Избитому человеку больно, а на самом деле

душа болит у того, кто избил.

Беря интервью у пострадавших от зарина в метро, я обнаружил, что среди них больше всего уроженцев северной и восточной части района Канто. Уроженцев западных и южных районов можно пересчитать по пальцам. Это, по всей видимости, связано с расположением линий метрополитена. Крайне мало было выходцев из района Кансай. Поэтому мне как коренному кансайцу было особенно приятно беседовать с уроженцем города Осака г-ном Исихара. И дело тут было не в кансайском диалекте, а в самой тональности беседы, которая в своей основе соответствовала духу жителей этого района.

Этого человека хорошо помнят многие, кто в больнице лежал в одной с ним палате. По одной причине: он очень громко храпел. Об этом он и сам знает. «Ничего не поделаешь, я очень громко храплю, и этим доставляю много неприятностей другим людям», — улыбаясь, говорит он. Своим характером он чем-то выделяется среди прочих.

Ему уже почти 60 лет, но внешне он выглядит молодо и энергично. Он относится к тому типу людей, которые, если что-то делают, то делают это с энтузиазмом, отдавая все свои силы. У него много увлечений. В гольфе его лучший результат был 77. В работе на фирме он никому не уступит в выполнении обязанностей, и, хотя об этом не говорит вслух, чувствуется: он высокого мнения о себе. После инцидента был вынужден глубоко задуматься о человеческой жизни.

На работе стал поклонником Кореи и сейчас с увлечением изучает корейский язык. Когда речь заходит о корейском языке, его лицо расплывается в улыбке. Видимо, он все еще молод душой.

Окончив Киотоский университет, я сразу поступил в свою нынешнюю фирму — это крупный производитель текстиля. Я технический специалист, поэтому не связан с главной конторой. После годичной стажировки меня направили на завод в городе Токусима. Университет я окончил в 1959 году, когда была очень благоприятная конъюнктура для текстильной промышленности, которая чуть ли не стала основной отраслью промышленности Японии. В университете я специализировался в производстве тканей химическим путем, то есть — искусственных, а как раз в то время появились тетрон, нейлон и другие ткани. На заводе в Токусима я занимался научными разработками, и это было очень интересно. Про дела фирмы я не могу вам подробно рассказывать, но могу сказать, что многие научные разработки мы превращали в товар.

В Токусима я провел половину жизни. Жену там же «принял на службу» (смеется). Наша семья состоит из четырех человек, и все, кроме меня, родились там. Затем все уехали в Токио, только дочь вышла замуж за мужчину из Токусима и вернулась. Токусима — действительно хорошее место, люди там тепло относятся друг к другу. Хотя, с другой стороны, — слишком спокойные. Совсем не как в столице. Когда я жил там, построили шоссе № 11, и если по нему проедет одна машина, вторую можно увидеть только минут через десять. Настолько там неторопливый ритм жизни. Я был молод и не чувствовал, что мне грустно от такой деревенской жизни. Когда приезжал из столицы, первое время испытывал своего рода несовместимость со здешним укладом, но я могу легко приспосабливаться и быстро привыкаю к местным условиям и нервозности не испытываю. Женился я в 25 лет на девушке, которая родилась в год Токийской олимпиады[86]. Сейчас у меня уже два внука.

Судя по вам, ни за что не подумаешь, что у вас уже могут быть внуки.

Да, это так. Я выгляжу примерно на пять лет моложе. Что ни говори, а заем, который я сделал для покупки квартиры, еще не выплачен, поэтому я не могу быстро стареть (смеется). Недавно я купил квартиру в кондоминиуме, в местечке под названием Санкё в префектуре Сайтама. Это просто ужас.

В Токио меня перевели на работу в главном офисе фирмы в 1985 году. Через три года после моего приезда в Токио скончался император[87]. В Токусима в общей сложности я проработал 26 лет. Мой сын живет сейчас в городе Итикава и работает инженером по компьютерным системам. Там у меня тоже есть внук. Однако сын очень занят на своей работе, домой каждый вечер возвращается в 10-11 часов. Он еще молод, потому и загружен так работой, однако…

Я без сожаления уехал из Токусима — засиделся на одном месте. К тому же мои научные разработки запустили в производство, поэтому я чувствовал, что уже настало время уезжать. Двое моих детей к этому времени уже переехали в Токио. Дочь стала стюардессой, а сын учился в университете. Они сняли квартиру и жили вместе. Поэтому я не сопротивлялся своему переводу в Токио. Квартиру купил шесть лет назад, вскоре после того, как лопнул «мыльный пузырь». Тогда цены немного упали, и квартира стоила примерно 20 миллионов иен. Это уже могли себе как-то позволить обычные служащие вроде меня.

На работу я выезжаю со станции Канэмати линии Тиёда, на Кита-Сэндзю делаю пересадку на линию Хибия. Из дома выхожу в двадцать минут восьмого и в двадцать минут девятого прихожу на фирму, которая находится около Нингётё. Рабочий день начинается в половине девятого. В поезде никогда не удается занять сидячее место. Может, один раз в год повезет, но это можно рассматривать как чудо. Я особенно не страдаю от того, что не могу сесть. Хотя, откровенно говоря, в последнее время стало возникать такое желание. Вот сейчас, сказав это, я впервые осознал, что это действительно так. Еще хочется считать себя молодым, но годы берут свое. Но все-таки не могу сказать, что я только и думаю о том, чтобы сесть.

Когда я жил в Токусима, поездки на работу как таковой просто не было. Завод находился в десяти минутах ходьбы от дома. И хотя меня неожиданно бросили в этот бурлящий ад поездок на работу, я сразу привык к нему. Как я говорил раньше, у меня хорошая приспособляемость, и я могу ко всему быстро привыкнуть. К тому же в студенческие годы мне случалось ездить на учебу в часы пик, поэтому я не могу сказать, что мне это в новинку, и никогда не думал, что это мне противно. Я быстро привыкаю и к городу, и к деревне.

День инцидента начался с одного события, которое я отчетливо помню. Как всегда, жена отвозила меня на машине на станцию, куда ведет узкая дорога с крутыми поворотами. По ней запрещено ездить крупногабаритным автомашинам, но в это утро ее почему-то перегородил большой грузовик. Мы оказались в трудном положении — никак не могли его объехать и с раздражением ждали, что будет. За нами выстроилась очередь в 10-20 автомашин. Из-за этого я минут на пять опоздал на свой поезд. Если бы не эта задержка, я, вероятно, сел бы в поезд, куда подбросили пакет с зарином. Это мне повезло, подумал я. Хоть я и пострадал, но избежал непосредственного соприкосновения с источником заражения. Можно сказать, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Поезд остановился между станциями Акихабара и Кодэмматё, после чего по внутреннему радио сообщили: на станции Цукидзи произошел взрыв. Через некоторое время состав тронулся и подошел к платформе Кодэмматё, где всех пассажиров высадили. Ничего не поделаешь, подумал я и вышел. Я ехал во втором вагоне, и чтобы выйти со станции через билетный контроль, мне надо было пройти назад по всей платформе. Неожиданно, в 4-5 метрах от меня, упали два человека — мужчина и женщина. Я не из тех, кто проходит мимо такого, и потому бросился к женщине, чтобы помочь ей. К упавшим подбежали еще три пассажира, но служащих станции нигде не было видно. Один мужчина сказал: это припадок эпилепсии, — и приложил платок ко рту женщины. Оба упавших уже не могли сами передвигаться и лежали обмякшие на полу.

Позже многие спрашивали меня, видел ли я пакет с зарином, поскольку в этом месте кто-то ногой выкинул его на платформу. Однако сам пакет я не видел, но смутно помню, что была разлита какая-то жидкость. Помню ощущение, что пол был немного скользким… Нет, никакого запаха я не чувствовал.

Я простоял там 3-4 минуты. Неожиданно пришла мысль, что нужно позвать служащего. Когда я шел к выходу, мне навстречу попался один работник метро, которому я сказал, что там упали два человека. Он быстро направился туда, а я пошел к выходу. И тут мне стало хуже, но я решил все-таки выбраться на поверхность. Поднявшись по лестнице и выйдя на улицу, я увидел, что на траве и на дороге лежат несколько человек. Войдя в телефонную будку, я позвонил в фирму и сообщил, что из-за какой-то аварии в метро, вероятно, опоздаю. В тот момент я еще думал как-то добраться до фирмы, но когда вышел из будки, почувствовал себя совсем плохо, и мне стало ужасно холодно.

В тот день я впервые вышел из дома без пальто. Я вообще довольно опрометчивый человек и всегда раньше других его снимаю. Мне всегда радостно: а, уже пришла весна! А в тот день пожалел: черт возьми, надо же так ошибиться — слишком рано вышел без пальто. Но я решил, что это не тело мое замерзло, а температура понизилась. Когда я вышел из телефонной будки и посмотрел на дорогу, все вокруг предстало передо мной в коричневом цвете — даже белые линии на дороге стали коричневыми. К тому же я еще больше замерз.

Когда я вспоминаю обо всем этом сейчас, меня поражает моя тогдашняя неспособность связать воедино то, что происходило на моих глазах: два пассажира, упавшие на платформе, люди на траве и на дороге, да и на лестнице многие кашляли. Если бы хладнокровно подумал, наверное, должен был бы понять, что и я, и все подверглись какому-то воздействию. А я только корил себя: почему-то в такой холодный день не надел пальто.

