В поезде линии Хибия, следовавшем с Кита-Сэндзю до Нака-Мэгуро, распыляла зарин команда Ясуо Хаяси и Сигэо Сугимото.

Хаяси родился в Токио в 1957 году. На момент инцидента ему было 37 лет. За исключением Икуо Хаяси (не родственника), он был самым пожилым в структуре Министерства науки и техники и играл роль вице-лидера под патронажем Хидэо Мураи. Ясуо Хаяси — тоже «естественник», но в отличие от чистой научной элиты в лице Икуо Хаяси, Тойоды и Хиросэ он испытал в своей жизни горечь и поражение. Его отец работал на бывшей государственной железной дороге, но вот уже двадцать лет как умер. Жизнь Хаяси легкой не назовешь. Он был младшим из трех братьев, и мать баловала его больше других.

Окончив токийскую вечернюю школу, он поступил в институт Когакуин, где изучал искусственный интеллект. После выпуска на постоянную работу не устроился, а лишь продолжал путешествие по разным странам мира, меняя фирмы и подработки. В Индии увлекся религией. Вскоре после начала занятий йогой повстречался с «Аум Синрикё». Поверив Сёко Асахаре, вступил в секту. В 1988 году ушел из дому. Высоко ценимый Киёми Хаякавой, он занимал третье место в Министерстве науки и техники.

Помимо того, что он был одним из немногих боевиков секты, в нем проглядывали и гуманные черты: «студент-горемыка», «сын, любящий мать»; молодые верующие секты называли его «страшим братом».

Когда рано утром 20 марта в седьмом ангаре проводилась тренировка по протыканию пакетов с зарином, все получили по два, и лишь Хаяси взял три. Один наполовину заполненный пакет оставался лишним, и он взял его по собственной инициативе. Это устроил Хидэо Мураи (а может, и сам Асахара) — с целью выяснить, кто из пяти исполнителей возьмет себе лишний пакет. Не колеблясь, вызвался Хаяси, а Мураи едва заметно усмехнулся. Он так и думал. Видимо, на эту тему держали пари, мрачно предположил находившийся там же Хиросэ.

Асахара некогда подозревал в Хаяси «крота», и недоверие осталось зарубкой в его сердце. Из-за подобного прошлого Хаяси приходилось «пахать» вдвойне. И ударная «пахота» привела к тому, что в тот день среди пяти поездов, ставших сценами преступления, в его поезде оказалось больше всего погибших и пострадавших. Он продырявил все три пакета, причинив тем самым очень сильный ущерб пассажирам.

Ясуо Хаяси в машине Сугимото направлялся на станцию Уэно линии Хибия. По пути он хорошенько завернул три пакета с зарином в газету «Йомиури». Ему предстояло сесть в поезд, отправившийся с начальной станции Кита-Сэндзю в 7:43. Номер поезда — A720S. Хаяси сел на Уэно в третий вагон, положил на пол газетный сверток, а когда поезд подъезжал к Акихабаре, многократно ткнул в пакеты остро отточенным кончиком зонта. Дырки образовались во всех пакетах. В его пакетах, по сравнению с другими, дырок оказалось больше всего. На Акихабаре Хаяси вышел и на встречавшей его машине Сугимото вернулся в квартиру на Сибуя. Задание было выполнено беспрепятственно. К половине девятого все было кончено.

Стоило поезду отъехать от Акихабары, испаряющийся газ начал распространяться по вагону, и к следующей станции Кодэмматё пассажиры третьего вагона почувствовали недомогание. Люди обратили внимание на сочащийся газетный сверток. Вокруг начали растекаться лужи. Многие предполагали, что причина в пакете. Один из пассажиров выкинул пакет на платформу Кодэмма.

Зарин из пакета в мгновение ока наполнил узкое пространство этой станции. Здесь погибли работник компании «Джей-ти»[76] Вала Эйдзи и еще три пассажира.

Тем временем A720S продолжал движение по расписанию, увозя с собой обильно разлитый по полу зарин. Нингётё, Каябатё, Хаттёбори… Умножая с каждой станцией список пострадавших, состав двигался вперед. Воистину «адский поезд». В то время ни проводник, ни машинист еще ничего не знали.

В 8:10 вскоре после станции Хаттёбори из третьего вагона раздался звонок сигнализации. Один из пассажиров не выдержал и нажал кнопку. Но, согласно правилам, в тоннеле останавливаться запрещено. Поезд доехал до ближайшей Цукидзи и там остановился. Открылись двери, и четыре-пять пассажиров просто выпали на платформу. Туда побежали работники станции. Представители метро наконец-то заметили внештатную ситуацию в вагоне. Поезд сняли с линии, сразу же вызвали «скорую помощь». В первом донесении в диспетчерскую метрополитена машинист сообщил, что из вагона идет белый дым, как после взрыва, много раненых. Как результат, первое время инцидент проходил в информационных сводках как «взрыв на станции Цукидзи».

Однако работники станции Цукидзи сразу распознали ядовитый газ. С криками «ядовитые газы» они призывали пассажиров спасаться как можно скорее. Центр при этом не торопился. Центральная диспетчерская метрополитена приняла решение о полной остановке линии Хибия лишь спустя двадцать минут, в 8:35. Тогда наконец-то поступило сообщение о немедленной эвакуации пассажиров, машинистов и персонала всех станций линии. Создалась жестокая беспредельная ситуация: на пяти зараженных зарином станциях скончалось 8 человек, еще 2475 получили травмы той или иной степени тяжести.

«Машина убийств» Ясуо Хаяси, выполнив задание, лег на дно. Он долгое время скрывался, оставаясь единственным не пойманным исполнителем преступного плана. В декабре 1996-го, спустя год и девять месяцев после зариновой атаки, наконец-то был арестован полицией на острове Исигаки. Говорит, что в бегах постоянно носил с собой буддистский алтарь — каялся за отнятые жизни людей[77].

Далее мы приводим свидетельства пассажиров «заринового поезда» A720S. Поезд этот отправился со станции Кита-Сэндзю в 7:43, и по расписанию в 8:05 прибыл на станцию Цукидзи. Как было сказано выше, в этот поезд сел Ясуо Хаяси. Он проткнул пакеты с зарином и сошел на станции Акихабара. Доехав до Цукидзи, поезд прекратил движение.

Так и хочется сказать журналистам:

Что вы делаете? Это же какая-то чушь.

Работает в швейной фирме. Должность — начальник бухгалтерии. Профессиональный счетовод. Непосредственного отношения к пошиву и продаже одежды не имеет, но поскольку все-таки работает в швейном бизнесе, сам одет очень изысканно. Манера речи энергичная, в ней угадываются нотки коренного токийца. Создается впечатление, что говорит о вещах откровенно, без утайки. В ходе разговора, чувствуется, воду не льет. По характеру не любит медлить и ходить вокруг да около.

У него семья из пяти человек, помимо жены — трое детей. К группе исполнителей преступления и в частном, и в общественном плане питает сильный нескрываемый гнев. В отношении полиции и средств массовой информации позволяет себе резкие язвительные высказывания. Слегка вспыльчив, но производит впечатление честного и искреннего человека.

Мы выслушали его рассказ в один февральский полдень. За окном кафе гостиницы на Аояма сыпал снег.

«Кто бы мог подумать, что в такой сверхбезопасной стране, как Япония, может произойти такое? Но оно произошло», — как бы смиряясь, говорит он и кивает.

Доехав до станции Каябатё линии Тодзай, я пересел на Хибия. На дорогу в один конец у меня уходит около часа. Вагон битком. Можете как-нибудь сами проехать, господин Мураками. Особенно ужасно — на линии Тодзай. Поднимешь руку и уже не опустишь. Из всех линий токийского метро эта, пожалуй, самая паршивая.

Обычно я сажусь в поезд, отправляющийся в 8:15. Но по понедельникам у нас планерки, поэтому выхожу раньше, чтобы поспеть на 7:55. К Каябатё подъехали около восьми. Там я сел на поезд до Нака-Мэгуро, отправляющийся в 8:02. Планерка начинается в четверть десятого, но я прихожу на работу с получасовым запасом. Загруженность линии Хибия почти всегда одинакова. Естественно, не сядешь. Говорят, зарин распылили в третьем вагоне? Я ехал в четвертом, причем в конце вагона, ближе к пятому. Я стоял, держась за поручни недалеко от дальней двери, и читал книгу. Название не вспомню, но что-то вроде исторического романа. Вдруг почувствовал запах, похожий на ацетон. Это действительно был запах ацетона. Я четко помню, как ощутил запах, когда мы проехали станцию Хаттёбори.

Почему это произошло? Потому что часть пассажиров из третьего вагона один за другим переходили в наш. Через дверь просочился воздух из соседнего вагона. Я еще подумал тогда: чем это пахнет? Бывает, молодые девушки делают в поезде маникюр. Вот я и подумал: кто-то снимает с ногтей лак, Запах походил на ацетон или этот лак. Причем неприятным его не назовешь.

Когда поезд остановился на Цукидзи, послышался крик о помощи. Очень громкий женский голос. Причем где-то поблизости. Метрах в четырех-пяти вперед, в сторону локомотива. Иными словами, где-то в третьем вагоне. Услышав крик, я подумал, что это банальная драка. Типа: чем они там с утра пораньше занимаются? Платформа была заполнена людьми, и фигуру кричащей не было видно.

Затем в вагоне сделали объявление: некоторым пассажирам стало плохо, из-за чего отправление поезда задерживается. Тем временем снаружи возникла суета, но я увлекся книгой, к тому же смог сесть. Спустя какое-то время раздалось новое объявление: ввиду происшествия поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны. И никаких подробностей.

Выхожу из вагона — впереди толпится народ. Опять донесся запах, похожий на ацетон. Со стороны того столпотворения. Опять сделали объявление: вспышка ядовитого газа, немедленно покиньте помещение станции.

Из-за скопления людей впереди основная масса пассажиров потянулась сплошным потоком на выход в другую сторону платформы, по направлению к Каябатё. Опять запахло ацетоном. Но человеческий нос, постепенно привыкая, перестает чувствовать запахи. Пассажиры, пройдя по платформе, выходили через задний турникет. Напоследок еще приостанавливались в надежде, что движение возобновится. Мое настроение мало чем отличалось от настроения остальных. Думал: метро встало, что же теперь делать? В комнате отдыха персонала и билетных кассах сидело несколько человек, которым стало плохо. Человека три-четыре, что-то вроде того. Когда я проходил через турникет, человек в очках, по виду — служащий, кричал: «Ой, мне плохо. Что же делается? Дайте куда-нибудь прилечь».

Я лишь подумал про себя: «Ишь чего захотел». Есть ведь такие, которые чуть что — начинают преувеличивать. Вот я и подумал: один из них.

Непонятно, будет поезд или нет. И я пошел к монитору, на котором видна вся платформа. Делать было нечего, а поблизости оказался такой монитор. Смотрю — а там лежат три человека. Мужчины или женщины, непонятно. Один прислонился к стене. Но рядом — ни одного работника станции. И никого, кроме тех троих. Странная картина. Мне показалось, что те люди в опасности.

Но никакой напряженности не было. Нет, нисколько. Ну сказали, что ядовитый газ, а умирают от него или нет, никто пояснить не соизволил. Пока я размышлял, как добраться на работу, раздались сирены полицейских машин или «скорой помощи».

Поняв, что могу выйти лишь на Гиндзу, я двинулся к выходу. Прошел до перекрестка Цукидзи в сторону рыбного рынка. Если пойти оттуда направо, будет театр Кабуки. Но стоило мне пройти прямо в начало станции Цукидзи, как показались расстеленные перед выходом водозащитные полиэтиленовые подстилки голубого цвета, на которых сидело много людей. Трое-четверо лежали.

Вот это да! Что там случилось? Что произошло? Был там один станционный работник лет сорока, но он как-то жалко шмыгал носом. Видимо, повредил слизистую оболочку. Но тогда я еще не знал, что к чему, и лишь подумал: эй, господин железнодорожник, мог бы подтереть свой сопливый нос.

Но уже вскоре абсолютно то же самое началось со мной. В тот же день после совещания о наличном обороте я пошел съесть на обед «рамэн». После «рамэна» в холодную погоду бывает из носа течет, но не ручьями же. Да так сильно, что не успеваешь поднести салфетку.

Хотя когда я шел мимо лежавших на подстилке людей, чувствовал себя вполне прилично. Только подумал: жалко их, не повезло. Что я тогда знал? Случилось какое-то происшествие, протекло немного химического раствора, и вот окружающим и стало немного хуже.

На работу пришел в 9:15. Едва-едва успев на планерку. Уже потом мне сказали, что на планерке я тараторил без умолку. Хотя мне самому казалось, что говорю как обычно. И еще у меня ярко сверкали глаза. Все невольно подумали: чего это он с утра такой напряженный? Такое я производил впечатление. Не был похож на себя. Но сам я ничего подобного за собой не замечал.

Был эффект сужения зрачков. Придя на работу, первым делом обратил внимание на темноту в помещении. Хотя неудобств при этом не ощущал. Писать мне по работе почти не приходится. Разве что ставить печати. Как назло, в тот день не нашлось никакого документа для ознакомления. Поэтому я не сразу обратил внимание.

Однако подчиненные рассказали мне про зарин и посоветовали скорее обратиться в больницу. Я чувствовал себя вполне сносно, но решил на всякий случай в больницу сходить. Было это в половине четвертого. Там мне проверили зрачки, сказали, что ничего страшного, но порекомендовали ночь провести в палате. Не дай бог, что случится. Так же — «на всякий случай» — воткнули капельницу.

