой станции до музея было такое же расстояние, как и от Киба. Глаза продолжали болеть, и я промыл их водой из крана. Может, в них попал дым от взрыва, предположил я, потому что при взрыве внутри вагона выделяется большое количество разных газов.

В конечном счете я опоздал на работу минут на 15-20. Однако резь в глазах не прошла и по-прежнему болела голова. Мне стало ясно, что в таком состоянии я не смогу ничего делать. Поручив свою работу другим сотрудникам, я тихо сидел у телефона. Лампы дневного света меркли, поле зрения сужалось. Это все очень странно, и я забеспокоился, что могу ослепнуть. Поэтому я сказал начальнику: я плохо себя чувствую и даже не могу дежурить у телефона, пойду в больницу. Что и сделал.

В больнице меня сразу положили в палату интенсивной терапии, два дня держали под капельницей. Было особенно тяжело в первую ночь. Почему-то не мог мочиться, хотя были сильные позывы, и когда мне приносили утку, ничего не получалось. Что-то странное было и с головой. Сильно поругался с медсестрой. Заявив, что ухожу домой, стал собирать вещи. Потому и поссорился с сестрой. Однако я это все плохо помню. В конце концов утром смог помочиться и вскоре немного успокоился.

Когда меня перевели из палаты интенсивной терапии в обычную, другие больные заявили, что я скандальный человек и потребовали, чтобы меня убрали из палаты. Дело в том, что я ночью принимался собирать вещи, бормотал, что их надо забрать с собой, — и все это делал, будучи привязанным трубкой к капельнице. Видимо, сознание тогда было у меня помраченным, поэтому я вел себя так беспокойно и не давал другим спать. В общем, меня перевели в другую палату, и мне повезло, поскольку там был телевизор (смеется). Всего я провел в больнице три ночи и четыре дня.

Как выяснилось, кто-то из пассажиров вышвырнул ногой из вагона на платформу Кодэмматё пакет с зарином, и он лежат недалеко от скамейки, на которой я сидел. Но сидел-то я всего две-три минуты.

Подле возвращения домой вам бывало плохо?

Такого, чтобы «здесь болит, там болит», не было. Психологического шока я тоже не ощущал. Однако, думаю, после всего этого я заметно сдал и стал всего бояться. Каждый хоть немного странный запах вызывает у меня беспокойство, и если я вижу дым, то сразу спрашиваю себя, не случилось ли чего-нибудь. Все необычные явления вызывают у меня что-то похожее на страх. И так каждый день. Что-нибудь начинаю делать — и возникает мысль: а это не опасно?

Бывает и так: что-нибудь хочу взять, а рука натыкается на другое, часто опрокидываю чашки. В общем, таких странных явлений все больше. Конечно, это может быть связано с возрастом, однако мне кажется, что из-за зарина многое стало странным. Стал часто забывать вещи, хочу что-то сделать, но что — не помню. Может, это имеет отношение и к смерти жены, но мне самому кажется, после инцидента я все воспринимаю совершенно иначе.

Уже и харкать было нечем, но меня продолжало тошнить.

Родился в городе Такада префектуры Ниигата в семье крестьянина, был третьим из шестерых детей. Жизнь после войны была очень трудной. Хоть семья и выращивала рис, вдоволь поесть его удавалось редко. В детские годы считал, что лучшая рыба — макрель.

Собирался поступить на учебу в местную техническую школу, однако старший брат, который должен был наследовать хозяйство родителей, после несчастного случая на стройке потерял руку, и отец сказал, что наследником будет не он — одной рукой трудно выращивать рис. Поэтому срочно поступил в сельскохозяйственную школу. Однако старший брат, женившись на местной женщине, заявил: «Хотя и с одной рукой, но я хочу заниматься сельским хозяйством, и в этом случае ты нам не нужен». И г-на Миядзаки выгнали из дому. С одним одеялом он приехал в Токио, где устроился работать на бумажную фабрику в районе Адати.