Откровенно говоря, голова была как в тумане, и многое, что происходило тогда, я совсем не помню. Вроде слышал сирену «скорой помощи», но в своей памяти я не уверен. Я все же собирался дойти до работы и направился к Нингётё. По пути мне попался полицейский микроавтобус. Увидев, в каком я состоянии, они сразу посадили меня в машину. Полицейские машины были мобилизованы подбирать людей, которые бродили, шатаясь, около станций метро, поскольку не хватало неотложек.

Прежде чем меня подобрала полицейская машина, думаю, я прошел метров двести и уже был недалеко от фирмы.

Меня сильно качало, и дорога выглядела коричневой, но я только думал, что все это очень странно и не понимал всей серьезности своего положения, а изо всех сил старался дойти до работы. Сейчас я даже восхищаюсь собой, что смог столько пройти.

Тем не менее, когда я увидел полицейскую машину, то почувствовал: нет, больше я не могу. «Не поможет ли мне кто-нибудь?» — мысленно умолял я. Даже появлялось желание сесть или упасть прямо здесь на землю. И меня не покидала мысль, что все это происходит из-за того, что я не надел пальто. Оттого что было холодно, я заставлял себя держаться на ногах. Странное это существо, человек. В такой чрезвычайной ситуации все мысли — только о пальто.

Я был уверен в своем здоровье, никогда не болел и ни разу не пропускал работу. Поэтому для меня стало огромным шоком, что мне так плохо из-за того, что я вышел одетым не по сезону.

Это верно, в подобных ситуациях люди, не особенно уверенные в своем здоровье, вероятно, проявят больше осторожности. В то же время те, кто считает себя полностью здоровыми, могут потерять ощущение опасности.

Да, это так. «Странно, почему со мной это произошло?» — думал я. Это все из-за пальто. Но когда меня посадили в полицейскую машину, там уже было 7-8 человек. Все в ужасном состоянии. Один высунул голову в окно, и его тошнило. Была молодая пара. Женщина лежала на боку, дыхание у нее было прерывистым, мужчина утешал ее: все будет хорошо, хорошо. Ужас. Я хоть мог сидеть. И только тут я впервые осознал, что случилось что-то ужасное.

Мне кажется, я вам сейчас рассказываю то, что сам помню, но, может, это и не совсем так. Пробелы в памяти я, возможно, дополняю чужими рассказами, которые слышал позже. В больнице мы обсуждали происшествие, поэтому трудно отличить то, чему я сам был свидетелем, от того, что слышал от других, да и память стала хуже. Но я отчетливо помню фигуру молодого мужчины, который орал и буйствовал на платформе Кодэмматё, когда наш поезд к ней подходил. Когда я в больнице рассказал об этом полицейским, они сказали, что это был один из пострадавших. А я думал, не преступник ли тот человек.

Осмотрев мои глаза в Центральном госпитале сил самообороны в Сэтагая, врачи мне сказали, что из всех пострадавших у меня глаза — в самом плохом состоянии. Зрачки стали меньше 1 мм. Даже на третий день в госпитале я не мог дольше секунды смотреть на большие заголовки в газетах. Сразу кружилась голова, и приходилось отводить глаза. На третий день после инцидента у меня сняли капельницу, и я мог принимать пищу. Но ведь нужно смотреть, что ешь, а у меня при этом глаза начинали болеть снова. Поэтому приходилось есть, отведя взгляд в сторону. Через неделю меня выписали из госпиталя, и я вышел на работу. Однако читать мог лишь десять секунд, поэтому примерно месяц моя работа состояла в том, что я ставил печать. В течение месяца к 3-4 часам дня я так уставал, что приходилось отпрашиваться. Иногда по нескольку дней в неделю не выходил на работу.

Сейчас уже работаю полную неделю, однако легко устаю. Раньше я часто выезжал по делам фирмы в командировки в Кобэ, на Сикоку и Кюсю, а сейчас уже не могу. Полностью прекратил. Раньше я сам вызывался в поездки, а сейчас приходится просить, чтобы поехал кто-нибудь другой. Исчезла выносливость, и сильно устаю за поездку на работу. Такого раньше не было.

Тем не менее, мне скоро на пенсию по возрасту, и фирма в какой-то степени смотрит на это сквозь пальцы и относится ко мне по-доброму. За это я ей очень благодарен. Однако ужасно положение тех, у кого плохо с работой, кто в тяжелом физическом состоянии. Государство должно серьезнее подумать об этих людях, и хотелось бы, чтобы оно одинаково относилось ко всем пострадавшим от зарина. Я говорю не о себе, а хочу поднять голос в защиту этих людей.

Зрение правого глаза село у меня наполовину. Но я не хочу думать, что причина этого в зарине. Я не хочу этого признавать. Такое признание будет означать поражение перед этими преступниками. Поэтому я перестал так думать. Основная причина — мой возраст.

Я громко храплю, и если рано ложусь спать, доставляю другим массу неприятностей. Поэтому я выхожу в коридор и убиваю время, слушая разговорные записи корейского языка. Когда все засыпают, тогда и я ложусь. На следующее утро все довольны, что хорошо заснули. На самом деле все всё знают.

Благодаря этому я могу успешно изучать корейский язык. Поскольку зрение никуда не годится, а работает только голова, слушаю учебные кассеты. Хоть какая-то польза от инцидента. В корейском языке есть такая поговорка: «Человек, которого избили (мадзюнному), спит, вытянувшись. Человек, который избил (тэрунному), спит, скрючившись». Иными словами, тому, кого избили, больно, а душа болит у того, кто избил. Конечно, если это сказать тем, кто страдает от тяжелых последствий, он, наверное, рассердится. У всех разное положение и разная точка зрения. Однако если это сказать, не опасаясь, что тебя неверно поймут, то, я считаю, это правильно. Какое-то время я считал их негодяями, но сейчас многое начинает казаться немного более объективным.

До сих пор я работал как сотрудник фирмы, однако теперь, мне кажется, пора пересмотреть, как жить дальше, уже в своем ритме. Весь этот год я был вынужден много думать, как построить дальнейшую жизнь, используя выпавшую возможность посмотреть на себя под другим углом. Думаю, и это — положительное следствие имевших место событий.

Я не могу отчетливо понять, что они совершили.

Хаями-сан работает в оптовой фирме, которая находится в Нингётё и занимается оптовыми операциями по купле-продаже сырья для производства продуктов питания. Покупая оптом у торговых фирм первичное сырье для производства сахара и картофельной муки, его фирма продает его розничным торговцам, выполняя таким образом посреднические функции. Она также занимается куплей-продажей риса и сахара.

Однако сам Хаями-сан не участвует в физической купле-продаже, поскольку работает в отделе, который торгует фьючерсами. Приняв от клиента денежный депозит, он внимательно следит за биржевым курсом и в зависимости от него, не видя самого товара, по телефону заключает сделку. Иногда стоимость ее превышает сто миллионов иен.

В деловом мире тех, кто занимается подобными операциями, довольно легко узнать, если посмотреть в их глаза — они в постоянном напряжении. Хаяма-сам — человек уравновешенный, поэтому его глаза свидетельствуют о его внутреннем спокойствии.

Он коротко стрижен, коренаст. Его внешний вид, поведение, манера говорить выдают пристрастие к спорту. И действительно — в старших классах средней школы он увлекался бейсболом.

Когда произошел инцидент с зарином, его жена была на третьем месяце беременности. Их первый ребенок благополучно родился в октябре того же года. Как он говорит, им повезло, что жена забеременела до инцидента: он опасается, что зарин может повлиять на наследственность. Хаяма-сан производит впечатление человека, который уделяет много внимания благополучию своей семьи. И сейчас они, вероятно, спокойно продолжают жить втроем в новом доме.

Торговая сделка — довольно специфическая операция со сложной структурой. Если ее рассматривать как обмен акций на товар, можно получить приблизительное представление. В этой области часто совершаются т. н. «сделки на срок». Недалеко от станции Нингётё находится зерновая товарная биржа, которая и является центром этих операций.

Сделка совершается за секунды или минуты — что ни говори, это довольно напряженная работа. Мы связываемся с клиентами по телефону и через биржу осуществляем операции купли-продажи. Комиссионные за посредничество — это наш доход. Однако наличие отдела фьючерсных сделок внутри фирмы, которая специализируется на оптовых операциях с зерном, необычно. Большинство фирм, занимающихся товарными сделками, специализируются в одной области, и в этом смысле наша компания уникальна, хотя в основном она все-таки является оптовой фирмой.

Поэтому хотя мы — часть одной фирмы, наш отдел по характеру своей деятельности значительно отличается от других, где сотрудники вовлечены в обычную коммерческую деятельность. Им приходится посещать клиентов, организовывать перевозки товара, а мы ведем бизнес по телефону. По одному телефону, даже не видя товара, мы продаем его справа налево и наоборот.