Однако в семь или восемь вечера я попробовал было встать и не смог. Не опираясь ни на что, встать не могу. Ноги подкашиваются, вот-вот упаду… На следующее утро состояние ухудшилось, аппетит пропал, подташнивает. Могу лишь чай потягивать. Ничего не съел ни утром, ни в обед. Вдобавок ко всему речь стала нечленораздельной.

Думаю, как побочный эффект от нейтрализующего средства начала отказывать память. Было это на второй день. Пришла жена в больницу, поговорили. Я ей говорю: нужно тебе кое-что передать, — и открываю сумку. Пока открывал, забыл, что собирался передать. Стало страшно. Жена тоже забеспокоилась.

И еще — хочется в туалет по малому, идешь, но ничего не получается. Обычно там все накапливается, и стоит лишь слегка напрячься. А тут пока пыжишься, что-то выходит, а перестаешь — прекращается. Для меня это стало шоком. Начиная со второго дня, состояние постепенно ухудшалось. Хотя сначала ничего вроде не предвещало… Начал тревожиться, вдруг больше не поправлюсь. Но поправился уже на третий день.

С тех пор стал быстрее уставать. Раньше не было такого, чтобы я спал в электричках, а сейчас так и засыпаю за чтением. Хотя трудно сказать, виной тому зарин или нет. Просто несколько лет назад мне делали операцию по удалению желчного пузыря, а зарин, как я слышал, влияет на печень. И это не может не беспокоить.

Мышление «аумовцев» и наше, простых людей, отличается в корне. Мы считаем, что они совершают ошибку. Но на их взгляд, мы ошибаемся еще сильнее. Вот они и замышляют «кару всевышнего». Если дойти до крайности, считаю ошибкой ставить их на уровень нормальных людей. Они уже уклонились от этого уровня, поэтому предоставлять им такое право необходимости нет. Потому что они действуют, отстаивая свое иное право. Судить их необходимости нет. Это лишь бессмысленная трата времени.

Вы серьезно считаете, что нет смысла?

Да. Смысла нет. То, что они делают, — факт. Конечно, у нас правовое государство. Поэтому судить необходимо. Просто хотелось бы побыстрее добиться решения и проделать все конкретно и немедля. Вплоть до того, чтобы родственники жертв расстреляли Асахару из водных пистолетов с зарином. Это, конечно, крайность…

Смотришь телевизионные новости, и разбирает злость. Так и хочется сказать журналистам про их новости об «Аум Синрикё»: что вы делаете? Это же какая-то чушь! Вместо того чтобы всерьез задуматься о пострадавших. Те два дня в больнице я действительно переживал, что больше никогда не поправлюсь.

Неужели какие-то больные на голову

пролили химические удобрения?

Трудится в швейной фирме. Я не особо в курсе этой сферы бизнеса, но знал, что магазин их фирмы (с кафе и террасой) располагался недалеко от моего офиса на Аояма. Если покопаться в памяти, можно вспомнить, что в другом магазине как-то раз купил галстук, который нравится мне до сих пор. После интервью купил на распродаже красно-коричневые брюки китайского фасона. Если уж покупаю я, значит, там продают одежду не совсем ультрарадикального дизайна. Вообще, у них магазин — в стиле «умеренный традиционный».

Работающие в таких фирмах люди все на удивление кажутся моложе своих лет. Г-ну Итиба за сорок, но лицо по-прежнему юношеское. Мужчиной средних лет он не выглядит никак. Пожалуй, с такой работой не справишься, не будь душа — как и внешний вид — молодой. Речь мягкая и спокойная. На лице непременно приятная улыбка (конечно, не всегда, но в целом складывается такое впечатление).

Однако его манеру держать себя мягкой не назовешь. Стоило раздаться на станции Цукидзи объявлению, как он сразу вспомнил об инциденте в Мацумото. В этом смысле инстинкт у него острый. Например, он быстро сообразил, что и в каком порядке делать, когда спас на станции Сибуя коллегу, отвезя его в больницу, когда тому стало плохо. В ситуации, подобной нынешней, принять быстрое и правильное решение не так-то и просто.

«Какой смысл тратить время на россказни легко пострадавшего вроде меня? Ведь есть больные куда тяжелее. У меня по сравнению с ними совсем ничего», — пытался отнекиваться он, но мы убедили его, что проблема не только в тяжести, и он согласился.

Родом я из города Кумагая префектуры Сайтама[78]. После школы поступил на работу в одну из швейных фирм, откуда спустя какое-то время перешел в нынешнюю. Тогда это называлось «надомный производитель». Частный магазин с примерно десятью работниками. По сравнению с теми временами, дело стало крупней во много раз.

Чтобы начать такое дело, помощники особо не нужны. Создать фирму — проще простого. Нередко такие фирмы быстро растут и превращаются в крупные компании. Вся способность дизайнерского или менеджерского планирования зависит от умения самого хозяина. В свою очередь, ослабнет эта способность — и дела сразу пойдут под уклон, Это в производстве точных механизмов накапливается технологическая мощь, и если не допускать грубых ошибок быстро никто еще не разорялся. Однако в нашем деле накапливать силу планирования и воображения невозможно и в этом смысле предприятие достаточно рискованное. Немало даже крупных фирм прекратили из-за этого свое существование.

Я проработал в этой фирме тринадцать лет, но и она не стояла на месте. Сейчас в ней, с учетом наших собственных магазинов, работает 350 человек. Только в головном офис трудится около сотни… Наше подразделение отвечает за планирование менеджмента, создание товара, производство. Фирма находится на Хироо.

Дом — в районе Эдогава, рядом со станцией Ниси-Касай. Десять лет назад, через четыре года после свадьбы купил там квартиру. Сейчас двое детей. Старшая дочь учится в пятом классе начальной школы, младший сын — третьеклассник. Мне не нравится центр Токио. Все мои знакомые, начав самостоятельную жизнь, старались перебраться поближе к Йокогаме. Район линии Яманотэ мне тоже не по душе. Я ведь деревня (смеется). А здесь мне спокойней.

20 марта — пик продаж весенней одежды, приходится попотеть. После Дня весеннего равноденствия начинается настоящая весна. О том, чтобы взять отпуск и добавить его к выходным, у нас не думает никто. И каждый понедельник у нас совещание. Собираются руководители отделов для обмена информацией. Начало в 8:45. В общем, на 45 минут раньше обычного. Вот из-за него-то я и попал в происшествие. На Каябатё пересаживаюсь на линию Хибия и еду до Хироо. Когда сел в поезд, ничего странного не заметил. Сел я где-то в середине состава, примерно в шестой вагон. Все как обычно. Однако после станции Хаттёбори сделали объявление: в вагоне находится больной. На следующей станции Цукидзи поезд несколько задержится.

Думаю, уже остановившись на Цукидзи, сделали следующее объявление: поскольку стало плохо одному… нет, двоим… Будто у нас на глазах поплохело. Потом сразу: уже троим. Проводник в панике. Видимо, сначала он хотел лишь сделать объявление, но постепенно и он смутился и перестал что-либо понимать. Что это… такое? Он уже почти кричал.

Услышав это, мне стало страшно. Но окружающие не суетились. Случилось бы сейчас то же самое, и паники не миновать. Но тогда еще никто ничего не знал. Однако у меня мгновенно пронесся в голове инцидент с зарином в Мацумото. Нет, до зарина и я не додумался, но в связи с Мацумото распыление ядовитых веществ предположил. Промелькнула мысль: неужели какие-то больные на голову пролили химические удобрения? Нет, тогда еще об «Аум Синрикё» я не знал. Зарин связался с сектой уже позже.

Нас проводили через задний выход со станции. Впереди что-то произошло, и нам сказали выходить через задний. Все безропотно зашагали в сторону выхода Хаттёбори. Я из соображения безопасности вынул и приложил ко рту платок. Другие не сделали и этого. Чувство опасности присутствовало, видимо, лишь у одного меня.

Меня интересовало, что же там все-таки произошло. И пока на выходе рассасывалась толпа, я смотрел на монитор. Тот, что в самом конце платформы. Смотрю — а камера захватила тех, кому стало плохо. Точнее одного, так как был виден всего один человек. В довершение всего меня обругал станционный работник: «Вы почему еще здесь? Быстро поднимайтесь наверх!» — Прямо как зеваку какого-то.

Когда вышел на улицу, окружающие один за другим стали садиться на корточки. Некоторые лежали, кое-кому было плохо. А вокруг столько людей! Да, думаю, дело нешуточное. Смотрел я и приходил к выводу, что у всех у них пострадало зрение. Кто-то ослеп, кому-то просто темно… И я решил выяснить, что же все-таки произошло. Я не мог просто так взять и уйти с места происшествия. Поэтому поднялся на виадук через дорогу и смотрел на место происшествия сверху. Какое тут может быть совещание?

Быстро приехали машины «скорой помощи». Дорогу впереди оцепили. Большая машина неотложки натянула тент, начали одного за другим носить пострадавших на носилках. Тем временем число зевак увеличилось, и на мосту не осталось свободного места. Я не мог там больше оставаться и ушел.

Я собирался доехать от Гиндзы по линии Гиндза до Сибуя, оттуда добраться до Хироо на городском автобусе, следующем до Симбаси. Иногда приходится ездить таким путем, поэтому я хорошо знаю этот маршрут. Но, вероятно из-за того, что линия Хибия встала, автобусный терминал был наполнен народом сильнее обычного. Там я увидел, как один наш молодой работник сидит на корточках, прислонившись к забору. Ему 24-25. Девушка, также из нашей фирмы, пыталась ему помочь. Но она тогда еще не знала о происшествии на линии Хибия, и думала, что это из-за малокровия или чего-нибудь еще. Такое по утрам случается. «С тобой все в порядке, как ты?» — гладила она его по спине. Он тоже добирался с линии Тодзай с пересадкой на Хибия. Жил где-то в районе Ураясу.

Что с тобой? — спрашиваю я у него. В метро… — простонал он.

Я знал, что на Цукидзи многим стало плохо, и понял, что дело здесь не в малокровии. Нужно срочно везти его в больницу. И я немедля набрал в телефоне-автомате 119. Однако мне сказали, что сейчас все машины на выезде, и велели ждать. Действительно, они все спешили к Цукидзи и Касумигасэки.

Тогда я пошел в полицейский участок рядом со станцией. Надеясь, что нам помогут хоть там. Но в участок информация о происшествии еще не поступила. Я влетел и начал объяснять полицейскому, что в результате аварии в метро… Но тот лишь удивился, и не воспринял нас всерьез. С этим каши не сваришь, подумал я и сам поймал такси. Мы вместе с девушкой посадили парня на заднее сиденье, и я велел везти его в больницу Красного Креста на Хироо. Из крупных больниц она самая ближняя.

Состояние у него было тяжелым. Совершенно не мог встать. Тяжко, говорит с трудом, добиться от него чего-то было практически невозможно. Выходит, не проходи я мимо, он вряд ли получил бы надлежащую помощь. Тому, кто не знает ситуации, трудно понять, что произошло и насколько это опасно. К тому же девушке было бы очень непросто тащить его до стоянки такси в одиночку.

В больнице Красного Креста мы были первыми пострадавшими от зарина. Врачи вели себя так, будто говорили: «даешь первого пациента», «к нам тоже пришел». За себя я тогда не переживал. Лишь обратил внимание на то, что сопли потекли. Холодно, видимо, простудился. Других ощущений не возникало. Я передал парня врачу, затем позвонил ему домой и объяснил ситуацию родителям. Дозвонился не сразу, а пришли его родители в больницу только к двум. К тому времени больница была полна пострадавшими от зарина. Некоторые лежали даже в коридоре, у всех стояли капельницы.

Поскольку я был там с самого утра, то успел найти общий язык с медсестрами. Те предложили мне тоже сдать анализы, раз уж пришел. Я согласился. Особо ни о чем не переживая. Тогда еще ничего не было, а ночью внезапно стало плохо. Как тут не забеспокоишься? Провел полдня в больнице, и не сдал ни одного анализа… Когда сделал, начали сужаться зрачки. Но лишь слегка, при этом темноты в глазах не возникало. На всякий случай мне на час поставили капельницу.

Как вспомню, так становится жалко одного плотника, который весь в крови ворвался в больницу с отрубленным пальцем. Но там его никто не ждал. Врачи как бы говорили: «Какой там палец, нам бы с зарином справиться». — Но мне было больше жаль плотника, которому пришлось очень нелегко.

После капельницы я пошел на работу. По-прежнему из носа текло. В принципе, работе это не мешало. Затем, как обычно, вернулся домой. В конечном итоге вагон, в котором я ехал, оказался на приличном удалении от пролитого зарина, поэтому я отделался легко. Просто отвез тяжелого сослуживца в больницу и между делом сдал анализы. Так мое имя попало в газеты и в списки других пострадавших. Поэтому мой рассказ вряд ли вам пригодится…

А того молодого человека у нас уже нет. Он бросил работу примерно год назад. Думаю, не из-за зарина. Когда уходил, был уже совершенно здоров. Чем он сейчас занимается, я не знаю.

Действительно, жуткое происшествие. Как я говорил ранее, я почти не пострадал, поэтому мое впечатление о случившемся ничем не отличается от мнения обычных людей. Конечно, простить их нельзя. Но, более того, особенно… Позже из управления метро мне прислали карточку на несколько поездок в метро. Им там тоже пришлось несладко. В принципе, метро здесь не виновато.

С Ёсихиро Иноуэ я учился в одном классе.

Г-н Ямадзаки — тот молодой человек, которого нашел в бессознательном состоянии на станции Сибуя и отвез в больницу наш предыдущий рассказчик г-н Итиба. Их встреча состоялась благодаря удачному стечению обстоятельств. В ходе интервью выяснялось, что их пути пересекаются то там, то здесь.