Однако он был эдаким беспечным оптимистом, не переживал по этому поводу и не впадал в уныние.

Миядзаки-сан считает для себя самым важным здоровье и физическую силу. Если есть эти два компонента, то можно почти все преодолеть. Когда мы разговаривали, сидя друг против друга, в нем чувствовалась самоуверенность человека, который, начав с одного одеяла, сумел своими силами сделать карьеру и создать семью. Уже поэтому он чувствует сильный гнев к тем, кто организовал газовую атаку, подорвавшую его здоровье и силу.

На бумажной фабрике я проработал примерно семь лет, однако мне не нравились ночные смены и угроза травматизма, поэтому я ушел оттуда. Там многие получали травмы. Когда наматываешь на барабан картон или толстую бумагу, стоит на миг отвлечься, как руку затягивает. Поэтому на бумажной фабрике многие рабочие теряют пальцы. По правилам безопасности машина должна быть закрыта кожухом, однако в работе он только мешает, и его снимают. Оттого и травмы.

Я знаю одного человека, который нарочно засунул палец в машину. Он был буквально помешан на лыжах, но для занятий спортом у него не было денег. Поэтому, чтобы получить страховку, он устроил так, чтобы ему оторвало две фаланги среднего пальца. Что ни говорите, а подобные случаи были делом обыденным, и как это сделать, знали все. Нужно только сунуть палец под ремень, и его моментально оторвет. В зависимости от того, какой палец и сколько фаланг оторвано, установлена шкала цен. После этого ложишься в больницу, лечишься, получаешь деньги и катайся на лыжах… Лишившись среднего пальца, меньше всего страдаешь в повседневной жизни, хотя и платят за него меньше всего.

Уволившись с бумажной фабрики, я устроился в кондитерский магазин на Гиндзе под названием «Акэбонэ». Жил там же. В головном магазине мужчин-продавцов было мало — они занимались в основном доставкой в различные рестораны пирожных в подарочной упаковке. При магазине жили трое мужчин и девять женщин, почти все они приехали издалека — с Окинавы, из Кагосима.

Однако это был старый магазин, его обычаи раздражали. Мы все жили в доме хозяина за театром «Мэйдзидза». Чтобы принять ванну, необходимо было пройти по коридору, затем встать на колени и, независимо от того, дома хозяин или нет, объявить: Миядзаки сейчас собирается принять ванну. Хозяин должен принимать ванну первым, поэтому нам иногда приходилось ждать до глубокой ночи, если у него был банкет или еще что-нибудь. Для мытья головы были выделены определенные дни: для мальчиков — среда и суббота. Даже чтобы постричься, надо было отпрашиваться со скандалом. В общем, атмосфера была довольно удушающей, а мне было тогда 25 лет.

Но что ни говорите, самое неприятное — это была еда. Нас кормили три раза в день, но еда всегда была холодной. За все время, что я там прожил, я ни разу не ел ничего теплого. Однажды меня пригласил к себе в общежитие старший товарищ, с которым я вместе работал на бумажной фабрике. Пожилая женщина готовила там для всех такую вкусную и горячую еду, которой я давно не ел. При этом можно было просить добавки того, что понравилось (смеется). Поэтому я и поступил на эту фирму. Зарплата не имела для меня большого значения, мне хотелось главного — всегда есть горячую еду.

У этой фирмы не было производства, только реализация продукции, поэтому, в отличие от бумажной фабрики, работа была не опасной. И без ночных смен. Вот я там уже 28 лет и работаю.

В тридцать лет я женился, у меня двое детей. Дочери сейчас 23 года, сыну 21. Оба окончили школу и работают. Дочь живет вместе с нами, а сын считает, что жить с родителями скучно и живет один в общежитии своей фирмы. Нет, он не считает нас особенно скучными (смеется), но с точки зрения детей родители, наверное, такими выглядят.