Торги на бирже начинаются с девяти утра и заканчиваются примерно в половине четвертого. У меня квалификация биржевого брокера, и я могу выполнять свою работу в часы, когда открыта биржа. Эту квалификацию присваивает биржа и выдает соответствующее свидетельство — пластиковую карточку с фотографией. Его надо возобновлять каждые два года. Без него нельзя иметь клиентов, а с ним можно обслуживать клиентов и на стороне.

Однако то, чем я занимаюсь, отличается от обычной торговли, когда, имея наличный товар, посещаешь клиента и пытаешься заключить с ним сделку. Мой бизнес состоит в том, что у меня есть клиенты, которые мне доверяют и авансируют капитал, чтобы я его оборачивал в выгодных для них сделках. Во многих случаях клиенты работают все время с одним и тем же брокером. Я занимаюсь этим уже 14 лет, поэтому имею собственных клиентов. За проведенные сделки я получаю комиссионные, которые сразу полностью идут фирме. Сам я получаю зарплату, как любой другой служащий. Хоть я и приношу прибыль фирме, но от этого ничего не получаю. Это не так, как в Америке, где получают процент от дохода. В некоторых других фирмах есть система получения процентных надбавок, но у нас этого нет. Я в любом случае остаюсь простым служащим.

Основной бизнес нашей фирмы связан с продуктами питания, поэтому у нас очень жесткие правила. Например, я не могу вернуть клиенту часть комиссионных в виде «черного нала». Некоторые клиенты этим недовольны и уходят к другим брокерам: такими делами занимается около 60 фирм. Однако и в нашей компании есть один независимый брокер. Эдакий одинокий волк. На фирме у него только стол и телефон, но он не является служащим фирмы и не получает в ней зарплату. Не имеет он также страховки и не получит пенсию при увольнении. Вместо всего этого он имеет 35 % комиссии за проведенные операции, а фирма забирает остальные 65 % — за стол и телефон.

В этом мире конкуренция особенно остра, и наиболее активно ведут себя торговые фирмы, у которых есть свои магазины, где продают сою и другие продукты. Поэтому то, чем раньше занимались только мы, теперь рассредоточено по многим фирмам. Размер комиссионных, которые получает наша, был всегда фиксированным, но и он сейчас упал. Некоторые фирмы даже иногда не берут комиссионные для привлечения клиентов, а если их не брать, как можно получать прибыль? Если одни фирмы берут комиссионные, а другие нет, естественно, клиенты идут к тем, кто не берет.

Сама работа у меня интересная, но я начал ею заниматься не потому, что заранее знал об этом. Когда я уже поступил в фирму, меня перевели в этот отдел. Совершенно незнакомый для меня мир, я был тогда совсем зеленый. До поступления на работу я совершенно иначе представлял себе работу «саларимана»[88]. До сих пор мне никогда не приходилось целый день сидеть за столом или ездить по другим фирмам, поэтому трудно сравнивать. Но свежесть в этой работе, которую я почувствовал с самого начала, до сих пор не прошла.

Я не могу сказать, что у меня не было желания стать независимым, но в таком случае у меня бы не было страховки и ничего другого. С этим можно смириться, когда живешь один, а если есть жена и ребенок… Если я уйду из фирмы, то и доход будет нестабильным, и премиальные не буду получать. Жена говорит, что достаточно хорошо так, как сейчас есть. Она тоже работала в нашей фирме и хорошо знает мою работу.

На работу я прихожу примерно двадцать минут девятого. Биржа открывается в девять, поэтому я хочу, чтобы у меня до этого было немного свободного времени. В девять, одновременно с открытием биржи, начинает звонить телефон.

Мой дом — в небольшом городке Сироока префектуры Сайтама, уезд Минами Сайтама. Сироока — название железнодорожной станции на линии Тохоку. Здесь дом родителей жены, и сюда я переехал три года назад, когда женился. Сам я родился в Токио, но стоимость жилья там ужасная. Если уж переезжать куда-нибудь далеко, то лучше в знакомое место. Сироока ничего особенного собой не представляет, вокруг одни поля. Но вот воздух здесь действительно чистый, а зимой страшно холодно. Температура по сравнению с центром Токио — на 4-5° ниже. Дорога на работу сначала казалась долгой, но через год-два привык.

Когда поезд подходит к Сироока, сесть уже нельзя. На Омия многие пассажиры сходят, но на их места садятся другие, а к ним еще добавляются те, кто садится на станциях Урава, Акабанэ, и поезд набивается битком. Нельзя даже шевельнуться или опустить руку. Бывает и так, что человек должен был сойти на Акабанэ, но не смог пробраться к выходу. В две-три минуты девятого поезд прибывает на станцию Уэно, и я, сделав пересадку на линию Хибия, доезжаю до моей станции Нингётё.

Встаю я в половине шестого утра, с 6:15 по 12 каналу телевидения начинают передавать информацию с Чикагской зерновой биржи. Я мог бы это и не смотреть, но, в общем, информация может быть полезной. Затем в семь часов я выхожу из дома.

А ложусь спать около двенадцати. Спать приходится мало, но я уже привык и не страдаю от этого — тем более здоровье у меня хорошее. Работа на фирме у меня заканчивается в половине шестого, и я сразу еду домой. Вскоре после семи я уже дома. Если не сломается компьютер или не случится что-нибудь неожиданное, на работе я почти никогда не задерживаюсь. Моя работа регламентирована по времени, и меня это вполне устраивает.

Инцидент с зарином произошел в день между выходными, и в нашем отделе двое взяли короткий отпуск. Из семерых сотрудников двое отсутствовали, поэтому у меня засело в голове, что мне нельзя ни опаздывать, ни пропускать работу вообще.

На Уэно я встретил сотрудника другого отдела нашей фирмы, и мы вместе перешли на линию Хибия, сели в один из последних вагонов, а затем стали продвигаться к головным. Дело в том, что когда делаешь пересадку на Уэно, ближайшие вагоны — задние, а на Нингётё выход и контроль — вблизи головных вагонов, поэтому на каждой станции мы выходили на платформу и переходили в ближайший передний вагон. На Акихабара мы встретили еще одного нашего сотрудника, и дальше поехали втроем. Однако едва поезд отошел от Акихабара, он остановился в туннеле, и объявили, что на станции Цукидзи произошел взрыв. Одно и то же объявление передали два-три раза, но без подробностей.

Вскоре раздалось новое объявление: пассажиры предыдущего поезда высажены на станции Кодэмматё. Платформа освободилась, и наш поезд также прибывает на Кодэмматё. Мы предположили, что дальше поезд не пойдет и нам придется идти до фирмы пешком, но это было недалеко — всего одну станцию.

Выход на Кодэмматё — в задней части платформы, а мы уже добрались до третьего вагона и приготовились идти назад. На платформе была большая суматоха. По пути к выходу мы увидели лежавшую у стены женщину, с которой, видимо, случился припадок эпилепсии. Она лежала лицом вверх, и ее тело дрожало, его сводило судорогой. Совсем молодая женщина. Ее обнимал молодой мужчина и, похоже, спрашивал, что с ней случилось. Увидев все это, мы не остановилось, а только подумали: что же могло случиться? Что это могло быть связано с недавним взрывом, нам и в голову не пришло. Вероятно, женщине стало плохо в переполненном поезде.

Пройдя еще немного, мы увидели лежавшего близко к путям мужчину лет пятидесяти — все тело его била сильная дрожь. Вокруг стояли три-четыре человека и, казалось, тоже спрашивали, что случилось. После того как я увидел сначала упавшую девушку, а потом мужчину, у меня мелькнула мысль, что это эротоман — приставал к ней в поезде, а она брызнула в него спреем, который вдохнула и сама. Поэтому оба и упали.

В ногах этого мужчины почему-то лежала мокрая газета. Я подумал: может, он обмочился, и кто-то бросил на это место газету. Но газета была мокрой от какой-то бесцветной жидкости, будто от воды. Если б это была моча, была бы желтоватой. Все эти мысли мелькали у меня в голове, пока мы втроем шли по платформе. Мы ни разу не остановились. Прошли и мимо лежавшего мужчины. Позже я об этом ни разу не разговаривал со своими спутниками, но мы все трое шли в ряд, и я был ближе всех к путям. Поэтому я прошел очень близко от газеты, смоченной зарином — в каких-то тридцати сантиметрах.

Мы слышали объявление, что в Цукидзи был взрыв, но эта станция отсюда далеко, и вряд ли здесь могла быть какая-то связь. Тем более я уже совершенно забыл о мокрой газете. В голове только и была мысль, что надо как можно скорее добраться до фирмы. Если быстро идти — хотя к половине девятого и не успеть, — к девяти можно добраться. Вообще-то от Кодэмматё до фирмы быстрым шагом можно дойти за 10-15 минут.

Пройдя контроль и поднявшись по лестнице на улицу, мы увидели, что вокруг полно людей. Многие ждали возобновления движения, многие искали телефоны, позвонить на работу или домой. Однако в тот момент, когда мы выходили на улицу, впереди закачался человек, будто у него закружилась голова. И упал. Какой-то мужчина помог ему встать и куда-то его усадил. Я не знал, имел ли этот мужчина какое-либо отношение к тем двум, что упали на платформе.