Также, можно сказать случайно, его однокашником в киотосской школе Ракунан был один из руководителей «Аум Синрикё» Ёсихиро Иноуэ. Стоило увидеть по телевизору лицо, как он сразу узнал Иноуэ, с которым с самого начала не сошелся характерами. Слушая рассказ г-на Ямадзаки, я убедился, что это действительно похоже на правду. Г-н Ямадзаки любил сноуборд, баскетбол, любил мотануть куда-нибудь на машине (сейчас, правда, заметно остепенился). Скорее всего, у предпочитающего спорт на открытом воздухе молодого человека вряд ли нашлись бы точки соприкосновения с погруженным во мрак, замкнутым в неком поэтическом мире Ёсихиро Иноуэ. С первой встречи в школьном автобусе г-н Ямадзаки сразу понял: от этого толку мало и говорить с ним не о чем. Кто бы мог подумать, что первое негативное впечатление спустя десять лет обернется облаченным в конкретную форму страхом в метро далекого Токио. Жизненные пути порой неисповедимы.

Лет семь назад заболел сноубордом. И как бы ни был занят зимой, непременно выкраивал день в неделю для поездки с подругой на лыжный курорт. С началом работы вокруг него происходило немало неприятных вещей, но спасало лишь понимание и близость подруги. Теперь он уже не ссорится с ней по пустякам, а также не гоняет почем зря на машине. Люди его возраста быстро взрослеют, набираясь собственного опыта. Говорит, что его интересует дальнейшая судьба Ёсихиро Иноуэ — в какую сторону тот изменится.

Сейчас живет в Син-Ураясу с родителями и младшей сестрой.

После окончания института возникли проблемы с трудоустройством: везде, куда бы я ни обращался, получал отказ. Мне с самого начала хотелось работать в сфере пошива одежды. Например, в «Уорлде» или «Торговом доме Санъё». Но я понимал, что устроиться трудно, и не ограничивался одной одеждой. От строительства вплоть до электроники — за исключением продуктов питания. Но ничего не выходило. Еще бы, прошел только год после крушения экономики «мыльного пузыря»… в общем, пришлось несладко.

С трудом устроился в швейную фирму «N», где проработал до марта этого года. Причина, по которой я ушел?.. Эта фирма объединяет в себе производство и магазины. Я работал в коммерческом отделе, но сам сбывать товар не ездил, а лишь имел деловые связи с работниками наших магазинов. То есть не был погружен в работу, преследуя некую цель. А хотелось работы, в которой более четко оценивался бы именно мой вклад.

Я поделился в октябре прошлого года этой мыслью с подругой, и оказалось, что она тоже, как ни странно, решила бросить свою работу по той же причине. Так мы на пару ушли из своих прежних фирм и начали работать в фирме ее отца. Типа: пойдем сюда — ну что, пошли? Фирма небольшая, всего 15 человек. Производитель мужских галстуков. Заключила лицензионный договор с итальянцами и держит в Токио три собственных магазина. Там я тоже работаю в коммерческом отделе. Интересно — аж жуть! В фирме таких размеров работается лучше всего. Торгуй себе на здоровье, добивайся результатов. Полностью семейный бизнес. Когда я поступил на работу, ее отец пригласил меня пообедать. И спросил меня, собираюсь ли я жениться на его дочери. Я считал, что едва начал работать — вот добьюсь успеха, тогда можно просить руку его дочери. Но ответил: конечно, хоть завтра. Ладно, сроки тут ни при чем, ответил он, — раз так, работай у нас.

В прежней фирме приходилось ездить с Син-Ураясу на линии Кэйё до Хаттёбори, оттуда по линии Хибия до Хироо. Выходя из дому в восемь, на работу приезжал к девяти. Сесть не сядешь, но давки в вагоне почти не бывает. Как правило, стоя читаю книгу. Есть немало книг, которые могут пригодиться по работе. Например, «Революция в мозгах». Домой возвращаюсь выжатым как лимон — уже не до книг. Поэтому всегда ношу с собой томик в портфеле. Вот и читаю в транспорте,

20 марта? Что же там было? Кажется, я тогда был очень занят… Подождите, сейчас принесу органайзер (уходит в комнату и возвращается с блокнотом). Да, вроде был очень занят. Мы открыли новый магазин, домой возвращался не раньше 11-12 ночи. А, вот еще что — как раз тогда я ходил на вождение.

У вас не было прав?

Да нет, у меня их отобрали. Пришлось ходить пересдавать. Три раза действие прав приостанавливали, кроме того, дважды на Хоккайдо ловили за превышение скорости. Стоит один раз лишиться прав, и приходится полностью проходить курс обучения. Экстерном сдать очень трудно. Ведь все нужно делать один в один — так, как учат там. То, как умеешь ездить ты, никого не интересует. Поставят раз крест за своевольное вождение, пиши пропало. Дурдом, но ничего не поделаешь. Пришлось смириться и посещать все занятия.

20 марта я вышел из дома на полчаса раньше обычного. По понедельникам у нас подсчет выручки за неделю, и к тому же еще планерка. Поэтому я старался приезжать к половине девятого. Из-за чего попал в эту неприятную историю с зарином. Не будь понедельник, этого бы со мной не произошло.

В то утро я был какой-то уставший. Так всегда бывает после выходных. Ничего специфического, просто какой-то я вялый, типа того. Хоть и было воскресенье, вечером мне пришлось выйти на работу. Ездил в магазин в универмаге на Матида. Собирался посовещаться с продавцами и поменять выкладку товара. А это возможно лишь после закрытия универмага. Конкуренция в универмагах ожесточенная. Хоть немного снижаются продажи — и тебя стегают по заднице: дескать, что — дела неважны? Знаешь такого-то? Так вот, он метит на твое место. В конце полугодия могут перевести на худшее место или вообще закрыть магазин. Пощады не жди. Вот нам и приходится…

Несмотря на то, что следующий день был выходной, у меня имелась работа. Предстояло съездить в универмаг на Гиндзе, где магазин открылся после ремонта. О выходных никто не вспоминает. Работа наша с первого взгляда кажется модной и интересной, но на самом деле все далеко не так. Заставляют работать до изнеможения. К тому же зарплату приличной не назовешь. Бывает, уговариваешь клиентов, облачившись в хорошо подогнанный костюм, но еще чаще идешь, скажем, летом на задний двор и пакуешь там, обливаясь потом, продукцию. Судя по органайзеру, в тот день я был очень сильно занят. Хотя я ничего не помню.

На линии Хибия я всегда сажусь в первый или второй вагон. Не успел пересесть на Хаттёбори, как раздалось объявление: в поезде находится больной. Одному из пассажиров стало плохо, поэтому поезд задержится на следующей станции Цукидзи. Надеемся на ваше понимание. У кого-то закружилась голова после долгой езды стоя, подумал я. Такое часто бывает. Поезд остановился на Цукидзи, распахнулись двери. И в этот момент четверо-пятеро пассажиров рухнули на платформу. Вывалились из открывшейся двери. Причем из следующего, третьего вагона. Получается, больные в третьем вагоне. Я стоял возле самой двери и вышел на платформу, чтобы выпустить выходящих, да так и увидел прямо перед собой эту сцену.

Подошел работник станции. С видом, понятное дело: у кого-то просто голова закружилась. Он попытался обнять и приподнять упавшего, но не тут-то было. И началась паника. Работник станции с микрофоном в руках кричал: больной! «Скорую»! «Скорую»! А потом: ядовитый газ!

Прямо так и сказал — «ядовитый газ»?

Да, так и сказал: какой-то странный запах… бегите… господа пассажиры, немедля спасайтесь… быстро покиньте станцию. Прибежали еще три работника станции и кинулись помогать пострадавшим. Пахло чем-то странным, и пассажиры что-то говорили. Наверное, что им плохо, или что-то в этом роде.

Я не убежал. Странно, почему? Вероятно, был в замешательстве. Сначала вышел на платформу, но затем вернулся в вагон. Захотелось сесть. Почему-то не воспринял это все всерьез. Кроме меня, сидело еще несколько человек — они тоже остались на своих местах. Никто ведь не объявлял, что поезд дальше не поедет. Но постепенно и они вышли из вагона. Я решил последовать за ними и вышел почти последним.

Атмосфера была спокойной, никто не торопился, не паниковал. Все шли не спеша. Настолько, что работник станции их подгонял: шагайте быстрее, скорее выходите на воздух. Видимого глазом ничего нет, никаких взрывов. При том, что работники станции были в состоянии паники, пассажиры оставались невозмутимы. Некоторые, колеблясь, подумывали остаться на станции.

А те, кто упал, лежали неподвижно, даже не пытаясь подняться. И больше походили на мертвецов, нежели на живых. Ноги в вагоне, остальное тело — на платформе. И несколько человек вытаскивали их наружу. Но даже при виде этого чувства опасности и страха не возникало. Почему — не знаю. Потом все начинают удивляться, почему. Почему я тогда ничего не боялся? Ведь как было на самом деле — не боялся, и все тут. Так же, как и все остальные.

Я пошел в другую от лежащих сторону — к храму Хонгандзи. И там внезапно почуял сладковатый запах, какими-то кокосами запахло, что ли. Во всяком случае, очень сладкий запах. И вот перед самой лестницей наверх этот запах ударил мне в нос. Поднимаясь по лестнице, я размышлял, что это такое, и тут постепенно стало трудно дышать. В любом случае, сначала нужно позвонить на работу — я уже опаздывал. Прямо у входа на станцию был круглосуточный магазин, телефоном-автоматом которого я и воспользовался. Но на работе еще никого не было, и я первым делом позвонил домой. Трубку взяла мать. Сказал ей: не знаю, почему, но на Цукидзи поезда остановились. На работу к половине девятого я уже не успеваю.

Говорю, а у самого дыхание спирает все сильнее и сильнее. Глотка и нос будто забиты. Вроде стараюсь дышать как обычно, но то ли кислорода мало, в общем, сколько ни дыши, легкие не работают. Странно. Вроде того: что это со мной? Такое бывало лишь после напряженных занятий спортом.

Лишь тогда я начал понимать, что произошло нечто серьезное. Неужели это имеет отношение к людям, лежавшим на платформе? Закончив разговор, пошел посмотреть то место, откуда поднялся сам. Дышать трудно, но хочется узнать, что случилось. Смотрю. А там как раз спускается в метро в противогазах отряд особого назначения сил самообороны или кто-то вроде. На носилках вынесли работников станции, почти бездыханных. Изо рта пена, глаза закатились, видны только белки. Один уже ни на что не реагировал. Другой, будто его парализовало, не мог идти прямо и постанывал. К тому времени дорогу перекрыли, и понаехали машины полиции и «скорой помощи».

Я прошелся до станции Юракутё, сел на поезд «Джей-ар», намереваясь на Сибуя пересесть на автобус, идущий до Хироо. Пока шел, становилось все хуже. А сев в поезд, понял, что больше не могу. Почему мне так тяжко? Оказалось, из-за впитавшегося в одежду запаха. Думаю, причиной был именно он. И все же необходимо добраться до Сибуя. Надеялся, что в районе автобусного терминала встречу кого-нибудь из нашей фирмы, поскольку многие ездят на работу на автобусе с Сибуя. Но свались я там, мне уже никто не поможет. Лучше бы меня увезли на «скорой» с Цукидзи. Но тогда еще я считал, что ничего страшного нет. А когда понял, сил самому добраться до больницы не осталось. Оставалось лишь добираться до терминала — хоть ползком.

Вышел на Сибуя, кое-как перебрался через дорогу, потратив, видимо, последние силы. Остановка автобуса до Симбаси. Я сел на асфальт, оперся о перила, вытянул ноги и завалился на бок. Кто еще с утра может так, кроме пьяниц?

Проходящие сторонились меня, обходили мимо. Видели, как я падал, но посчитали меня нетрезвым. На Сибуя это нередко, когда человек гуляет всю ночь.

Наконец-то меня заметила проходившая мимо коллега с работы. Окликнула, но я ответить не могу. Дыхание сперло, голоса нет. Язык не шевелится, будто отнялся, как у налакавшегося мужика. В горле сухо. Мозг шевелится, а слова не выходят. И все, что мне хотелось сказать, она так и не услышала. Мне уже не до объяснений, спас бы кто и на том спасибо, но ровным счетом никто меня не понимает. Тело охватил такой озноб, что еле сдерживался, чтобы не трястись. Но, к счастью, подошел старший коллега[79]. Он, оказывается, случайно ехал в одном поезде со мной и сразу сообразил, что произошло.

Для меня это было везением. Если б не он, никто бы не догадался о важности ситуации. Коллега сразу пошел вызывать неотложку, но машины все оказались на выезде. Пришлось ловить такси. Еще два наших сотрудника помогли ему посадить меня в машину. Все вместе мы поехали в больницу Красного Креста на Хироо. Однако и в машине они обсуждали тот сладковатый запах. Видимо, так сильно газ впитался в одежду.

Первый симптом — тяжко дышать, потом — тело словно оцепенело, трудно открывать глаза. Такое состояние, будто силы покинули весь организм, и хочется прямо там уснуть. Думал, что умру. Тело неподвижно, силы оставили. Но страшно не было. Дышать трудно, но не больно. Просто лежишь и размышляешь: вот, сейчас умру, что же делать? Подумал: пожалуй, так умирают от старческой слабости. Если умирать, то лишь в последний раз взглянув на лицо подруги. В памяти всплывает именно ее лицо, а не лица родителей. Хочу увидеть ее. Жаль, что не могу ей об этом сказать.

Как много прошло времени, пока вас на остановке не заметил коллега?