В сорок лет я построил дом в городе Касива. По линии Дзёбан еду до Кита-Сэндзю, там делаю пересадку на линию Хибия и еду до Цукидзи. Включая пересадку, на дорогу мне требуется около часа. На станции Кита-Сэндзю пропускаю несколько поездов, чтобы найти сидячее место. Из дома выхожу в 7:10.

Фирма открывается в 8:55, однако ее коммивояжеры покидают контору уже в 8:20. Если спросите, почему так рано — дело в том, что когда наша фирма располагалась на другом берегу реки Сумида, было принято рано утром поливать улицу перед входом. Сейчас, конечно, никто не поливает, остался только обычай рано выезжать. К тому же наши клиенты — мелкие и средние предприятия, которые тоже начинают работу рано, поэтому и мы выезжаем к ним пораньше, а также надо отвечать на ранние телефонные звонки.

В те дни, включая 20 марта, когда произошел инцидент, было особенно много работы — в марте подводится годовой баланс. В мои обязанности входит определять количество проданного товара, полученную прибыль, а также вести переговоры с производителями. Можно сказать, это самый напряженный месяц в году. Почти каждый день я поздно возвращался домой — что-то около 11 вечера. Однако в этом я не видел ничего плохого. Наоборот, если рано возвращаешься домой, часто не знаешь, что делать, и не находишь себе места. Уж так устроен мой организм.

В нашей фирме каждый понедельник проводятся совещания, которые начинаются в восемь утра. Если бы и в этот понедельник состоялось совещание, мне бы пришлось раньше прийти на работу, и по времени я бы избежал катастрофы. Но планерку отменили — следующий день был праздничным. Дело в том, что 20 числа многие сотрудники фирмы собирали деньги по счетам, выставленным клиентам, и полученные чеки приносили в контору на следующий день. Но из-за праздника дали распоряжение до вечера доставить их на фирму и положить в сейф. Таково было решение руководства только нашего отдела продаж; другие отделы, как обычно, в тот день проводили совещания, и их сотрудники, таким образом, не пострадали от зарина.

Как раз в это время с Хоккайдо приехала старшая сестра моей жены с мужем, и они остановились у нас. 22-го я должен был показать им Токио, сводить во Дворец сумо «Кокугикан» (муж сестры — большой любитель сумо) и в храм Ясукуни. Уходя утром из дома, я сказал им об этом, но ничего так и не получилось.

Когда поезд подошел к станции Кодэмматё, по радио передали, что на станции Цукидзи обнаружили взрывное устройство, и наш поезд остался у платформы с открытыми дверями. Я не выходил из вагона — третьего с головы поезда. Вскоре я почувствовал какой-то запах, похожий на вонь горелой резины. Сидевшая передо мной женщина приложила ко рту полотенце и вышла на платформу. Я в это время стоял, и сел на ее место.

Я сел и сразу почувствовал себя плохо. Однако в предыдущий вечер я слишком много выпил саке со своим родственником с Хоккайдо и теперь подумал, что это у меня с похмелья. К горлу подступала тошнота, я боялся, что меня сейчас вырвет. Но это было бы неприлично на глазах у всех людей, и я опасался, что меня увидит кто-нибудь из знакомых.

Поэтому я вышел из поезда и побежал. В голове было только то, что нужно успеть выбежать наружу, прежде чем меня вырвет. Пробежал билетный контроль, но на середине лестницы ноги почему-то стали ватными, и самочувствие резко ухудшилось. Я уже не мог дальше бежать. Но раз уж добрался сюда, то взял себя в руки и выскочил наружу.

На улице у забора меня сразу вырвало, но после этого колени у меня подкосились, и я больше не мог стоять. Попробовал подняться, только ноги не держали, и я повалился набок. После этого меня еще несколько раз вырвало, но легче не стало.