Таким образом, уже три человека почти одновременно упали у меня на глазах, однако тогда мне это не показалось особенно странным, и я не думал, что эти случаи взаимосвязаны. Первые двое пострадали из-за поведения эротомана, а третьему просто стало плохо. Так подумал я тогда. Вместе с тем, как я сейчас вспоминаю, когда я шел по платформе, то почувствовал какой-то запах. Зарин, говорят, не пахнет. Но запах все-таки был, хоть я и не могу его хорошо описать. Помню, я тогда вытащил платок и приложил его ко рту. Что это за запах? — подумал я. Возможно, так пахнет спрей, которым пользовалась женщина.

Когда мы вышли наружу, я сразу почувствовал, что меня тошнит. Самый молодой из нас спросил: Хаями-сан, у вас не болят глаза? В то время у меня с глазами еще все было в порядке, и я ответил: глаза не болят, но мне что-то неважно. Другой коллега тоже сказал: глаза болят. Внутри глаз какое-то странное ощущение. Но я тогда ничего странного не чувствовал.

Во всяком случае, мы дошли пешком до фирмы. В девять с первыми торгами началась работа. Однако в комнате было темно, несмотря на включенный свет. Мои записи как-то потускнели, и я не мог ничего разобрать. Очень странно, подумал я. Тогда я еще не знал, что это у меня зрачки сузились. Меня все больше тошнило. Я сказал об этом начальнику, и он посоветовал сходить в туалет и умыться.

Однако выяснилось, что еще один сотрудник — из общего отдела нашей фирмы — ехал на том же поезде и некоторое время простоял на платформе Кодэмматё, видимо, ожидая, не пойдет ли поезд дальше. Он тоже пришел на работу; и у него появились те же симптомы: боль в глазах и тошнота. Он сказал об этом своему начальнику, и тот приказал ехать в больницу в сопровождении кого-либо. Коль скоро и я чувствовал себя, по крайней мере, странно, мы поехали вместе на машине фирмы.

Когда мы приехали в больницу Сумито, пострадавшие от зарина туда еще не поступали, и мы фактически оказались первыми из их числа. Пока мы ждали в вестибюле, по телевизору показывали новости, и на экране были видны служащие метро, которые сидели и держались за глаза. Ах, вот в чем дело, — сказали мы в один голос. Тут в больницу один за другим стали поступать жертвы газовой атаки.

В больнице, в конечном счете, я провел две ночи. Физически я чувствовал себя не особенно скверно, но из-за плохих показателей анализа крови и суженных зрачков домой меня не отпустили. Поскольку жена у меня беременная, я не хотел ее волновать, и если меня оставляли в больнице, надо было как-то ей сообщить. К вечеру, когда меня перевели из отделения интенсивной терапии в общую палату, ко мне пришли жена, мои родители и родители жены. В эту ночь я совсем не спал. За свою жизнь я впервые попал в больницу, и меня все беспокоило. Например, спать не давала вставленная в нос кислородная трубка.

Последствий от этого инцидента у меня не было. Однако стал бояться ездить на поезде и некоторое время менял поезда и пересаживался из одного вагона в другой, опасаясь, как бы все это не повторилось. Этот страх со временем прошел, однако даже сейчас при пересадке я всякий раз пользуюсь другой лестницей. Но в целом я веду обычную жизнь, поэтому ненависть и тому подобное постепенно ослабевают. К религии я не испытываю никакого интереса, поэтому не могу отчетливо понять, что они совершили, а коль скоро не могу понять, то, наверное, и не испытываю ненависти. Если у меня в дальнейшем возникнут проблемы со здоровьем, тогда я, наверное, почувствую гнев. А сейчас…

Меня больше всего беспокоит, не отразится ли этот инцидент на рождении второго и третьего ребенка, не нанесен ли вред моему здоровью в этом смысле. Выписываясь из больницы, я спросил об этом врача, и он сказал: таких случаев раньше не было, поэтому я не могу гарантировать на 100 %. Если говорить о беспокойстве, то меня беспокоит только это.

Этой осенью мы переезжаем. В городе Сироока я купил землю, и, хотя строительство еще не началось, осенью дом будет готов.

Уже не успеть. Если ждать «скорую помощь», мы обречены.

Огата-сан занимается в основном компьютерным обеспечением. Среди пострадавших, которые дали интервью для этой книги, довольно много тех, кто имеет отношение к компьютерам. Огата-сан рассказал, что вдоль линии метро Хибия расположено много фирм, связанных с этим бизнесом. Почему так произошло, неизвестно. Возможно, просто случайно.

Для тех, кто работает в софтверной индустрии, можно сказать, общим является то, что, во-первых, они очень заняты, а во-вторых, — часто меняют место работы. Однако Огата-сан, придя на работу после окончания школы, все время работает только в одной фирме. Подобные примеры в этой профессии встречаются довольно редко, и это вызывает восхищение его друзей. Беседуя с ним, понимаешь, что он действительно занят настолько, что невольно начинаешь ему сочувствовать. Впрочем, когда спрашиваешь служащих других фирм, среди них не найдется таких, кто скажет: «У нас много свободного времени, живем в свое удовольствие», — но все же… Огата-сан откровенно высказывается и производит впечатление искреннего молодого человека. Когда я брал это интервью, ему исполнилось тридцать, но по лицу и всему внешнему облику он выглядел моложе, и ему точно подходит определение «молодой человек». Его отношение к окружающим, видимо, можно назвать активным.

Пожалуй, из-за этой черты своего характера по дороге на работу на станции Кодэмматё он, увидев страшную картину, решил, что надо что-то делать, и довольно долго оказывал помощь пострадавшим. В результате сам надышался зарином. Многих, кто так же, как и он, оказывал помощь пострадавшим, постигла та же участь. Долгое время не приходили машины «скорой помощи», полиция почти не оказывала содействия. Естественно, он крайне недоволен такой неподготовленностью властей в чрезвычайной ситуации.

Родился я в Токио, в районе Адати, и все время живу там. Хоть я и говорю «Токио», но это его северная окраина, рядом с префектурой Сайтама. Семья состоит из четырех человек: родителей, сестры и меня. Еще одна сестра вышла замуж и живет отдельно. На работе я очень занят. Часто контракт должен выполнять только я один, и поэтому бывает угроза срыва. Я жалуюсь начальству, но на это не обращают внимания. Бывает, что в день работаю по 12-13 часов. Оформляю это время как сверхурочную работу. Если ее слишком много, начальство хмурится. А если не работать сверхурочно, работу можно так и не выполнить.

В общем, в субботу и воскресенье я беру выходные, но отдыхать никуда не езжу, разве только в конце года. В это время[89] отпуск невозможно взять: на праздник обон выпадает особенно много работы. Многие фирмы на это время закрываются и это время используют для того, чтобы отключить источники питания и переделать компьютерные системы.

Почему мы так заняты? Это объясняется жестокой конкуренцией между фирмами, подобными нашей. В последнее время, когда я прихожу на переговоры с предложением установить компьютерную систему, тут же обязательно появляется несколько других фирм. Поэтому приходится держать ухо востро. Да, я думаю, мы заняты больше обычных служащих. Что касается нашего возраста, то во многих компаниях к старшим по возрасту прикреплено несколько молодых сотрудников, которые по их указанию и выполняют всю работу. В моем случае я даю указание и сам его выполняю — у меня нет подчиненных. Поэтому я так занят.

В выходные дни я отсыпаюсь, а потом навещаю своих приятелей, которые живут недалеко. Дома у меня есть два компьютера, на которых я работаю по выходным. Делаю это без желания, но если это не делать, работу никогда не удастся завершить в срок (смеется). Родители тоже возмущаются: мол, пора тебе знать меру. Почему ты должен один так работать? Однако что бы они ни говорили, сделать ничего нельзя.

Если работаешь с компьютерными системами, и тебе уже перевалило за тридцать, начинаешь деградировать. Появляются новые программы, разработки, которые надо осваивать и держать в голове. Происходят принципиальные перемены и в использовании систем. На нашей фирме лучшим специалистам — по 22-23 года. Это поколение самое многочисленное. Перевалив за этот возраст, многие уходят. И что делать? Уезжать в деревню? Есть и такие, кто неожиданно уходит с работы: мол, надоело и все. Меняют профессию или возвращаются к родителям. Поэтому хронически не хватает специалистов. Что касается зарплаты, то она у нас неплохая, однако если спросить работающих в других отраслях промышленности, получается, что не такая уж и высокая.

Наша фирма находится на Роппонги. Утром на семичасовом автобусе я еду до станции Гоханно, затем сажусь на поезд, отправляющийся примерно в 7:40 до Нака-Мэгуро линии Хибия. Он приходит уже битком набитый, так что иногда не удается в него попасть. На Кита-Сэндзю садятся новые пассажиры, и все уже едут сдавленные, как сэндвичи. Иногда я боюсь получить травму — приходится принимать невероятные позы, чтобы как-то удержаться на ногах.

Похоже, надо обладать навыками профессионального борца. А не опротивело вам вот так каждый день ездить на работу в переполненном поезде?

Опротивело. Каждый понедельник появляется мысль: может, больше не ездить на работу? (Смеется.) Но хоть и не хочется идти, ноги сами собой тащат тело на работу.