Я этого не помню. Меня разозлило — как люди, глядя на меня, делают вид, что не видят и проходят мимо. Идиоты! Неужели все такие бессердечные? Хоть бы кто обратился к пострадавшему! Все лишь избегают по принципу: это не мое собачье дело. Был бы на их месте я, непременно окликнул лежащего. Вижу, в электричке человеку становится плохо, спрашиваю, все ли в порядке, не хотите ли присесть. Но в тот момент я болезненно ощутил: нельзя по себе мерить остальных. Каждый поступает по-своему.

Два дня я провел в больнице. Настаивали, чтобы я остался дольше, но я там себя ощущал как подопытная мышь, и решил уйти из больницы. Врач говорил, останься я подольше, и на моем прецеденте разработали бы способ лечения всех последующих пациентов с таким диагнозом. Домой я вернулся на электричке. По-прежнему беспокоило дыхание. Но я хотел домой. Поесть чего-нибудь вкусненького, провести спокойно время. На удивление, аппетит меня не покидал. И только долго оставались под запретом табак и алкоголь.

Вялость сохранялась еще около месяца. После происшествия мне дали недельный отпуск, после чего я опять стал ходить на работу. Слабость не проходила. Как и тяжесть дыхания. Сосредоточиться на работе я не мог. Отдел у нас коммерческий, приходится много разговаривать. Причем, чтобы сил хватило на целую фразу, приходится дышать полной грудью. По лестницам подниматься не мог вообще. Приходилось отдыхать в нескольких местах. Какая тут может быть коммерция?

По идее, нужно было передыхать, работая по мере сил, но фирма вряд ли позволила бы такое. С девяти до пяти, причем с переработками. Мне невмоготу, а остальным, наоборот, интересно. Скажем так, странно-интересно. Иду к клиентам, а они все: вы, Ямадзаки, говорят, пострадали от зарина? Все хорошо об этом знали. Когда шел говорить о чем-то неприятном, начинал с фразы: Да нет, дело в том… — и почесывал с досадой в затылке. Иногда помогало. К тому же я мог говорить такое, потому что остался жив. Но сам старался глубоко не задумываться. Но горше всего было то, что окружающим было не дано меня понять. Нет, прежнюю фирму я оставил не из-за зарина, тому была другая причина.

До сих пор не выношу резких нагрузок. Раньше мог пару часов без остановки гонять на сноуборде, сейчас — максимум полтора, а то и меньше. Тяжелее всего приходится с баскетболом. Я по-прежнему играю в команде, но теперь это удается с трудом.

Выписавшись из больницы, я запасся кислородным баллоном, и пользовался им во время удушья. Часто бейсболисты используют такие баллоны, знаете, да? Размером с баллон дихлофоса, с насадкой. Подруга купила несколько штук в магазине «Лофт». Пригодились. Благодаря им заметно полегчало. Ставлю рядом с кроватью, становится тяжко — дышу, иду на работу — один баллон кладу в портфель. И так продолжалось около двух месяцев.

Единственное, что было хорошее от встречи с зарином, — мы с подругой смогли по-настоящему понять друг друга. До тех пор нередко ругались, не пытаясь разобраться в настроении партнера. Я часто задумывался, как она ко мне относится. Поэтому очень удивился, когда она влетела в палату чуть не плача. Говорит, боялась, что я умру, и была готова разрыдаться. Когда она пришла, рядом со мной сидел мой начальник. Так вот у него на глазах взяла мою руку и не отпускала. Приходила в больницу и сидела со мной каждый день. Когда я выписывался и ехал домой, тоже была рядом. До тех пор в фирме о нашей связи не знали. На людях мы делали вид, что незнакомы. А тут прямо перед начальником сжала мою руку и не отпускает (смеется). Так нас раскусили. Хотя говорят, что слегка догадывались.

В киотской старшей школе Ракунан я учился вместе с Ёсихиро Иноуэ. В один класс мы не попадали[80], но школа была общая — известный трамплин для поступления в вузы. Добирались мы на одном автобусе. От станции Оомия линии Ханкю и до школы. Нередко приятелями становятся те, кто ездит на одном автобусе даже из разных классов. Иноуэ был в параллельном, но один мой приятель дружил с парнем из класса Иноуэ, и мы часто ездили все вместе. При этом ни разу не поговорив по-приятельски.

Вы так хорошо помните?

Да, помню действительно хорошо. Первое впечатление — ужасно мрачный тип. Какой-то мудреный, грубиян, что ли… Мне он сразу не понравился, и я с ним не разговаривал. Стоит человеку услышать пару реплик в разговоре, и он понимает, подходит ему собеседник или нет. Мне не подошел. Никак. Слыша, как он отвечает своему товарищу, как разговаривает, я, даже не общаясь с ним напрямую, понял, что с этого парня толку мало. В предпоследнем классе я перешел в токийскую школу, но слышал потом от других одноклассников, что он садился посреди класса в позу «дзадзэн» и подолгу медитировал. Сам я этого, правда, не видел.

Друзей у меня было немало. Мы увлекались мотоциклами, и все вместе куда-нибудь гоняли. Мне нравилось проводить время на улице. А Иноуэ был совсем другим.

Когда после инцидента вокруг «Аум Синрикё» пресса устроила шумиху и членов секты начали показывать по телевизору, я узнал, что в руководстве секты есть человек по фамилии Иноуэ. Увидев лицо, я понял, что где-то его уже встречал. Было это спустя две недели после инцидента. Сразу позвонил однокашникам по школе Ракунан. У меня до сих пор много друзей из их числа. Спрашиваю: неужели это тот самый Иноуэ? А мне в ответ: да, именно он. Поэтому я знал об этом до того, как опубликовали подробности.

Разозлился. Очень разозлился. Хотя это чувство не имело ничего общего с дискомфортом школьной поры. Там меня просто от него воротило. Хоть я перешел в другую школу и не считаюсь выпускником Ракунан, но горжусь, что учился там. Думал, что выпускники этой школы не способны ни на что дурное. Поэтому произошедшее стало для меня шоком. Я очень расстроился.

Иноуэ, в свою очередь, в последнее время занимает позицию, противопоставляя себя Тидзуо Мацумото. Я наблюдаю за этим с интересом, и неотрывно слежу за всеми новостями про него. Ну-ка, покажи, на что ты способен! Насколько искренние твои намерения, Иноуэ!

Мужчина шел по платформе и кричал:

Зарин! Это зарин!

Г-н Макита занимается производством видеоматериалов. Со студенческой поры играл в группе — может быть, поэтому с самого начала хотел работать с музыкой, но постепенно все свелось к видео. С 1988 по 1994 год держал собственную фирму и работал отдельно, но конъюнктура ухудшилась, и сейчас он работает в фирме покрупнее. Отвечает за отдел видеоматериалов для игрового ПО.

Интервью для этой книги я решил брать у каждого человека по одному разу, без дополнительных встреч и расспросов, но было и несколько исключений. Одним из них стал г-н Макита. Дело в том, что испортился магнитофон, и мы не смогли снять с ленты первое интервью. Но помимо этого после первого интервью у меня однозначно осталось чувство легкого сожаления, что я не расспросил этого человека подробней. А поломка магнитофона — нечто вроде символичного послания. Таким образом, г-н Макита дважды дал нам продолжительное интервью.

Нельзя сказать, что он тяготится разговором, но он не из тех, кто говорит о себе самом по собственной инициативе. Задашь вопрос — непременно получишь ответ. Но в большинстве случаев ничего больше не услышишь. Я тоже по своей натуре не стремлюсь с жадностью наброситься на собеседника, выспросить, выудить из него информацию частного характера. Что касается конкретной ситуации с газовой атакой — еще куда ни шло, но есть и всякие запутанные семейные коллизии, и лицом к лицу спрашивать о них очень неловко. Но после мне стало казаться, что в некоторых случаях стесняться нельзя.

Немало из нашего разговора не попало на страницы книги по обстоятельствам г-на Макиты. Но даже при этом, хорошо, что мы встречались дважды.

Для поездок на работу я использую линию Хибия. Поезда жутко переполнены. Особенно на станции пересадки — Кита-Сэндзю: там идут ремонтные работы, и на платформе страшно тесно. Даже опасно. Удивляться смертным случаям здесь нечего. Подтолкни кого-нибудь слегка — и он запросто может упасть на рельсы.

Как бы вам объяснить, насколько все ужасно? Один раз я пытался втиснуться в вагон, и мой портфель поглотили волны человеческих тел. И с концами. Я держал портфель крепко, чтобы его не вырвали из руки, но если бы не отпустил, сломали бы мне руку. Портфель тут же пропал из виду. Я забеспокоился, пропадет, не найдется (смеется). Постепенно вагон опустел, и портфель опять вернулся ко мне.

Сейчас еще куда ни шло — в вагонах работают кондиционеры, а раньше утешением было лишь «тоннельное охлаждение», и летом приходилось тяжко. Не было ощущения, что вообще живешь.

На Акихабаре часть пассажиров выходила, и дышать становилось легче. На станции Кодэмматё уже можно было стоять, не касаясь соседа, а на Каябатё даже при случае сесть. После Гиндзы можно свободно читать журналы.

Семья — жена и ребенок. Дочери четыре года, мы поженились пять лет назад.

Снимаем квартиру. Мы жили там всей семьей, еще, когда я был ребенком, но пока я учился в институте, и родители, и младший брат один за другим умерли, и я остался в этой квартире один, а сейчас живу со своей семьей.

Жилой квартал, никаких неудобств, кроме одного — тесновато. Две комнаты по шесть татами[81] да в придачу кухня — четыре с половиной. Дому скоро будет тридцать лет. Квартплата, признаться, невелика, хотя раньше была намного меньше. После «мыльного пузыря» под предлогом косметического ремонта раз в два года квартплату повышали.

Изначально я хотел заниматься музыкой, в институте даже играл в группе, еще три года проиграл после института. Скромная группа, игравшая в основном техно. Мне и сейчас хотелось бы продолжать играть, но уж слишком тесная у нас квартира. Аппаратуру поставить — и то негде.

Окончив институт, первое время я работал обычным клерком. Но, видимо, не было у меня общительности. Работалось с трудом, работа мне не нравилась. Фирма имела отношение к компьютерам, а я по образованию гуманитарий. Правда, в старшей школе я учился программированию и в группе играл на клавишных, поэтому имел определенные знания и на работу устроился системным инженером. В ту пору компьютеры еще не были так распространены, и простые люди обращаться с ними не умели. Работы было очень много. Работал почти без выходных. Переработки, работа до ночи, выход по субботам и воскресеньям. Как контроль производства на заводе — сделать, что хочешь сам, не можешь. Оставаться там долго я не мог и через полтора года бросил.

После я какое-то время работал в аудио-видео-фирме, но она вскоре разорилась. Тогда я открыл собственную. В принципе, особого желания создавать свою фирму у меня не было, но из-за налогов пришлось предприятие зарегистрировать. Самое большее у меня работало три человека. Потом конъюнктура ухудшилась, и работы стало меньше. В последний год работал один.

20 марта был понедельник, верно? Дело в том, что по выходным я высыпаюсь. И время сдвигается. В том смысле, что в пятницу я засыпаю поздно ночью, и сплю до четырех-пяти часов дня субботы. Затем ложусь в воскресенье утром и сплю до вечера, потом просыпаюсь и работаю всю ночь. В последнее время такой работы стало значительно меньше, но даже при этом раза два в месяц бывает.

В течение недели сплю по пять часов, поэтому восполняю недосып в выходные. Почти до вечера. Работы много. Даже без переработок тружусь до полседьмого. Потом переработки. Если собрать в кучу все переработки и выход в выходные, перевалит сто часов в месяц. Самые рьяные доходили до трехсот. Сотрудники фирмы все молодые, работоспособные. Поэтому на выходных нужно хорошенько отдыхать.

В тот день я тоже, не спав ночью, пошел на работу. Даже если соберешься спать, все равно не уснешь. А тут как раз у меня был уговор с начальником, и я поехал на работу пораньше.

Пропустив на Кита-Сэндзю несколько поездов, в конечном итоге можно сесть. Уходит на это около пятнадцати минут. Но я сел в первый подошедший. В такой толпе даже сидящим несладко: сидишь и чуть ли не тыкаешься носом в ноги стоящих. В тот день поезд тоже был жутко переполнен. Еще бы, по понедельникам всегда вагоны полнее обычного.

Обычно я сажусь в заднюю дверь четвертого вагона. Время всегда одно и то же, лица людей по большей части знакомы. Но в тот день я садился в поезд в другое время. Вокруг сплошь незнакомые мне люди, поэтому помню, что впечатление несколько иное, чем всегда.

До Цукидзи присесть было невозможно. Редкое дело. Обычно на Каябатё я сажусь… И вот только я сел на Цукидзи, как раздалось объявление: одному пассажиру стало плохо, пока оказывается помощь, поезд стоит на платформе. Я ждал, продолжая сидеть. Вскоре стало плохо уже троим. Прошла всего одна или две минуты.

Я находился в четвертом вагоне, а на платформе около одного из передних вагонов образовалась человеческая изгородь. То был вагон, в котором обнаружили пакет с зарином. Заинтересовавшись, я высунул из дверей вагона голову, но так ничего и не понял.

С той стороны платформы шел мужчина средних лет и кричал: зарин! Это зарин!

То есть на этом этапе уже говорили о зарине?

Да. Он точно произносил это слово — зарин. Но воспринималось оно как пьяный бред.

Услышав это, несколько сидящих в вагоне человек поднялись. Хотя паники не наблюдалось. Никто не бежал, спасаясь. Затем вскоре сделали новое объявление: обнаружен ядовитый газ, в метро оставаться небезопасно, выходите на поверхность.