У меня с собой был портфель, я подложил его под голову вместо подушки. Было страшно холодно, но я весь вспотел. Вновь стало тошнить. «Почему так холодно? Что за дурацкое происшествие?» — подумал я. Помню, что небо было затянуто облаками. Но погода ведь должна быть хорошая. Может, холодно, потому что вот-вот пойдет дождь? Я до сих пор ни разу не болел, поэтому никак не мог понять, отчего так резко ухудшилось самочувствие.

Вокруг вас были другие упавшие люди?

Я этого не знаю, потому что заснул. Кто-то меня спросил: у вас все в порядке? Дайте немного поспать, — ответил я. Это нельзя, сказали мне и затолкали меня в машину. В обычную, которую эти люди остановили на дороге и сажали туда упавших людей. Некоторых сажали даже в грузовик. Я попросил, чтобы мне дали немного отдохнуть, но мне сказали, что это нельзя и я должен сесть в машину. Я весь дрожал от холода и был покрыт потом.

После того как меня усадили в машину, водитель спросил, куда ехать. В Цукидзи, ответил я, все еще намереваясь попасть на работу. В машине были и другие люди, но я об этом и не подозревал, а думал только о себе. В голове только и было: надо немедленно ехать в фирму.

Когда я сказал, что плохо себя чувствую, водитель попросил немного подождать, достал из багажника полотенце и передал мне. Я сразу приложил его ко рту, чтобы не запачкать машину. Но пот по-прежнему лил ручьем. В машину село три человека. Помимо меня — еще один мужчина и одна женщина. Женщина сидела на переднем сиденье, а мы, двое мужчин, сзади.

Всего я не помню, но у станции Хаттёбори мы остановились, и меня перевели в машину «скорой помощи». Выйдя из машины, я попросил, чтобы подождали, пока меня снова не вырвет. Затем меня несколько раз вырвало. Хотя харкать уже было нечем, меня продолжало тошнить. По-моему, меня и кровью рвало. Мне было очень плохо, и я буквально повалился на зеленое сиденье «скорой помощи».

Тем не менее сознания я не терял. Врачи «скорой помощи» несколько раз спрашивали у меня имя, адрес и номер телефона — видимо, чтобы убедиться, что я в сознании. А я в то время думал: почему они заставляют меня говорить одно и то же, хотя я плохо себя чувствую?

Мне было настолько плохо, что ничего не помню. Что творилось вокруг? Других людей я не видел, был поглощен только собой. Выдыхать я мог, но не мог вдыхать, как будто что-то мешало. Воздух не попадал внутрь, поэтому было тяжело, и все время лил пот.

Привезли меня в больницу «Кёбаси», где я оказался зариновым пациентом № 1. На меня сразу надели кислородную маску и поставили три капельницы. Весь день до вечера меня продолжало тошнить, даже под капельницами.

Ночью никак не мог уснуть, поэтому был вынужден читать. Всю ночь читал детектив.

Вы всю ночь читали? А глаза при этом не болели?

Нет, не болели. Зрение у меня плохое, и обычно мелкие иероглифы мне трудно читать. Но в тот момент — сам не знаю, почему — все хорошо было видно. При этом почти всегда я немного почитаю, и сразу тянет ко сну, а в ту ночь, сколько бы ни читал, заснуть так и не смог.

В больнице я провел четыре ночи, много спал. Голова не болела, слегка побаливало горло. Однако глаза превратились в точки и не вернулись в прежнее состояние.

После инцидента определенно пропала концентрация. Часто пытаюсь что-нибудь начать делать, и сразу теряю интерес, а раньше я умел хорошо сосредоточиваться. В последнее время внимание значительно ослабло. Одно и то же место в книге прочитываю несколько раз, а в голове не укладывается. Резко усилилась забывчивость. Если что-то сразу не запишу, то порой забываю. Но я думаю, что это может быть и возраст. В гольфе стал быстро уставать. Приятели на фирме насмехаются: постарел же ты. Раньше я любил спорт и гордился своей выносливостью. В последнее время быстро утомляюсь. Определенно, это все — зарин. С возрастом такое происходит естественно, а сейчас сам не понимаю причины.