Если бы все компьютеры были связаны между собой, можно было бы выполнять работу из дома, даже проводить совещания, а на фирму ездить только раз в неделю. Это можно было бы осуществить даже сейчас, и я надеюсь, что когда-нибудь так и будет.

В день инцидента, 20 марта, расписание сбилось из-за тумана на реке Тонэ, поэтому пришлось пропустить несколько поездов, прежде чем удалось сесть. Из-за опоздания поезд был переполнен еще больше обычного. Неделей раньше я простудился, поднялась температура, и в пятницу я на работу не ходил. Однако в субботу пришлось выйти — надо было переключить компьютерную систему одного клиента. В воскресенье весь день проспал дома, а в понедельник чувствовал слабость во всем теле и не хотел никуда идти. Однако в этот день начальство сказало, чтобы я пришел, поэтому пришлось ехать. На станции Уэно сошло много народу, и я мог наконец вздохнуть и даже дотянуться рукой до поручней. Если вы спросите меня, делаю ли я что-нибудь, пока еду в поезде, я отвечу: ничего не делаю, только думаю — вот бы сейчас сесть (смеется). Когда проехали Уэно, я увидел одного сидящего пассажира, который, судя по виду, собирался выходить, и встал перед ним. Когда много лет ездишь в поезде, уже можешь по поведению человека определить, будет он выходить или нет. Если удается сесть, я сразу засыпаю. Но как бы глубоко ни заснул, обязательно просыпаюсь на Камиятё, за которой уже моя станция Роппонги. Натренировался.

Однако в этот день поезд остановился в тоннеле между Акихабара и Кодэмматё. Затем поступило по радио сообщение, что на станции Цукидзи взрыв. Ну и попал я в заваруху. Сначала туман, а теперь это происшествие. Просто какое-то невезение, подумал я. На работу я уже окончательно опоздал.

Поезд остановился только один раз и вскоре прибыл на станцию Кодэмматё. В надежде, что он скоро двинется дальше, я задержался в вагоне, однако вскоре сообщили, что поезд дальше не пойдет. Мне ничего не оставалось делать, только выйти на платформу и направиться к выходу. Возьму такси и доберусь до фирмы, подумал я. Поднявшись по лестнице, я вышел на улицу, и передо мной предстала ужасная картина: кругом на земле беспорядочно лежали люди.

Я ехал в третьем вагоне от конца и поэтому до сих пор ничего не знал, что произошло в начале платформы. Думаю, другие тоже не знали.

Неожиданно на моих глазах три человека упали, раскинув руки и ноги. Изо рта у них пошла пена. У ближайшего ко мне мужчины дрожали руки и ноги, все тело билось в конвульсиях, и изо рта тоже шла пена. Я был ошеломлен и понял, что это серьезно, надо оказывать какую-то помощь. Стоявший рядом мужчина сказал: я не знаю, в чем тут дело, но когда идет пена, это опасно. Лучше будет заткнуть ему рот газетой. Мы вдвоем так и сделали. Снизу, шатаясь, поднимались все новые люди, и многие тут же падали. Я просто не мог представить себе, что произошло. Те, кто до сих пор просто сидел на земле, один за другим заваливались на бок.

Это было странное зрелище. У соседнего дома на земле без движения лежал старик, который уже не дышал, и у него не прощупывался пульс. «Скорую» вызвали? — спросил я у ближайшего ко мне человека. — «Вызвать-то вызвали, но она никак не приходит», — ответил он. Затем кто-то сказал: «Уже не успеть. Если ждать „скорую помощь“, мы обречены. Надо останавливать проходящие машины и всех отвозить».

Как раз загорелся красный сигнал светофора, мы бросились к остановившимся машинам и стали просить, чтобы отвезли людей в больницу. В основном обращались к водителям микроавтобусов — туда можно посадить одновременно 5-6 человек. Когда мы объясняли ситуацию, водители соглашались помочь.

Я провел там, наверное, целый час, помогал людям сесть в машины, а некоторых приходилось почти нести на руках. Мы распределили обязанности: одни останавливали машины, а я переносил в них пострадавших. Водителей я просил отвезти их в больницу Сэйрока, которая была ближе всех.

Неотложка так и не приходила. Наконец спустя полчаса пришла одна откуда-то издалека. Похоже, все машины направили к Цукидзи. «Скорая помощь» пришла, когда всех, кто лежал на земле, мы посадили в проходящие машины, а те, кто мог ходить, сами взяли такси.

Я тоже на такси поехал в больницу. Пока был занят, ничего не чувствовал, а когда закончил, у меня появились болезненные симптомы. Думаю, основной причиной стало то, что я снова спускался на платформу. Вышел служащий станции и попросил помощи: его коллега упал на платформе. Поэтому я вместе с несколькими другими спустился вниз и надышался зарина. Спустился как раз туда, где воздух больше всего был загазован.

Упавший служащий, хоть уже не мог стоять на ногах, сопротивлялся и ворчал, что он должен остаться на платформе.

Мы его вытащили через билетный контроль, хотя он продолжал упираться.

Я подумал, что из-за взрыва в Цукидзи в метро образовался недостаток кислорода. И тут у меня изо рта пошла пена.

Вам не было страшно, когда вы спускались на платформу?

Нет, тогда была критическая ситуация, поэтому я не сознавал, опасно это или нет. Было только чувство, что надо помочь. Тогда там было всего несколько человек, которые могли самостоятельно передвигаться. Поэтому я должен был идти на помощь. Помню, что когда спустился вниз, почувствовал какой-то запах и еще подумал: что бы это могло быть? Еще помню, что когда шел по платформе к тому месту, где лежал служащий, поразился, что стало так темно. Зрачки уже начали сужаться.

Итак, мы отправили почти всех пострадавших, и я наконец облегченно вздохнул и уже собирался поймать такси, чтобы ехать на работу. Но тут почувствовал себя плохо: разболелась голова, стало тошнить, в глазах появился зуд. У меня тоже странные симптомы, подумал я. Окружающие посоветовали ехать в больницу; если даже немного почувствуешь себя плохо, поэтому я решил ехать в больницу.

В такси мы ехали втроем. Один приехал в Токио в командировку то ли из Нагоя, то ли из Осака, и все время ныл: «Надо же было этому случиться как раз в день моего приезда». — Я сидел впереди, а двое других сзади. Все окна были открыты. Дорога забита, потому что весь район Цукидзи перекрыли, а боковые улицы запружены. Поэтому пришлось ехать по улице Харумидори, а она тоже была вся забита машинами.

В больнице проверили мои глаза и сразу положили под капельницу. Больница в этот момент напоминала полевой госпиталь — в коридорах под капельницами лежали больные.

Мое состояние в то время было не очень плохим, и после двух капельниц я не стал ложиться, а вернулся домой, хотя врач и предлагал остаться. В то время я был возбужден, как будто только что вернулся с поля боя, и не чувствовал даже усталости.

Однако после того как вернулся домой, сильно разболелись глаза. Всю неделю не мог хорошо спать. Глаза болели независимо от того, закрывал я их или нет. Это очень неприятно. Поэтому пришлось вновь идти в больницу и пройти обследование. После этого мне сказали, что у меня уровень холинэстеразы очень низкий, что связано с зариновым отравлением. Лучше бы в самом начале сказали. Они ведь должны были знать после инцидента в Мацумото, какое влияние на организм оказывает зарин и как в этом случае проводить обследование. Только больница Сэйрока вела какие-то самостоятельные исследования и там понимали, что делать при отравлении зарином, а во многих других больницах лечение было поставлено ужасно.

Анализы также показали, что у меня резко ухудшилась функция печени. Мне сказали, что это довольно опасно. Похоже, такое обнаружили не только у меня, но и у нескольких других жертв. Вполне вероятно, что на печень повлиял спиртовой раствор, которым из организма выводили зарин. Однако печень — «молчаливый орган», сам ты ее не чувствуешь и боли в ней не ощущаешь. Мне сказали, что необходимо полностью отказаться от алкоголя, и я больше не пью.

После этого я целую неделю не ходил на работу, а затем три месяца не оставался на сверхурочные и ежедневно вовремя возвращался домой. Начальство к этому отнеслось с пониманием, и это мне во многом помогло.

Откровенно говоря, у меня есть большие сомнения насчет эффективности действий полиции и «скорой помощи» по спасению пострадавших. Это правда, что сначала произошел инцидент в Цукидзи, и, тем не менее они слишком поздно пришли на помощь пострадавшим на Кодэмматё. О них забыли. И если бы люди на месте, включая меня, не взяли инициативу на себя, трудно представить, что могло бы произойти. Даже местный полицейский там — хоть, вероятно, и не имел опыта действий в подобных ситуациях — совершенно растерялся. Когда его спросили, в какую больницу лучше всего везти пострадавших, он не мог ничего ответить и десять минут совещался по радио со своим начальством. А это был всего лишь вопрос, в какую больницу лучше всего?

Полиция начала проявлять активность после того, как спасательная операция уже завершилась. Они, например, стали регулировать движение, когда пришла всего одна машина «скорой помощи». И вообще — что случилось с японской системой контроля за кризисными ситуациями? Даже зариновый инцидент в Мацумото, когда было много жертв, не послужил уроком ни для полиции, ни для больниц. Уже тогда указывали на связь «Аум Синрикё» с зарином, и если бы эта информация оказалась активно проработана, возможно, и не произошло бы этого инцидента в метро, или, по крайней мере, я бы легче отделался.