Пассажиры встали и вышли из вагона. Паники не было. Конечно, поторапливались, но, направляясь к выходу, шли обычным шагом. Ни давки, ничего подобного не наблюдалось. Некоторые зажимали рот платками, некоторые кашляли. Но и только.

Когда я вышел из поезда, ветер внутри станции дул в сторону головы поезда. То есть, зариновый ветер нас не коснулся. И слава богу. Все шли к выходу в конце поезда, с подветренной стороны. За это время в горле возникло странное ощущение: когда дантист вкалывает наркоз, и этот наркоз впитывается в горло. Если честно, было страшно. Охватывало чувство, что я прямо там отравлюсь газом и умру. Если это и вправду зарин, беды не миновать. Я знал это по сообщениям об инциденте в Мацумото, когда люди умирали, надышавшись газом.

Я миновал турникет, поднялся по лестнице и вышел на улицу. Там хотел закурить, а дым в глотку не лезет, и сильный кашель. Подумал: ну вот, надышался сам. Решил первым делом позвонить на работу. Сразу у входа на станцию находятся два телефона-автомата, но к ним выстроилась длинная очередь. Пришлось бы ждать минут 15 — 20. В офисе еще почти никого не было, и я сказал ответившей сотруднице, что попал в историю с террором, и поэтому немного опоздаю.

Повесил трубку, оглянулся, смотрю — очень много людей сидит на корточках. Несколько десятков. Среди них некоторые были без сознания — их выносили из подземелья на носилках. До звонка сидящих было лишь несколько человек, но за какие-то 15-20 минут, пока я ждал в очереди, народу прибавилось. Правда, до показанного по телевизору пейзажа — натурального поля кровавой битвы — было еще далеко.

Человек, похожий на следователя, опрашивал окружающих, не видел ли кто преступника, оставившего пакет. Затем начали подъезжать машины «скорой помощи».

Сначала вход в метро еще не перекрыли, и немало народу успело спуститься вниз. Я беспокоился по этому поводу, но вскоре пришел работник станции и перекрыл вход.

У меня было ощущение, что надышался газом. Естественно, переживал. Можно прямо так оттуда уйти или нет? А может, лучше будет обследоваться? А вдруг я поеду в объезд на другом поезде, и мне станет плохо?

Я долго размышлял, как быть, но в отличие от тех, кого выносили на носилках, я мог ходить сам, а раз так, то со мной все в порядке. Работник «скорой помощи» пригласил тех, кому плохо, садиться в машину, но я не сел. Думал, что это не про меня.

Дошел пешком до квартала Синтоми, там сел на линию Юракутё, и с пересадкой поехал на работу. Когда приехал, раздался звонок из общего отдела: интересовались, как я. А, выслушав мои объяснения, сказали, что это зарин, и лучше немедля обратиться в больницу для анализов.

Рядом с нами была некая больница, и я решил проделать все это там. Дело в том, что когда я добрался до Синтоми, вокруг было сумрачно. Я подумал, что это из-за ослепительного света — был яркий солнечный день. Но потом оказалось, что зарин виноват. Горло больше не сушило, и я мог спокойно курить. Но анализы все-таки лучше сдать.

Прихожу туда, а мне: мы анализы на зарин не делаем. Видимо, тамошний врач не смотрел по телевизору новости. Он совершенно не знал, что произошло. Времени было половина одиннадцатого. Разумеется, анализов на зарин он никогда не делал, и как с ним обходиться, понятия не имел. Проверял все подряд.

Около часа пришлось ждать результаты. Выяснилось — похоже на сельхозхимикаты. А значит, нужно побольше пить, чтобы вывести химикаты из организма. В остальном же — все в порядке. Ну, в порядке, так в порядке. Я пошел к окошку заплатить за прием, как тут вышла медсестра, видимо, узнавшая из телевизионных новостей о происшествии, и тихонько посоветовала: здесь от зарина не лечат, по телевизору говорят, лучше пойти в больницу Сэйрока. Там лечат специализированно, есть все необходимые лекарства, сделают нормальное обследование. Поэтому обратись-ка в полицию.

Я опять забеспокоился, пошел в ближайший полицейский участок и попросил выяснить, в какой больнице могут сделать анализы на зарин. Полицейский посчитал меня за тяжелобольного и сразу же вызвал неотложку. Приехала машина, меня повезли в больницу «N». Ехали мы минут двадцать.

Сообщили о тяжелом больном, поэтому там меня ждали целых три врача. Мне даже стало стыдно. Я сдал анализы, которые оказались весьма утешительными. Мне сказали: если сегодня не произойдет ничего плохого, то все в порядке. Капельницу не поставили, лекарств не дали.

Я сразу вернулся на работу. Сужение зрачков было незначительным. Сколько оно длилось, когда закончилось, даже не помню.

Потом полиция стала подозревать меня как преступника. На той же или следующей неделе приходили два следователя, и под предлогом сбора информации устроили мне проверку. Один посмотрел на меня, и спрашивает: у вас постоянно такая прическа? Когда расспросы подошли к концу, показали два фоторобота — пытались выяснить, не видел ли я кого. Одно из двух лиц было похоже на меня. Я ответил, что никого не видел, но почувствовал, что меня явно подозревают. По словам следователя, велика вероятность того, что преступник сам отравился, и ему оказывают помощь в больнице.

Затем через две-три недели в субботу, когда я вернулся домой, раздался звонок: «Господин Макита?» — «Да», — говорю, я.

Интересуются: вернулись? Мол, нужно составить протокол, зайдите в полицию. Тогда я понял, что за моим домом или даже за мной самим следят. Тогда еще не установили, что зариновая атака — работа «Аум Синрикё». Пришлось потрястись. Был же пример ложного обвинения во время инцидента в Мацумото.

По отношению к религиозной секте «Аум Синрикё» я испытываю даже не злость, а омерзение. Отвращение к людям, ослепленным религией. Особенно к тем из них, кто пытался раскинуть паутину структуры.

Дело в том, что я в студенческую пору за три года потерял одного за другим родителей и младшего брата. Отца часто клали в больницу, и когда он умер, никто, в общем, сильно не удивился. Что ни говори, а он совершенно не беспокоился о своем здоровье. Но с мамой все было иначе. Сказала, что ненадолго ляжет в больницу с сердечной астмой. Легла и через два дня умерла. Скоропостижно. Ее даже не оперировали. Никто не предполагал, что она умрет. Думали, простая астма.

Младший брат погиб в катастрофе. Когда это произошло, я уже ничему не удивлялся. Признаться, не находил себе места от одиночества. Еще бы — три года подряд терять ежегодно по близкому родственнику. Казалось, что еще через год — моя очередь.

В то время я просто спал. Спал по двенадцать часов. И чем дольше я спал, тем сон становился мельче. Я часто видел сны. Когда спишь крепко, становишься бодрым. Но с тех пор я стал спать долго.

Окружающим говорю, что я сирота. Нет, я не пытаюсь скрыть свое прошлое, просто такие разговоры затягиваются надолго, и после них все тяжелей и тяжелей на сердце.

И вот, когда мне было совсем невмоготу, меня пригласили в какую-то секту новой религии. Пришел какой-то вербовщик и говорит: когда сплошь преследуют невзгоды, пожалуй, лучше изменить свою судьбу, обрести веру… Мне было неприятно это слышать. Может быть, поэтому я питаю к религии некое отвращение.

Пусть несут ответственность.

Мы посетили дом г-на Ёсиаки 15 августа 1996-го, в годовщину окончания войны. Был очень жаркий полдень, в Токио зафиксировали температуру 38°. Город Васимия префектуры Сайтама находится на приличном расстоянии от центра Токио (это самое дальнее из всех мест, которые мы посещали для интервью), поэтому я решил приехать заранее и подождать на месте. Однако вопреки моему плану там не было ничего, даже отдаленно напоминающего кафе, и пока я бродил под палящим солнцем перед станцией, стараясь отыскать, где бы присесть, начали плавиться мозги. Это при том, что, по словам г-на Ёсиаки, со времен его переезда сюда здесь стало намного оживленнее.

Но это ладно. Воздух там был чистый. Солнечный свет — яркий. Облака отчетливые. Долго я размышлял, где раньше видел этот до боли знакомый пейзаж. Потом вспомнил: это же пейзаж Японии начала 60-х. Все — и прикосновения ветра к коже, и яркость летних лучей, и запах травы — все это очень походило на испытанное мною в детстве. Может, громко сказано, но у меня было такое ощущение, будто я перенесся во времени.

И я прекрасно понимаю г-на Ёсиаки, который говорит, что отсюда неудобно ездить на работу, а так — место замечательное. Стоит попасть в такое место хотя бы для того, чтобы понять, что наконец-то вырвался из метрополии. Но он также прав насчет неудобства поездок на работу.

Г-ну Ёсиаки — шестой десяток, но он говорит, что очень любит теннис. Выглядит очень бодрым и подтянутым. Энергичный, и всем своим видом, своей речью дает понять, что наслаждается жизнью на периферии. Супруга тоже принимала участие в разговоре, и у нас создалось о них впечатление: дружная светлая семья. Другие увлечения помимо тенниса — лыжи и компьютер.

Если бы не встреча с зарином, они продолжали бы мирную и беспроблемную семейную жизнь. Но вы сами поймете, прочитав эту главу, как страдал г-н Ёсиаки от тяжелых симптомов болезни, и как потом мучился от осложнений. Однако даже при этом он старался представить все в лучшем свете. Два часа, сидя напротив, я слушал его рассказ, и оптимизм в нем не убывал.

Поженившись в 1972 году, мы переехали сюда. До тех пор жили в Токио на Асакуса-баси. Оттуда же и родом. Раньше то место называлось Муко-Янагихара и было типичным жилым кварталом. Отец был плотником, плотничал в префектуре Ямагути, но перед Токийским землетрясением 1923 года перебрался в столицу. Вообще-то отец хотел научиться строить храмы и собирался податься в Киото. Собрав весь свой плотницкий инструмент, покинул Симоносэки, но по пути встретил направлявшегося в Токио коллегу, который уверил его, что за Токио — будущее. Отец переменил решение и поехал в Токио (смеется). Случайность.

Вскоре отец уже владел небольшой строительной фирмой и нанимал работников. Пошел в гору, получил подряд на строительство многоэтажного здания. Но пока я пытался поступить в институт, внезапно умер. Было мне тогда девятнадцать. Мать умерла давно, когда мне было всего два годика.

Отец умер, оставив начатое дело. Что делать мне? В первую очередь, нужно довести до ума начатую работу, и я принял дело отца. Пять лет я провел в строительном бизнесе. Благо, все прорабы оказались хорошими людьми, на них и легло основное бремя. Но все равно получалось плохо. Сначала шло нормально, но постепенно накопления фирмы растаяли. Работа есть, а денег в конечном итоге не остается. Я понял, что проблема в руководстве и решительно отошел от коммерции, занявшись приведением дел в порядок.

Итак, что мне дальше делать? Заново поступать в институт проблематично, поэтому первым делом пошел в школу английского языка. Затем в школу бухгалтеров, откуда меня рекомендовали в краткосрочный институт.

После я работал в конторе бухгалтера по налогообложению, в электротехнической компании, фирме, производящей «тетрапаки». В этой фирме познакомился с женой. Поженились. В нынешнюю фирму поступил в 33 года. «Японская упаковка», порекомендовал шурин — старший брат жены. Эта фирма образовалась в 1953 году и считалась предприятием молодым, там насчитывалось всего около тысячи работников. Сейчас, например, у нас трудится 3600 человек. Изначально фирма специализировалась на перевозке мотоциклов «хонда». Но постепенно начала перевозить и хранить другие грузы.

Почему выбрал именно это место? Собрались купить дом, в Токио все настолько дорого, что не подступиться, искали повсюду, пока не забрели сюда. Воздух здесь очень чистый. А тогда был еще чище. Высокое голубое небо — действительно очень красиво. Дали задаток и, недолго думая, мы приехали сюда. Точно, как покупка не отходя от кассы. Около ста двадцати квадратов. Цена вместе с домом — шесть миллионов иен. По тем временам относительно дешево, это было даже мне по карману. Заем на 15 лет, ежемесячные выплаты — всего 25 000 иен.

До тех пор я не знал, что такое долгая дорога на работу. Легкомысленно думал: полчаса, час, полтора — все одно. Родительский дом был совсем рядом со станцией «Джей-ар» Асакуса-баси, вот у меня и засело в подкорке, что поезда приходят чуть ли не сразу. Однако на новом месте они ходили примерно два раза в час. Меня это сразило наповал. Выходит, нужно рассчитывать время под электрички.

Когда мы переехали сюда, ездили за покупками за три километра, по ночам мешало спать кваканье лягушек. Особенно жабы голосистые. Вокруг сплошной тростник, зимой, когда со стороны Акадзё дует ветер, тростник завывает. После переезда из Токио это впечатляло. Однако в последнее время этих звуков не слышно. Видимо, из-за потепления или еще чего.

По утрам до Кита-Сэндзю почти всегда получается ехать сидя. На следующей после нашей станции Хисаёси много народу пересаживается на «Джей-ар». Появляется возможность сесть. Из дома выхожу в 6:10. Сажусь на поезд от станции Васимия в 6:28 и приезжаю на работу в 8:10. Получается, что в одну сторону уходит ровно два часа. Встаю в пять. Хотя просыпаюсь в половине пятого. В этом за 23 года никаких перемен. Жена встает вместе со мной и готовит завтрак. Я всегда завтракаю плотно.

Поездки на работу дают о себе знать. Печально осознавать, что ради поездки на работу необходимо вставать в такую рань. По воскресеньям сплю до семи. Для организма лишние два часа идут только на пользу. Поэтому постоянно думаю, как хорошо было бы спать на час дольше.

За день до инцидента, 19 марта, я с дочерьми на один день съездил на плоскогорье Такацуэ в префектуре Фукусима покататься на лыжах. Жена здоровьем похвастаться не может, к тому же однодневные поездки ее выматывают, поэтому она осталась дома. И мы поехали втроем. Детям бодрости не занимать — скользят по склонам, казалось, без устали. Я встал на лыжи после небольшого перерыва, и мышцы затекли. Просидел на верху трассы около сорока минут. Но все равно было приятно. Встали рано, поехали на электричке, в полдесятого уже начали кататься, прекрасно провели день.

На следующий день боль как рукой сняло. Накануне тело все болело, а наутро все было в норме. Встав в пять, я крепко позавтракал и вышел из дома. Как всегда, в 6:28 сел в поезд, но по ходу перед местечком Камбаяси опустился туман, и поезд прибыл на станцию с четырехминутным опозданием. Камбаяси — сразу за рекой Тонэ, ранней весной в марте-апреле туманы там — обычное явление. И поезд постоянно запаздывает.

На Кита-Сэндзю поезд прибыл на пять минут позже расписания. Из-за этого станция была переполнена. И действительно, людей было больше, чем обычно. А раз так, в метро я сел тоже позже обычного. Если я не ошибаюсь, от Кита-Сэндзю поезд отправлялся без четверти семь. Мой постоянный поезд стартует на десять минут раньше, поэтому дальше интересно получается: выходит из-за тумана и произошла моя встреча с зарином.

Я ехал в третьем вагоне. На том же, что и всегда, месте. Третьем от дальней третьей двери. Это мое резервированное место (смеется). Что-то показалось мне странным, когда поезд проехал Акихабару. В вагоне внезапно началось копошение. Только я об этом подумал, как в нос ударил запах. Сначала я решил, что кто-то пролил ацетон. Хотя нет — что-то покрепче ацетона. В отличие от растворителя для краски, этот запах оказался на удивление острым.

Дальше пассажиры начали кашлять. Кто-то крикнул: откройте окна, — и их одно за другим открыли настежь. Было еще достаточно холодно, многие в пальто, поэтому окна были закрыты, но вагон заполнил сильный запах, начало резать глаза, и все открыли окна в момент. Тот пакет был как раз посередине вагона. Стоявшие пассажиры начали смещаться назад, видимо, сторонясь этого пакета. Я сидел чуть дальше середины вагона, то есть со стороны ветра.

Когда поезд остановился на Кодэмматё и раскрыл двери, повыходило много народа. Но я продолжал сидеть. Окружающие меня люди тоже вставать не собирались. Раз смогли сесть, зачем вставать, куда-то идти? Правда, сидевшие вплотную к пакету все же встали и пересели в другой вагон.

Говорят, кто-то выкинул газетный сверток на платформу станции Кодэмматё, но до тех пор, пока основная масса не вышла, было так много людей, что я со своего места ничего не видел.

Выходит, тогда вы не думали пересесть в другой поезд?

Думал. В голове пронеслась мысль, что лучше встать и выйти. Пока я размышлял, с платформы в поезд хлынул поток ожидавших пассажиров. Одна женщина ринулась на свободное место, перешагнула через лужу и вдруг подпрыгнула. Потом заскользила и шлепнулась на пол. Упала лицом наверх. Затем, смущенно улыбаясь, поднялась и села на место. Полноватая такая женщина. Я, дурак, увлекся этой сценой. Про себя думал: вот же, упала. А когда опомнился, двери уже захлопнулись (смеется). Нужно было не разглядывать все это, а немедля выходить из вагона. Из-за этой женщины я не успел спастись вовремя.

А теперь… по-прежнему болели глаза, текло из носа, стоял запах, и мне было не по себе. Но даже при этом я продолжал сидеть. Размышляя позже, я понимал необычность ситуации, но тогда легкомысленно решил для себя, что до Цукидзи недалеко — можно и потерпеть. Или зарин уже начал свое действие, не давая правильно оценить ситуацию.

Я пристально смотрел на лужу, в которой виднелось нечто похожее на крышку от пластиковой бутылки. Когда я рассказал об этом следователю, он уверял, что там ничего такого не было. Но я видел округлый предмет. Может, это был оторванный кусок самого пакета? Как бы то ни было, этот предмет плавал на поверхности лужи. Сначала я еще подумал, что разбилась стеклянная банка.

Пожалуй, у меня в голове началось помутнение. Ведь я совершенно не помню, сколько станций мы после проехали. Тем временем стоявший недалеко от меня мужчина нажал на кнопку тревоги. Где мы ехали, я не знаю. Узнал лишь потом — станция Хаттёбори. Когда поезд прибыл на станцию, мужчина жал на кнопку, но поезд сразу же тронулся. Да, несмотря на сигнал тревоги, поезд отправился как ни в чем не бывало.

Вскоре тело начало слабеть. Особенно от поясницы и вниз. Вот те на! Пока то да се, силы меня покинули. Но поезд наконец-то прибыл на Цукидзи, я кое-как встал и вышел. Понял, что это уже становится опасным для организма. Выйдя из вагона, я, изо всех сил сжимая перед собой портфель, пошел в обратную сторону к выходу по направлению к станции Хаттёбори. По ходу мне стало плохо, я присел на скамейку посреди платформы. Но это я тоже помню неточно. Помню, что я должен был сесть на скамейку, а очнулся уже в больнице.

Услышав свое имя, я открыл глаза. Поднимаю веки и вижу лицо врача, потолок. Мне казалось, что я по-прежнему еду в электричке, и я думал, что это потолок вагона. Когда меня привезли в больницу, реакция на боль отсутствовала. Они не смогли снять одежду, и ее просто разрезали ножницами. Единственное, что двигалось, — это сердце. Если подумать, я находился на волоске от гибели.

В истории болезни записано, что меня привезли[82] в 9:27, подключили к кислородной маске, и через десять минут я ожил. Один из тех, кого привезли почти одновременно со мной, недавно умер. Это человек по имени Окада из Тибы. Он долго пролежал в коме, и скончался, не приходя в сознание. Земля ему пухом.

Г-жа Ёсиаки: Позвонили из полиции, и я мигом понеслась в больницу. Я знала о случившемся из телевизионных новостей, а тут еще позвонили с фирмы и сказали, что мужа на работе до сих пор нет. Испугалась: не может быть. И ждала дома, пытаясь заниматься чем-то по хозяйству. По телевизору в бегущей строке обнаружила фамилию Ёсиаки. Почти одновременно позвонили из полиции.

В больницу приехала в первом часу. От вида лежавшего на кровати почти голышом мужа, в которого были вставлены разные трубочки, я чуть не сошла с ума. А он лишь постанывал: холодно, холодно. Эти звуки лишь отдаленно напоминали речь. Он и после долгое время не мог говорить, и мы общались письменно. Правда, разобрать, что он пишет, тоже было весьма непросто. Он не мог толком вспомнить иероглифы.

Первую ночь я провела в комнате ожидания для родственников. После приезжала каждый день. Здесь также была семья Окада. Свидания разрешали трижды в день. Остальное время родственники проводили в комнате ожидания сбоку от стоянки. Там был телефон, и когда он звонил, каждый вздрагивал: неужели что-то случилось. И так целыми днями. Особенно первый день, помню, мы провели там с семьей Окада, не находя себе места. На шестой день разрешили принимать ванну, и после этого у меня слегка отлегло. Но, помогая медсестрам посадить мужа в ванну, я ужаснулась: мышц нет, сзади фигура — как у натурального старца. Но его такими откровениями смущать нельзя, и я ничего не сказала. Вообще-то он мускулистый, лишнего веса нет. Но по какой-то причине сошло и то, что было. Взглянув, как он изменился за эти шесть дней, я лишилась слов. Задница обвисла, он долго занимался теннисом, поэтому ноги были более мускулистые, чем у обычных людей. Смотрю — а от них почти ничего не осталось. Я была в ужасе.

Три дня из желудка торчали трубки. Язык перекрыл горло, в желудке возникли спазмы, и вместе с икотой выступал желудочный сок. Потому и вставили трубки. Неприятно при каждом движении. Потом узнал, что вначале каждые десять минут вызывали медсестер. Кое-как удалось меня откачать, миновать опасность. В тот момент мой показатель холинэстеразы был на уровне 59 единиц при 500 у нормального человека. Разница почти на порядок.

Когда вынули трубки, я наконец-то смог приподниматься. На четвертый день в районе висков и дальше к затылку началась головная боль, которая длится и по сей день. Сохраняется истощение организма. Конечно, сейчас мне намного лучше, но по-прежнему еще тяжело. Устают глаза. Они кажутся не круглыми, а треугольными. Самому мне свое лицо кажется странным. Глаза спустя год наконец-то пришли в норму, но изготовленные накануне инцидента очки стали совершенно непригодны. После я переделывал их три раза.

Всю первую неделю в больнице помногу раз видел сны. Он были двух видов: очень красивый и страшный. Красивый: закрываю глаза, и из них поднимаются облака. Цвет сначала белый, но постепенно меняется на розовый, желтый, зеленый. Тем временем облака разрываются, а там открывается мир натуральных цветов. Преодолев густой лес, я на чем-то оказываюсь на острове, около моря. Там повсюду цветут тропические цветы, порхают тропические птицы. Цвета сказочно красивые. Будто все это иллюзия. Подумал, не напоминает ли это галлюцинации от ЛСД? Ведь даже во сне увиденное показалось мне ирреальным.

В страшном сне меня кто-то тянет назад. Перед глазами останавливается электричка. И меня словно кто-то увлекает внутрь. Неприятное ощущение, будто меня подталкивают сзади. Я поднял руку и отогнал. И все это медленно исчезло.

Теперь та же ситуация, только меня окликают сзади. Неприятный сон. Прогоняю рукой, и все исчезает. Подумал: достаточно правой руки. Каким бы страшным ни был сон, он пропадет благодаря правой руке.

Вы занимаетесь теннисом, поэтому правая рука сильная?

Так-то оно так. Только не движется она, как хотелось бы. Пытаюсь поднять руку, а она не поднимается, как бы мне хотелось. Но под конец все-таки получается. Выдвинется рука, и это «нечто» исчезнет. Когда это понимаешь, то не так страшно, как прежде. Главное — понять, что сон этот можно разогнать.

Но все равно долгое время я не мог спать крепко. Иногда краснел потолок, я нажимал кнопку вызова и спрашивал медсестер и врачей, почему потолок такой красный? Дня через три тревожить их перестал.

Через неделю меня наконец-то перевели из реанимации в простую палату. После чего я перестал видеть кошмары. Странное дело, да?

После майских выходных, наконец, вышел на работу. Самому казалось, что я поправился, но что-то было не то. Хорошо хоть мог трезво судить о вещах. В этом смысле, слава богу, все было в порядке. На работе сначала тоже беспокоились, подвели меня к решению некоторых проблем, и успокоились, когда я проделал все четко. Я сам вздохнул облегченно. Кто, как не я, должен был бояться за собственную голову.

Но память сдала. Чтобы вспомнить, требуется много времени. Например, знаю, как зовут человека, но вспомнить не могу. Но стоит напрячься, с полминуты, минуту подумать, и оно всплывает. Выходит, у меня в голове нарушена некая схема. И команде приходится двигаться в обход. На это и требуется время. Но я ничего не забыл.

Наоборот, скорость принятия решений стала стремительней. И чувствовать я стал тоже быстрее. Я по характеру человек мнительный, но в последнее время принимаю решения быстро. Решимость повысилась, что ли. Перестал лишний раз сомневаться. Собрал мышление в кулак. Пропала нетерпеливость. Решаю с лету. Коллеги тоже считают, что я изменился. Может, отчасти стал вспыльчивее. Когда льют в разговоре воду, прерываю собеседника и сразу говорю по сути.

Быстрое принятие решение — совсем неплохое приобретение. Вот только память и устойчивая сосредоточенность ухудшились. Нельзя сказать, что я не могу сосредоточиться, только не получается находиться в таком состоянии долго. Проходит какое-то время, и будто заканчиваются батарейки, после чего уже не хочется ничего. Фразы вроде: «Ну, держись, еще малость», — абсолютно не действуют. Наоборот, от этого только начинает болеть голова. И тут уже ничего не поделаешь. Нет, наш разговор я переношу вполне нормально. Но стоит взяться за мелкую работу, как очень устаю. Читаю текст, но ничего понять не могу. Не лезет в голову. Просто слежу поверхностно за набором букв, не понимая смысла. Такое ощущение, будто исчерпываю мысленную энергию.

Какое-то время я переживал, что же будет дальше, но сейчас я восстановился, появилась выносливость.

Ходить мне тоже непросто. Покачиваюсь и прикладываю силы, чтобы ходить прямо. Как в состоянии опьянения. Пытаешься идти прямо, а ноги как ватные. И это состояние возникает до сих пор. Мне не рекомендуется управлять автомобилем. По той же причине — быстрой утомляемости. В рамках постбольничной реабилитации я садился за руль, но отдыхал через каждые полчаса: ехал, останавливался, и снова отдыхал. После длительной езды пришел домой страшно уставшим, опустошенным и физически, и морально. Уже потом одна знакомая медсестра, услышав эту историю, крепко ругала меня за глупое ребячество.

Долгое время я занимался теннисом, но теперь сжимаю ракетку с большим трудом, стал намного быстрее сдавать на корте. Поиграю до обеда, — и все. Жена говорит: у тебя почва уходит из-под ног. Думаю, дело не в почве, просто внезапно наваливается усталость. Причем подступает не постепенно, а незаметно, даже ахнуть не успеешь.