В больнице я видел несколько человек, которые вместе со мной оказывали помощь пострадавшим у станции Кодэмматё. Среди них были и те, кто лежал на кровати. Эти люди, оказывая помощь другим, надышались зарином и нанесли вред своему здоровью. Я не хочу об этом молчать. Молчать — дурная японская привычка. Думаю, инцидент сейчас постепенно забывается, но я не хочу, чтобы это произошло.

Кроме того, почему до сих пор не создана система лечения посттравматического стресса? Почему государство не пытается правильно оценить, в каком положении оказались жертвы этого инцидента? Я собираюсь и дальше бороться за тех, кто пострадал в этой трагедии.

Когда глаза перестали видеть, я скорбно подумал: вот я умираю.

Родился в деревне близ города Кояма префектуры Ибараки в 1941 году — в год, когда началась война на Тихом океане. Окончив школу, по рекомендации знакомого поступил на работу в типографию в районе Каябатё. В то время по Каябатё еще ходили конные повозки, а с крыши дома, на которой сушили белье, был виден Токийский вокзал. До 21 года жил в общежитии фирмы. В свободное время ходил в кино или с друзьями отправлялся в горы.

В 28 лет женился на девушке, с которой познакомился, когда с друзьями ездил купаться на море. Это было как раз за год до открытия Всемирной выставки в Осака. Детей двое — старшей дочери 24 года, сыну — 22. Живет в городе Сока префектуры Сайтами. Здоровье отменное, до инцидента ни разу не болел. Считает, что главное — никогда не переедать и не перепивать. Например, если где-нибудь выпил, на следующий день к алкоголю ни за что не притрагиваться. Если даже за ужином жена по рассеянности откроет бутылку пива, он пить не станет. Сильная воля в этом смысле.

Сейчас раз в неделю ходит в бассейн и около часа плавает, чтобы восстановить здоровье.

Его хобби — бонсай. Если разговор заходит о карликовых деревьях, его лицо оживляется, и г-на Мицуно уже не остановить. Однако после заринового инцидента он потерял интерес ко всему окружающему. Дело даже дошло до того, что он хотел избавиться от 80 ценных деревьев. В конечном счете, правда, передумал, однако десять больших горшков раздал знакомым. Вот такой удар нанес этому человеку инцидент.

Наша типография в основном изготавливает бланки для бухгалтерских документов. Фирма у нас небольшая, но поскольку работаем давно, у нас много постоянных клиентов. Я сам в ней 39 лет, с 1957 года. Некуда было больше податься (смеется). Конъюнктура у нас сейчас плохая. И не только у нас, во всей отрасли. Из-за всеобщей компьютеризации потребность в бланках для бухгалтерских документов значительно упала.

Возьмите, например, счета. Раньше их выписывали от руки, а теперь данные закладываются в компьютер, нажимается клавиша, и все сведения о месяце и дне продажи в печатном виде выходят из него. Остается только положить счет в конверт и отправить по почте. Поэтому потребность в бланках для счетов и других финансовых документов уменьшилась и будет уменьшаться дальше.

Сейчас на фирме работают восемь человек, а было двадцать пять. Раньше печатали с набора, а сейчас применяется офсетная печать, поэтому требуется меньше рабочих рук. Я занимаюсь изготовлением печатных форм.

Встаю я в половине шестого и прежде всего поливаю бонсай. Сам еще в рот не беру ни крошки, а бонсай поливаю. Зимой достаточно раз в три дня, а летом необходимо поливать каждый день. У меня около восьмидесяти деревьев, и это довольно много. На полив уходит полчаса. Затем готовлю себе еду, переодеваюсь и в семь часов выхожу из дома. Иду пешком до станции Мацухара-Дакти и сажусь на поезд, который отправляется в 7:17. Все точно рассчитано. Однако в тот день случилось так, что я сел на другой поезд.

По правде говоря, помимо бонсай у меня есть еще одно увлечение — рыбалка в горных речках. После такой рыбалки я обычно на следующий день беру выходной. Вы знаете, что такое рыбалка в горных речках?

Нет, понятия не имею.

Для такой рыбалки надо иметь много принадлежностей. Высокие сапоги, удочку и массу других принадлежностей. Чистить все я должен сам, поэтому и беру выходной.

Чаще всего мы с друзьями едем в субботу вечером от Кавагути почти до Ниигаты, не сомкнув глаз. Утром, когда уже можно различить леску, спускаемся к нижнему течению реки и с рассветом начинаем ловлю, поднимаясь вверх по течению. К часу дня достигаем верховьев, а затем вновь спускаемся вниз. Обратная дорога всегда забита машинами, и домой возвращаемся часов в 9-10 вечера. Поэтому в следующий понедельник обязательно надо брать выходной. На рыбалку мы обычно ездим раз в месяц. 18 и 19 марта мы ездили на реку Омон, что в префектуре Нагано. Домой я вернулся в воскресенье около 8 вечера.

Однако в следующий понедельник было много работы и выходной взять не удалось. Поэтому чистку я отложил на потом, а с утра сделал только самое необходимое. Но все равно вышел из дома на десять минут позже. Не подумайте, что я проспал. Со мной такого никогда не бывает.

На станции Такэнодзука я сделал пересадку на линию Хибия. Можно было перейти и на Кита-Сэндзю, но там всегда очень большая давка. Семь или восемь лет назад при пересадке мне там разбили очки, и с тех пор я ее избегаю. Если пересаживаться на Такэнодзука и успеть на первый поезд, имеешь шанс в 70 %, что найдешь сидячее место. Когда мне удается сесть, я читаю книгу о бонсай или какой-нибудь журнал.

Поскольку я в тот день опаздывал, то смог сесть лишь на следующий поезд, однако мне все-таки удалось найти свободное место. Я сел в третий вагон с головы поезда через среднюю дверь и занял второе место с правой стороны. Я хорошо все это помню — следователь меня несколько раз об этом спрашивал. На всю жизнь запомню(смеется).

Работа, из-за которой я не мог взять выходной, заключалась в том, что мы должны были срочно, до 25 марта, изготовить двухцветные этикетки для одной фармацевтической фирмы, и мне 20 марта надо было подготовить печатную форму.

Перед станцией Акихабара поезд один раз остановился. При этом объявили, что на станции Цукидзи произошла авария. Однако поезд долго не стоял, и я не придал этому большого значения — подобное случается довольно часто. Между Акихабара и Кодэмматё поезд вновь остановился, и по радио дважды передали сообщение, что на станции Цукидзи взорвался газ. Пассажиры в вагоне уже начали возбужденно переговариваться.

Через пять или шесть минут — точно не помню — наш поезд медленно подошел к платформе Кодэмматё. Внезапно снаружи донесся женский вопль, больше похожий на конское ржание. Но, думаю, это был все-таки женский голос. «Собственно, что это?» — подумал я. На платформе было много народу, но что там происходит, из окна вагона не было видно.

Отправление поезда на некоторое время задерживается, — передали по внутреннему радио. Примерно треть пассажиров сошла на платформу, но я продолжал сидеть. Из прошлого опыта я знаю, что в подобных ситуациях лучше оставаться на месте. Либо поезд пойдет сразу, либо можно остаться в дураках, пытаясь пересесть на другой.

Так, я прождал три-четыре минуты, и прозвучало новое сообщение: поскольку обстановка вряд ли изменится, поезд дальше не пойдет. После этого мне ничего не оставалось делать, как встать и выйти. От Кодэмматё до Каябатё — две станции. Пройти пешком можно за 30-40 минут. Если поспешить, приду на работу в начале десятого. Взяв с полки свой бумажный сверток, я вышел на платформу. Пройдя немного вперед, я увидел лежащего у колонны мужчину — его ноги сводило судорогой, и, похоже, он совсем задыхался.

Я положил под стенку сверток и стал давить ему на ноги, но дрожь не унималась. Так 6-7 минут я как-то пытался ему помочь, но глаза его были закрыты, и, как я узнал позже, он все-таки умер. Одиннадцатый человек, который скончался. Танака-сан из города Урава, мы с ним были ровесники.

У меня такой характер, что я не мог просто бросить человека. Если что-то случается, сразу стараюсь прийти на помощь. Обо мне часто говорили, что я «ко всякой бочке затычка» (смеется). Неподалеку там лежала женщина. Вокруг нее стояли человек десять мужчин и, похоже, стеснялись до нее дотронуться. Я наклонился и между ног стоявших мужчин увидел ее кремовое платье. Как я узнал потом, ее фамилия Ивада, ей было 32 года, и через два дня она тоже умерла.

Я обращался ко всем, кто шел по платформе: здесь больной человек, кто-нибудь позовите служащего. Оглядевшись, я не увидел на платформе ни одного работника метро.

Вскоре появился один, но он направился к женщине. «Эй, здесь тоже больной!» — закричал я ему. — «У нас нет людей, мы не можем ко всем подойти», — ответил он. Потом я слышал, что этот служащий сам тяжело заболел, и его еле удаюсь спасти.