Г-жа Ёсиаки: В последнее время у него изменились глаза. Сам он, думаю, этого не замечает. Но сейчас это уже не те глаза, что пристально смотрели на меня раньше. Причем дело не в фокусе. Они стали меньше, смотрят на человека, и будто бы не видят его. Смотрят сюда, и вместе с тем уставлены куда-то туда, вдаль. Думаю, он, вряд ли замечает за собой это. Сейчас его глаза стали прежними, но до начала этого года были совсем иными. Будто глаза ему солнце слепило.

Перемены в семье? Он стал более замкнутым. Станет плохо — замолкает. Похожее водилось за ним и раньше, но все равно было иначе. Лишь бросал коротко: «доброе утро» или «я вернулся» — и только.

Как глубоко он замкнулся в себе, как ему тяжко переносить онемелость, головную боль, звон в ушах, мы не представляли. Сколько ни объясняй такое, понять невозможно. Это известно лишь ему самому. В последнее время я наконец-то на уровне собственных ощущений стала понимать, что и когда у него болит.

Но если честно, когда он молча уходит в себя, в доме становится мрачно, дети беспокоятся за папу. И вот в последнее время он несколько научился «держаться еще малость». Я это чувствую.

Порой становится нестерпимо. Ничего не хочется говорить. В такие минуты помогает сон. Хоть немного поспишь, и становится легче.

Прохожу курс лечения от посттравматического синдрома у психотерапевта. Пью лекарства. После них глазам становится легче. Но зато усиливается онемение. Нечто вроде побочного действия. Пора бы прекратить его пить. Перейти на более естественные способы лечения.

Несколько раз был на грани потери сознания, стоило сесть в метро. Становилось трудно дышать. Подумал: так не годится, — напряг руки, живот, собрался и постепенно пришел в себя. В этом году такого ни разу не было, а вот в прошлом случалось несколько раз. Волей-неволей приходится ездить в метро. Другого способа добираться на работу нет. Страшно, больно, однако ничего не поделаешь. Только в третий вагон я больше ни ногой.

В шестьдесят выхожу на пенсию, после чего хочу заняться волонтерской деятельностью с возможностью применения английского языка. А также вдоволь наслаждаться лыжами, теннисом, гольфом. Кроме того, хочу улучшить навыки обращения с компьютером: попробовать работу по воспитанию кадров с применением управленческого софта. Освоить каллиграфию. Путешествовать вдвоем с женой. Планов много. Желаний еще больше (смеется).

Главное — держать себя в руках. Я вот родился и двигаюсь к смерти. Умру — и всему конец. И меня больше не будет. Именно поэтому я должен нести ответственность за все, что сделал. Интересно, осознают ли в «Аум Синрикё», что это такое — ответственность? Могут ли они понять настроение пострадавших?

Хочется, чтобы они хоть в чем-то признали свое преступление. Я этого очень хочу. И чтобы они взяли на себя ответственность за содеянное. А если могут вернуться к честной жизни, пусть возвращаются. Я не говорю им: умрите! Только считаю, что перестраивать себя нужно собственными силами. Таков закон.

Бывает, своим делом увлекаешься.

Серый костюм, белая рубашка, темно-зеленый жилет, солидный галстук. Все чистое и аккуратное, без каких-либо лишних украшений, поэтому первое впечатление о нем, пожалуй, таково: выдающийся работник компании, выходец из сферы естественных наук. Однако ему не присуща отрешенно-фанатичная атмосфера «вольной теории».

По возрасту он — в самом расцвете сил, среднего сложения и роста, кровь с молоком, ровный спокойный взгляд, уверен в собственном здоровье. Немногословен, но говорит четко, без запинки. Выслушав его полуторачасовой рассказ, можно сказать, что это честный, внушающий доверие человек. Порядочный гражданин, ревностный исследователь, настоящий семьянин. Вроде так. Семья состоит из жены и трех дочерей. И, позволю себе предположить, он пользуется успехом среди соседских домохозяек.

В школьную пору он услышал от учителя, как для одного человека книга о рыбах стала предпосылкой для занятия ихтиологией. Катаяма-сан задался вопросом: неужели это так интересно? Заинтересовался, и в конечном итоге поступил в Токийский институт рыбного хозяйства. Странная, конечно же, вещь — течение жизни. С тех пор вся его судьба посвящена плавникам и жабрам. В институте специализировался на рыбных пищевых продуктах, после окончания поступил на работу в крупную пищевую фирму морепродуктов и занимался в НИИ исследованиями мясных и морепродуктов. Сейчас отошел от науки и возглавляет производственный отдел. Со специальности, имеющей дело с рыбой, перешел на руководящую должность, имеющую дело с людьми.

Фирма пищевых морепродуктов — где ей быть, как не рядом с рыбным рынком Цукидзи? По пути на работу и произошла его встреча с зарином.

Утром выхожу из дома в семь и сажусь на электричку, отправляющуюся со станции Митака в 7:25. Это — правило. Станция — начальная, поэтому езжу сидя, что очень удобно. На работу приезжаю примерно в 8:20. Рабочий день начинается с девяти, таким образом, у меня в запасе есть сорок минут. За это время я навожу порядок и практически приступаю к работе раньше времени. Утро — самое лучшее время для докладов и переговоров. Иначе потом никого не застанешь — все на совещаниях, собраниях.

Определенного времени ухода с работы у меня нет. Бывает, задерживаюсь до десяти, хотя обычно возвращаюсь около восьми. Конечно, десять — это не предел, но после десяти уже откровенно тянет домой. Шансов застать детей не в постели после десяти крайне мало.

В Коганэи мы переехали за пять месяцев до происшествия. До тех пор жили в корпоративном жилье на Коэндзи. И вот, наконец, купили квартиру. Едва родилась маленькая, переезд, старшая поступает в среднюю школу — одним словом, сплошные заботы.

Признаться, мне нравилось в Коганэи. Для жилья очень даже спокойное место. К тому же родители жены жили на Татикаве, ее младший брат почти одновременно с нами купил на Коганэи дом. В общем, когда все рядом — удобно. Корпоративное жилье было отдельным удобным домом, правда, староватым. Купить подходящий нам новый дом было не по карману. При этом мне стукнуло сорок, пора бы обзаводиться собственной крышей. Вот и пришлось поднатужиться. Времена «мыльного пузыря» миновали, цены понизились, проценты по кредитам тоже. Правда, сейчас они стали еще ниже…

По понедельникам у нас обычно совещание. Но в этот день из-за праздников решили его не проводить. Некоторые взяли отпуск, но мне было не до отдыха: предстоял годовой отчет. Я вышел из дома как обычно. Одет был примерно так, как сейчас: тоже пальто, тот же костюм, тот же портфель. Все то же самое. Сначала сказали: на одежде остался зарин, ее необходимо выбросить, — потом оказалось, что можно не выбрасывать. Я оставил, ношу до сих пор. На всякий случай, правда, сдал в чистку. Выбрасывать жалко: пальто и портфель были совсем новые… Так и пользуюсь, проблем не вызывает.

В тот день я, как обычно, ехал сидя в вагоне линии Тодзай. На Каябатё пересел на линию Хибия. Станции по порядку: Каябатё, Хаттёбори, Цукидзи. На всех трех сплошная давка. Особенно на пересадке с линии Тодзай. Голова поезда ближе всего к выходу на пересадку, пройдя по переходу, там садишься в конец поезда линии Хибия. Просто пересечение станций находится под прямым углом, и здесь самый напряженный поток пассажиров.

Видимо, поэтому я стараюсь не садиться в последние вагоны линии Хибия, а проходить вперед по платформе. В хвосте всегда давка, не всегда еще попадешь в вагон. К тому же мой выход на Цукидзи в голове поезда, в том числе поэтому мне удобнее проходить вперед.

Иду вперед по платформе, насколько это удается, и где-то там сажусь в вагон. Есть время — дохожу до первого вагона, нет — стараюсь сесть как получится. Иными словами, определяю место посадки по времени прибытия поезда на платформу. И чем дальше проходишь вперед, тем свободнее внутри. На работу езжу всегда в одно и то же время и уже знаю, когда появится поезд. Выходит, чаще всего я сажусь в вагон где-то посередине состава.

В тот день поезд немного запоздал. Помню, что прошел по платформе дальше обычного. Сел в вагон далеко впереди. Поезд был, как всегда, а может, чуточку сильнее полон. Рабочий день между выходными — народу должно быть мало, но оказалось все наоборот. В какой по счету сел я вагон, не знаю. Уже потом, вспоминая место посадки, пришел к мысли о четвертом.

Пока я ехал, обратил внимание на большое количество кашляющих людей. Закашлялся и я, предполагая, что подхватил простуду. Причем не только я один. Помню, подумал: они что, все тоже заболели? Было тяжело дышать. Я выходил на Цукидзи. Хотелось как можно скорее оказаться наверху, вдохнуть свежего воздуха. Поэтому стоило поезду остановиться на Цукидзи, я спешно вышел и двинулся к выходу. Проходя перед третьим вагоном, я вскользь заметил, что в вагоне лежит один, а снаружи один или два человека. Все — пассажиры.

Выйдя наружу, я вдохнул полной грудью и почувствовал, как полегчало. И пошел прямо на работу. Добравшись до рабочего места, поймал себя на мысли: сегодня как-то мрачновато. Помню, посмотрел на потолок, включен ли свет. Такое ощущение, что повсеместно не хватает яркости. Но другие так не считали, ничего не могу понять. У кого-то болела голова, но в целом ощущения ненормальности происходящего еще не было.

Тем временем за окном начал кружить вертолет. Наше здание очень высокое, окна выходят на Гиндзу. Смотрю — там опускается вниз вертолет. А приходящие на работу в один голос твердят: «В метро что-то неладное». — Раз так, решили включить телевизор. Но там еще ничего не было. Информация не поступала. Подумали, что телевизор все-таки лучше оставить включенным.

Некоторые до сих пор на работе не появились. Тут я начал волноваться: странно, что же могло произойти? Все должны были прийти, но почти никого нет. Затем посыпались телефонные звонки: мол, задерживаемся, опаздываем. Первый телевизионный блок новостей о произошедшем показали около девяти — где-то примерно без десяти минут. Тогда мы поняли: стряслась серьезная беда.

Между тем, в общем отделе выяснили, сколько еще пострадало сотрудников, и всех нас направили в больницу. Дай бог памяти, человек шесть. Точно не помню, но шесть или семь человек расселись по двум рабочим машинам и поехали в больницу медицинского института Сёва. Тогда еще я никаких отклонений в состоянии не ощущал. Глаза не болели, кашель прекратился, и лишь слегка темновато вокруг.

Приехали в больницу — нам сразу же поставили капельницы. Там уже знали, что это зарин — по факсу им отправили способы экстренной помощи в случае отравления этим смертоносным газом. В данном случае действуйте так, а в данном — вот эдак, значилось в факсе; больница так и делала. Нам объяснили, что возможно сужение зрачков. Сделали анализ крови, мочи, проверили зрение. Затем нас положили в одну палату, где мы два часа провели под капельницами.

Кому было похуже, те остались в больнице. Я был в порядке и пошел на работу. Из числа оставшихся ночью отпустили тех, кто мог обойтись без госпитализации. Стоило мне вернуться на работу, как начальник предложил уйти раньше времени. Говорит: наоборот, будешь мешать, если останешься. И я ближе к вечеру пошел домой.

Сначала состояние было легким, и я думал, что вскоре все пройдет, но оно вопреки ожиданиям затянулось. Всю неделю мне было скверно, болела голова. Как-то не отпускало. Зрачки особо не беспокоили, а вот голова болела. Надеялся, что за выходные все пройдет, но никак не проходило.

Несомненно, я чувствую злость по отношению к самому действию — распылению зарина. Но когда задаешься вопросом, в чем же зло, достаточно ли преследовать лишь самого преступника, я что-то начинаю недопонимать. Молодость всех нас без исключения пришлась на пору студенческих волнений, «великого отказа». Нас не увлекал спорт — собиралась группа не записанных ни в какие секции парней, и все занимались, чем хотели. Но раз так, что в случае чего может послужить моральной опорой? Человек — существо слабое, ему всегда необходимо на кого-то надеяться. Хорошо, если в такой ситуации ответ найдется сразу.

На работе в минуты сомнений очень спасает, когда сверху говорят: делай так. Что бы ни случилось, отвечать будет начальство. Самому же этой ответственности можно избежать. Особенно это прослеживается у людей нашего поколения. Поэтому я вполне могу понять, когда говорят, что над сознанием верующих осуществляется контроль.

Я сам из сферы естественных наук. В «Аум Синрикё» ведь тоже есть элита естественников? На собственном примере могу сказать: своим делом увлекаешься. Пусть твои собственные разработки используются для изготовления оружия — какое это имеет значение? Думаю, у каждого есть желание непременно довести начатое исследование до конца. В этом смысле, когда дело доходит до принятия общего решения, люди вроде нас чувствуют себя слабыми. И мне кажется, пусть решение, хорошее оно или плохое, не принято, сначала нужно изучить сам предмет с позиции логики, вследствие чего возникнут подталкивающие вопросы вроде: «хочу попробовать сделать это так», «что будет, сделай я так», «тогда выполним и этот опыт». Вот это я понимаю.

Мы имеем дело с вещами, мы действуем в тесном контакте с ними. Мы понимаем, в чем логика. Но когда от нас требуют решения в области, далекой от логики, мы сами многого не понимаем. Подобно тому, как это происходит сейчас — становишься управленцем фирмы, отстраняясь от исследований, и чем дальше, тем труднее контактировать с людьми. В такие минуты ничего не остается, как подводить итог, выслушав мнение как можно большего количества окружающих.