Я вновь опустился на колени и стал растирать ногу мужчины. Вскоре я почувствовал запах, похожий на вонь гнилого лука. Другими словами, неприятный запах. По внутреннему радио передавали, что был взрыв газа, поэтому я подумал, что это, вероятно, городской газ так пахнет. Поэтому я решил, что надо отсюда бежать. Взяв пакет (я сам поразился, что не забыл его), я побежал к выходу, проскочил автоматический билетный контроль и по узкой лестнице бегом стал подниматься вверх, выкрикивая на ходу: Там газ! Спасайтесь!

Все не спеша поднимались по лестнице, не чувствуя никакой опасности. Более того, много людей спускались, чтобы сесть на поезд. Служащих нигде не было видно, поэтому некому было их остановить. Когда я громко закричал им, шедший впереди мужчина сказал: не паникуй. Не беги. Наверное, считал, что нельзя поднимать панику.

Однако, не обращая ни на кого внимания, расталкивая людей, я выскочил наружу и добежал до узкой улицы — в 5-6 метрах от входа в метро. В голове мелькнуло, что на широкую улицу выскакивать опасно. То была улица, на которой встречные машины едва могли разъехаться. Я попытался залезть в машину, припаркованную там, но дверь была закрыта. Совершенно естественно, но я был настолько возбужден, что не мог этого понять.

Затем я побежал дальше — на этот раз хотел укрыться в каком-нибудь здании, поскольку боялся взрыва газа. Увидев здание, в котором горел свет, я нажал на дверь, но она не открывалась. Было еще рано, и она была заперта. Тогда я попытался перейти на другую сторону улицы, но вдруг у меня из глаз посыпались искры, как будто передо мной горели бенгальские огни. Странно, только и успел подумать я — и через десять секунд глаза совсем перестали видеть, словно перед ними опустился занавес. И это при хорошей погоде, когда на улице было светло.

Когда ничего не видно, нельзя ни идти, ни бежать. Но я должен был перейти на другую сторону и интуитивно пошел в том направлении — тем более что улица была узкой и расстояние небольшое. Но едва я ступил на дорогу, у меня подкосились ноги, и я упал. А я, кажется, тут умру. Но я не хочу умирать, — мелькнуло у меня в голове.

После этого я только помню мужской голос, который дважды спрашивал меня: что случилось? Как называется ваша фирма? Кажется, я дал ему обложку сезонного билета, в которой также лежало мое удостоверение личности с названием фирмы. Больше ничего не помню. В себя я пришел только через 5-6 часов на больничной койке.

Я действительно был на волосок от смерти. Спасли меня три вместе взятые обстоятельства: во-первых, я сам почувствовал запах; во-вторых, сразу убежал, и, в-третьих, после того, как я упал, неизвестный мне мужчина отвез меня в больницу еще до приезда «скорой помощи».

Выходившие из метро люди стали один за другим падать на землю уже после того, как меня отвезли в больницу. Я был третьим пострадавшим от зарина, которого привезли в больницу, поэтому мне довольно быстро оказали медицинскую помощь. При зариновом отравлении очень важно как можно быстрее получить кислород. Как я узнал потом, пакет с зарином находился в десяти метрах от того места, где я пытался помочь упавшему человеку.

После полудня глаза стали различать свет. Видеть я ничего не видел, но уже мог определить, что вокруг светло. Было такое ощущение, что в глаза попало мыло от мыльных пузырей, которые пускают дети. Предметы двоились и троились. Когда ко мне приходили родственники, я понимал, что кто-то пришел, но различить не мог. Только услышав их голоса, мог различить.

Было очень тяжело. Все время тошнило, только наружу ничего не выходило. То, что я съел утром, уже переварилось, и выходила одна вода. Затем стало сводить судорогой ноги.

Медсестра и моя дочь растирали их. Это продолжалось до вечера. Думаю, со мной было то же самое, что и с тем мужчиной, которому я хотел помочь на станции. Он тогда так страдал, что не мог произнести ни слова.

Семья, видя мое состояние, видимо, уже решила, что я не выкарабкаюсь. Однако на третий день прошел кризис, и я стал чувствовать себя лучше. Уже подумал, что отделаюсь легким испугом и скоро выпишусь из больницы. Однако на четвертый день температура поднялась до 39° и два дня не снижалась. Резко ухудшились функции печени. В таком состоянии не могло быть и речи о выписке. На фирме я ежегодно проходил медкомиссию, и всегда все было в порядке, поэтому я очень удивился, когда узнал, что печень в плохом состоянии.

Я пролежал в больнице тринадцать дней. Все это время мне ставили капельницу, сделали переливание крови. Больше всего я страдал из-за мочеиспускания. В самом деле, каждые пять минут мне хотелось в туалет, однако почти ничего не выходило. Из-за постоянных позывов я не мог ночью спать.

Начиная с четвертого дня пребывания в больнице, началось что-то подобное галлюцинациям. Каждый раз видел один и тот же сон. Как только засыпаю, сразу вижу. Как будто лежу в совершенно белой комнате, и с потолка на мою голову свешивается и постоянно раскачивается что-то похожее на белую материю. Она мне мешает, и я пытаюсь схватить ее руками, но не могу достать — и не потому, что она висит высоко. Она совсем рядом. Этот сон я видел каждую ночь, все время один и тот же.

Когда он приходил, у меня возникало гнетущее чувство, будто кто-то давил на мое тело. От страха я просыпался. Говорят, плохие сны — последствие отравления зарином. Я называю это сном, но правильнее сказать, что это не сон, а эхо того испуга, который остался в голове. Но когда приходил этот сон, мне все равно становилось страшно, и я три-четыре раза ночью вскакивал с постели. Это было очень тяжело.

Со временем он стал приходить реже, однако потребовалось месяца полтора, пока он полностью не исчез. После выписки я принимал снотворное, но оно не помогало.

Если говорить о других осложнениях, то у меня значительно ухудшилось зрение. Если раньше я менял очки каждые три года, в последний год зрение стало прогрессивно ухудшаться, оно вряд ли восстановится. Поэтому при работе с печатной формой мне стало трудно видеть мелкие детали.

Неделю потом я не ходил на работу, а если включить пребывание в больнице и дома, получится три недели. Если так долго не бывать на фирме, то она может и обанкротиться (смеется). Я отвечаю за изготовление печатных форм, и никто другой не может меня заменить. Сначала работал два-три дня в неделю — больше не мог. На четвертый день в больнице мне из фирмы стали приносить работу, и я по телефону давал указания, а они в вестибюле записывали. Даже болея, нельзя отлынивать от работы, но я думаю, что в конечном счете это и помогло мне выздороветь.

В общем, после этого инцидента я перестал хорошо спать, довольно быстро все тело уставало. Но падать духом — не в моем характере, поэтому в метро я садился в тот же поезд, в тот же вагон, на то же место. Я даже решил побывать на том месте, где упал, и после недельного отдыха дома пошел туда. Тогда мне показалось, что я пробежал довольно большое расстояние, но выяснилось, что всего 50 метров.

Некоторое время после инцидента я хотел выбросить все свои вещи — видимо, от изнеможения. Я вообще бережно отношусь к вещам. Например, храню до сих пор пластмассовый пенал, который у меня был в начальной школе, или школьную фуражку. Однако теперь все хотел выбросить. Такое настроение исчезло только год спустя. Даже коллекцию бонсай, которую я больше всего ценю, собирался отдать другим людям.

Когда мои глаза перестали видеть, помню, я переживал, что могу умереть. Как мне позже рассказывали, я громко кричал: «Не хочу умирать!» — Мой голос якобы слышали от процедурного кабинета до приемного покоя. Говорили, что те, кто его слышал в комнате ожидания, содрогались, их мороз по коже продирал. На самом деле, когда мне было шесть лет, я играл в речке и чуть не утонул. Тогда меня удалось спасти, а сейчас, когда глаза перестали видеть, я решил, что умру. Сильный детский страх глубоко врезался в сознание. Я тогда не думал о семье. В голове только всплывало, что я не хочу умирать.

То, что я кричал так громко, видимо, говорит о моей сильной привязанности к жизни. Хоть я и не понимал, что со мной происходит, умирать таким образом совсем не хотелось. Это своё чувство я помню до сих пор.

Ненависти к действиям «Аум Синрикё» я сейчас не испытываю. Вначале была, но гнев сравнительно быстро испарился. Приговорят ли их к смертной казни, убьют ли их — эти мысли я выбросил. Если вечно ненавидеть и гневаться, наверное, не избежать осложнений болезни. В моем случае не осталось последствий, даже голова не болит.

Acaxapa — человек моего поколения.

И это меня особенно бесит.

Катагири-сан родился в крестьянской семье в префектуре Ниигата — в местечке недалеко от города Юдзава, знаменитого тем, что там выпадает много снега. Хоть раньше его выпадало значительно больше, но и сейчас высота снежного покрова часто достигает трех метров. Катагири-сан — третий из пятерых братьев. После окончания старшей школы уехал в Токио и устроился в фирму, торгующую автомобилями, поскольку хотел стать автомехаником. Он получал большое удовольствие от работы, однако через десять лет его перевели в отдел продаж.

Загорелый, с острым пронзительным взглядом, он производит впечатление опытного и способного продавца. Вместе с тем чувствуется, что он добивается успеха не красноречием и напором, а спокойным и неторопливым убеждением потенциального покупателя. Похоже, у такого продавца можно спокойно покупать машину.