Какая вонь!

Доедем до станции Кодэмматё — выйдем наружу.

В ходе подобной работы, когда выслушиваешь истории разных людей, так или иначе вырисовывается несколько характерных стереотипов. Г-н Мацумото не принадлежит ни к одному из них. Странным его назвать однозначно нельзя. Однако есть в его манере держать себя, в ответах нечто легкомысленное и непринужденное, за что невозможно уцепиться. Он не живет и не думает в соответствии с ценностями общества и коллектива, и создается впечатление, что он живет в мире, отличающемся от нашего, но он для него естественен. Не знаю, потому или нет, но ему уже за сорок, а на лице по-прежнему — выражение беззаботной молодости.

Не будь он втянут в историю с зарином, так бы и продолжал свою вольготную и безбедную утонченную жизнь холостяка. Играл бы в гольф с соседями, весело выпивал. Однако из-за серьезных последствий жизнь г-на Мацумото во многом изменилась. Нет настроения что-либо делать. И это — печальнее всего. Он по сей день не может ничего поделать с этой переменой… Думаю, сказать так будет правильнее всего.

Работает в фирме по продаже запчастей к самоходным механизмам. Отвечает за продажи. В школе специализировался по электромеханике. Хотел стать учителем, но по разным обстоятельствам примкнул к нынешней фирме. Послушай, сказал я себе в ходе нашей беседы, а ведь он действительно больше похож на учителя, чем на коммерсанта. Высокого роста, хорошо сложен.

Долгое время я работал в отделении компании в Ниигате, лишь десять лет назад вернулся в Токио. Стал работать в главной конторе. Снял квартиру в микрорайоне Мацубара. Двухкомнатную с кухней. Обычная квартира с двумя комнатами в четыре с половиной и шесть татами. Примчался в контору по недвижимости на Уэно, спрашиваю: есть что-нибудь в этих пределах, — а они: разве что в Мацубара. Так и снял. Только и всего. Мне было все равно, где. Но фирма расположена на Готанде. Попробовал поездить, вижу — далековато. На все уходит около полутора часов. По пересадкам — самое удобное место. Ладно, пусть будет так. И, долго не размышляя, раз — и решил.

Работаю в коммерческом отделе, переработок, задержек практически не бывает. Раньше всякое бывало, но сейчас я и сам не сторонник. Пусть молодежь перерабатывает. А сам где-то в полседьмого ухожу домой. В нашем деле главное — даже не коммерция, а связи. Не так-то их и много. Сфера специфичная — промышленные запчасти. Простые смертные увидят — ничего не поймут. Клиенты все постоянные.

Мое хобби — гольф. Так, примерно раз-два в месяц. В основном — с соседями. Все мы познакомились за стойкой бара. Я выпиваю прилично. Да, прилично это или нет, я пью. Такого, чтобы возвращаться, подвыпив в Токио, практически не бывает. Пью, вернувшись в Мацубару. Приятели все примерно одного со мной возраста. Или лет на 10-15 старше. Когда я переехал сюда, у меня расширился круг знакомств. Летом собираемся человек по двадцать и едем куда-нибудь в путешествие поиграть в гольф.

Играю я так себе. Едва-едва выхожу из сотни. Ничего особенного. Но увлечение это не из самых дешевых. На экипировку я трачусь не особо, но даже при этом, выходя на газон в выходной день, тысяч пятьдесят, включая выпивку после игры и прочие расходы, улетают. Да, где-то раз в месяц — самый раз.

Родился в Йокогаме, там и жил до университета. Хотя Мацубара тоже ничего себе. Несмотря на бедноватый в целом район. Но, как там говорят, всяк кулик свое болото хвалит? Вот только летом, когда идут дожди, поднимается вода. Переехал, не зная. Знал бы — не переезжал (смеется). Но сниматься куда-либо опять — и лень, и я даже не представляю себе. Переедешь — опять нужно искать друзей. Подумаешь об этом — так и здесь хорошо.

Из дома выхожу в четверть восьмого. До станции Мацубара пешком семь-восемь минут. На станции Кита-Сэндзю пересаживаюсь на линию Хибия. Оттуда до станции Нингё-мати, пересадка на другую систему метро, и до Готанды. Выходя из дома, не завтракаю, ем уже на станции Кодэмматё. Лапши или чего-нибудь еще. Утром только умываюсь и сразу ухожу. Накидываю пиджак, беру портфель… Хотите посмотреть портфель? Абсолютно тот же, что и тогда.

Если позволите… Тяжелый такой. Вы что, всегда это носите с собой?

Да. То, се, так и набивается. Это книга по электротехнике, по работе. Это — книга обычная. Я всегда читаю в электричке. Хотя по утрам битком, особо не почитаешь. Вот, это у нас научная фантастика или фэнтэзи… «Черноглазый волшебник Тамур». Хотя чаще всего попадаются детективы. Целыми сериалами вроде «Свёклы».

А вот еще… поддельная купюра 10 000 иен (смеется). Это блокнот с калькулятором. Смотрите! Стоит вынуть из кармана где-нибудь в баре — и девчонки все твои. Проходит на ура. Что еще… зонтик. Лотерейные билеты на следующий тираж. Это — лекарство, это тоже. Узнав о вреде зарина, знакомые только и предлагают всякую всячину — говорят, помогает. Вот это, например, «по рекомендации Координационного совета клубов для престарелых префектуры Хиросима». Уксус в таблетках. Интересно, действуют они или как? Ничего сказать по этому поводу не могу.

Дальше — «уокмэн», инструкция к нему. Зачем инструкция? А случись что — и как быть? А так спокойно. Из кассет — вальсы Иоганна Штрауса. Езжу на работу под венские вальсы, и душа отдыхает. Хотя по утрам не слушаю. Слушай такое с утра — мозги станут ватными, не до работы (смеется). Что там еще осталось? Ручка, блокнот, футляр под проездной, платок, салфетки…

В тот день я, как и всегда, стоял напротив средней двери третьего вагона. Странный запах появился где-то в районе Акихабара. Двери открываются, и все, естественно, выходят из вагона. Так вот, стоило пассажирам выйти, как этот запах и почувствовался. Смотрю под ноги, а там — пакет. Обернутый в газету, примерно вот такого (показывает руками) размера. Я понял, что запах из него, и собирался пнуть пакет наружу. Но прежде чем я это сделал, в вагон ринулись пассажиры. Разумеется, добраться до пакета я уже не мог. Пришлось ехать вместе с ним до Кодэмматё. Запах жидкости, скорее всего, опасной, подумал я. По газете пошли мокрые пятна. Запах похож на запах масляной зажигалки. Как «Зиппо» или вроде того. Тогда я сообразил, что это не ядовитое, а что-то взрывчатое. Не дай бог чиркнут спичкой.

Окружающие тоже обсуждали запах. Ни с того ни с сего все разом заговорили о запахе. Миновали Акихабару, лужа продолжала растекаться. Прибыли на станцию Кодэмматё, я собирался было пнуть эту штуку, как меня опередил стоявший рядом пассажир. Не сделал бы это он, сделал бы я. Еще на подъезде к Кодэмма мы с ним собирались сделать это. И кто бы ни сделал, странным бы не показалось. Он примерно моего возраста, может, только чуть ниже ростом. По виду — служащий, но лицо его я не запомнил.

Когда поезд отъехал со станции Кодэмма, пассажиры начали кашлять. Кто-то закричал: откройте окно. На полу вагона, словно в бассейне, растекалась жидкость. И я наступил в этот бассейн. Особо ногами не шлепал, но вагон полный, поезд движется, а раз так — ноги двигаются вслед. В конечном итоге так оно и вышло. Нет, на сам пакет я не наступал. Только на жидкость. По правде говоря, я хотел перейти на Кодэмма в другой вагон, но времени не было, и максимум, что мне удалось, — это перейти к задней двери. А, выйдя на платформу, я перешел на одну дверь дальше назад. Переходить в следующие вагоны я уже не успевал.

Когда пересаживался на станции Нингётё на другую систему метро, вокруг показалось темно. Посчитал; что в этом поезде что-то не так, но все люди безмятежно почитывали газеты. Выходит, что-то не то с моими глазами. От Нингётё до Готанды девять станций. Пока ехал, ничего плохого со мной не происходило. Лишь вокруг все рассеянно и тускло.

Когда приехал на работу, запершило в горле. Направился в туалет, промыл глаза, прополоскал рот. В горле какая-то острота. Кашля пока не было. Таким образом, со мной ничего плохого не происходило, а вот другим сотрудникам постепенно становилось плохо. Все надышались впитавшимся в мою одежду зарином. Они пришли раньше меня, у всех темно в глазах. А еще шутят: померк белый свет.

В больницу пошел после того, как наслушался в автомобиле радионовостей. По пути к клиенту заехал в район Тораномон купить сладостей «дайфуку». Вспомнил, что клиент их любит. Я знал один хороший магазин на Тораномон, вот и заехал купить гостинец. В глазах было слегка темно. На радио — шумиха. Зарин, говорят, вещь такая. Почуяв неладное, вернулся на фирму, откуда поехал в больницу связи Канто. Продолжай я ехать по скоростной дороге, наверняка устроил бы аварию. Один из сотрудников фирмы поехал со мной. Я провел в больнице всего день, остальные двое — кто один, кто два. Видимо, из-за портфеля, который пропитался зарином.

Когда выписался, в глазах еще было темновато. В остальном — ничего дурного. На работу пошел сразу после выходных — слабость не прошла, перед глазами пелена. Машину водить не мог. Длилось такое состояние еще недели две.

Всякие другие симптомы проявились через неделю после происшествия. По ночам не сплю. Засыпаю — и тут же открываю глаза. Сон чуткий, забываюсь ненадолго, и просыпаюсь опять. Часам к четырем утра устаю так, что засыпаю, но тогда не могу проснуться утром. Постепенно это привело к бессоннице. Тяжко. И так несколько месяцев кряду.

Просыпаешься утром — а чувства пробуждения нет. Как только удается просыпаться людям с низким давлением? Пожалуй, они ощущают нечто похожее. Глаза открывают, но вставать никак не хотят. У них даже нет мысли, мол, пора вставать. Какое-то время они продолжают лежать и спать. И постепенно приходят в себя. Вот и я — нередко опаздывал на работу. Иногда приходил к обеду.

Пойдешь в больницу — а там ничего нового. Что ни говори, в ответ только лекарств дадут. Болит голова — от боли в голове, болит живот — то-то и то-то. Одним словом, по симптомам. Только и всего. Раз так, проще самому пойти в аптеку и купить баффарин. Но и там сами толком не знают, что делать.

Поэтому у меня не было ни малейшего желания идти в больницу.

Через неделю после происшествия поехал играть в гольф. Состояние прескверное, что делаю — сам не понимаю. Тогда не стал играть. Всем так и сказал: сегодня не в форме. Это ощущение усталости не покидает меня и сегодня, спустя год и четыре месяца. Тело быстро устает. Прямо-таки выбивается из сил. Сейчас я просыпаюсь получше, но даже при этом с мая по июль, когда погода плохая, бывает опять. В такие минуты ничего не поделаешь. Печально.

В конце недели устаешь так, что никуда ехать не хочется. Даже на улицу выходить. Товарищи зазывают поиграть в гольф, так если бы не это — торчал бы целыми днями в четырех стенах. Настолько сильно устаю. Некоторое время даже не мог выпивать. Пью и чувствую — что-то не то. От стакана пива сердце словно выпрыгивает. И что бы ни пил, все невкусно. Отпустило… а когда меня отпустило? С этого лета. Пить начал, но все равно уже не то.

Забываю вещи. Как какой-нибудь старый маразматик. Кажется, в последнее время стало лучше, но что говорил накануне, уже не помню. Кажется, что в одночасье постарел лет на 10-15. Словно уже начал выживать из ума. Может, и это восстановится со временем, но прежнему уже не бывать. Полное восстановление невозможно. И я это понимаю.

Горше всего то, что не видно границ заболевания. Почувствуешь себя неважно на рубеже сезонов, и сам понять не можешь, простуда это, или еще что-нибудь. В больнице толком не объяснить. Можете представить, если думать не обо мне, а о человеке лет на десять старше. Например, играем мы вместе в гольф. Разговариваю с людьми лет на 10-15 старше себя. Степень усталость примерно та же. И если раньше, слыша от них: а-а, устал, — я предлагал повести машину на обратном пути, то сейчас сам так устаю, что не до руля. По молодости мог играть в гольф и три, и четыре дня подряд, а сейчас хочется вернуться домой уже после двух. И еще — я перестал есть скумбрию. Я очень люблю скумбрию, но в последнее время покрываюсь от нее крапивницей. Подсело зрение. Может, это возрастное, но похоже на старческую дальнозоркость.

Стоит начать думать обо всем этом, и становится не по себе. Вот и стараюсь по мере сил не думать. Но от работы никуда не денешься… Например, весь прошлый год я ходил на работу, но ничего толкового делать не мог. Мы — коммивояжеры, о некоторых вещах приходится задумываться на полгода, на год вперед. Но если честно, я этого уже не мог. Не было у меня сил видеть и думать о вещах на перспективу. Не было даже духа. По меньшей мере, так было весь прошлый год. Но это касается не только работы. В плане развлечений — все то же самое. Ни на что не тянет. Коллеги по работе вникают в мои обстоятельства и около года терпят и заботятся обо мне. Однако спустя год они видят во мне нормального человека, и требуют от меня ответов. И я понимаю, что должен находить эти самые ответы. Сам настраиваю себя: нужно будет постараться и в этом году.

Считаю, что Асахару лучше как можно скорее судить и казнить. Растягивать такие вещи в суде — смысла нет.