Когда я его спросил, чувствует ли он в себе склонность к продаже автомашин, подумав некоторое время, как будто речь шла о ком-то другом, он ответил: «Я давно уже занимаюсь этим делом, так что, пожалуй, можно сказать, что у меня есть к этому склонность».

После выписки из больницы голова продолжала так болеть, что он не мог спать. И это продолжалось около недели. В тот период было много работы, поэтому, хоть г-ну Катагири и было тяжело, пришлось заниматься делом. Когда речь зашла об этом периоде, его лицо несколько помрачнело.

После вечернего интервью он возвращался домой за рулем совершенно новой машины своей фирмы, и его лицо выглядело почти счастливым. Кстати, насколько я знаю, это единственный человек, который после инцидента сам за рулем своей машины приехал в больницу.

Как механик, я имел дело с механизмами, и это мне нравилось. После того как меня перевели в отдел продаж, мне пришлось общаться в основном с людьми, а это совсем другое дело. Первое время я не знал, как себя вести, что говорить, и, конечно, ничего не мог продать. Совершенно ничего.

Только через три года я смог продать свою первую машину. Все это время я только наносил визиты вежливости возможным покупателям, кланялся им и рассказывал о своей фирме. В нашем бизнесе если три года не продержишься — потерпишь крах. Почти все, кто начинал со мной, уже исчезли. Однако и наоборот: сумеешь выдержать три года и будешь все это время активно обхаживать покупателей — обеспечишь себе пропитание на десять лет вперед. В общем, если не будешь выходить за рамки разумного, а будешь терпеть, в конце концов все образуется.

Мне поручили подрайон Гоханда в административном районе Токио Синагава, куда также входили Таканава, Сироганэ, Мэгуро, ограниченные внутренней стороной кольцевой наземной железной дороги Яматэ. Если обходить потенциальных клиентов, ставя перед собою цель — уговорить купить машину, — из этого ничего не получится. Первое время в беседах автомобили затрагиваются не очень часто, и разговор ведется на отвлеченные темы, например о бейсболе и т. п. Прощаясь, говоришь, чтоб без стеснения обращались, если нужно о чем-то посоветоваться. О машинах можно и не говорить, поскольку, прочитав мою визитку, они и так знают, зачем я приходил.

Через какое-то время я уже знал, кто в моем районе на какой машине ездит, и кто уже подумывает сменить ее на новую. Однако самое важное — чтобы тебя запомнили. Если идешь по улице, и тебя не узнают — дела плохи. Однако в период экономики «мыльного пузыря» район Гоханда сильно изменился. Исчезли заводы и фабрики, которых тут было довольно много, а с ними — и постоянные покупатели.

Живу я в городе Госитани. Сейчас, когда дети уже выросли, подумываю о переезде в более просторный дом. Детей у меня трое. Старший учится во втором классе средней школы, средний — в первом классе, а младший — в четвертом классе начальной. Дети растут, и с ними все труднее управляться.

Из дома я выхожу в семь утра и, сделав пересадку на станции Нингётё, примерно в половине девятого приезжаю на станцию Тогоси. Далее мне предстоит пересадка на Кига-Сэндзю, где сколько ни пропускай поездов, все равно не найдешь сидячего места. Поэтому я сажусь в первый же поезд.

В марте машины хорошо продаются — это конец финансового года. Декларацию о доходах надо подавать примерно 14 марта, после чего видны результаты нашей деятельности. К этому времени дилеры по продаже машин должны подводить баланс, и нам надо прилагать все усилия к тому, чтобы продать как можно больше машин. Поэтому если хотите купить машину — это самое лучшее время, и мы больше всего загружены именно в этот период.

Фирмы нашего профиля до 31 марта должны представить данные о проданных машинах, но автомобиль еще не считается проданным, если заключен лишь контракт о продаже. Для этого он должен быть зарегистрирован, и только затем его можно включить в число проданных. В предыдущем месяце мы продали больше машин, чем за тот же период прошлого года, о чем много писали в газетах. Но все эти цифры основывались лишь на количестве зарегистрированных машин.

Однако, как вы знаете, заключив контракт с покупателем, машину невозможно зарегистрировать сразу. Для этого необходимо представить свидетельство о наличии гаража у владельца и некоторые другие бумаги. Особенно если речь идет о получении свидетельства о наличии гаража, в полицию надо представить соответствующие подтверждающие документы, но это еще не означает, что вы его сразу получите. В полиции вам скажут: хорошо, мы это проверим. И только после проверки сможете получить такое свидетельство. На все это потребуется 3-4 дня, а в субботу и в воскресенье полиция не работает. Таким образом, если сделать обратный расчет, 20 марта — предельный срок для того, чтобы успеть до конца месяца пройти процедуру регистрации и включить машину в число проданных. Поэтому нам приходится выполнять много дополнительной работы.

Тем не менее накануне того злополучного дня мы с молодыми сотрудниками нашей фирмы поехали кататься на лыжах. Я ведь родился в снежной стране и поэтому люблю лыжи. Туда и обратно много часов провел за рулем, и утром в день инцидента чувствовал себя усталым, поэтому решил ехать на работу на поезде.

Значит, вы обычно ездите на работу на машине?

Нет, я ездил время от времени на поезде, а иногда на машине, особенно когда было много работы. После инцидента с зарином было неприятно ездить на поезде, поэтому все время пользовался машиной.

Насколько помню, в тот день я сел на поезд, отправлявшийся со станции Кита-Сэндзю в 7:52, как обычно — в третий вагон с головы. Между Акихабара и Кодэмматё поезд остановился, и по внутреннему радио сообщили: на станции Цукидзи произошел взрыв. Похоже, есть пострадавшие. Поезд некоторое время постоит. Через несколько минут раздалось новое сообщение: этот поезд прибывает на станцию Кодэмматё. Поскольку движение по линии Хибия прекращено, просим всех покинуть вагоны.

От Кодэмматё до Нингётё всего одна остановка, и я решил, что быстрее всего дойду пешком и даже на работу не опоздаю. Когда я дошёл до станции Нингётё и стал спускаться вниз, услышал шум подходящего поезда. Я бросился вниз по лестнице и успел заскочить в вагон перед самым закрытием дверей. До сих пор все складывалось удачно, но затем стали происходить странные вещи. Пробежав по лестнице вниз, я почувствовал, что начинаю задыхаться. Пришлось ухватиться за поручни, хотя в вагоне было не так много народу. Неожиданно сильно разболелся затылок, стало трудно дышать, и закружилась голова. Такое чувство, что у меня приступ малокровия и я вот-вот упаду. Преодолев это, я продолжал стоять, держась за поручни.

Это была не обычная боль, а резкая, она пронизывала всю заднюю часть головы, словно там лопнули сосуды. Один мой знакомый умер от инсульта, и у меня были похожие ощущения. Пришел конец, — подумал я. Но с чего мне чувствовать себя плохо так неожиданно? Я положил портфель на полку и двумя руками вцепился в поручни, прилагая все силы, чтобы удержаться на ногах. К счастью, сидевший передо мной человек через две станции встал, и я смог сесть. Это было большое облегчение.

Но когда я из метро вышел на поверхность, то действительно подумал, что все это очень странно. Все вокруг потемнело и покрылось туманом. Хотя погода стояла хорошая. Я кое-как добрался до фирмы, но уже не мог идти прямо, а покачивался из стороны в сторону. Страшно болела голова, было трудно дышать и тошнило. Словно я накануне слишком много выпил.

Придя на фирму, я сказал, что чувствую себя очень странно, только никто не обратил внимания. Коллеги холодно заметили: ты три дня развлекался на лыжах, вот и устал (смеется). Поэтому я сделал со всеми гимнастику и пошел на утреннюю церемонию.

Гимнастику? Вы делали гимнастику в таком состоянии?

Да, делал. По понедельникам все сотрудники фирмы собираются и вместе делают утреннюю гимнастику. Однако мне было тяжело, и я не делал ее по-настоящему, а только изображал движения. Я подумал, что в таком состоянии неразумно мне ездить на машине по городу, и решил, что в первой половине я займусь бумажными делами. Таким образом, с десяти до половины одиннадцатого я сидел за своим столом. Однако в первой половине дня мне надо было обязательно решить один вопрос в юридическом отделе муниципалитета района Синагава, и, полагая, что все обойдется, я поехал на машине. Перед глазами было темно, но это не мешало управлять машиной. Также не было дезориентации, и головная боль немного успокоилась.

Затем я услышал по радио странные сообщения: на станции Цукидзи произошли страшные события, — или произнесли «зарин» и т. д. В конторе я новостей не слышал, а впервые узнал обо всем, только сев в машину и включив радио. Во всяком случае я доехал до юридического отдела, передал документы, и, решив, что дальше самовольничать опасно, сразу поехал в больницу «Канто Хэйсин».

В больницу я приехал в половине двенадцатого. В регистратуре уже открыли специальное окно для пострадавших в метро. Один за другим приходили полицейские, пожарные, служащие станций. Всех по очереди осматривал врач и тут же делал заключение: вас надо госпитализировать, а у вас все в порядке… Мне он сказал, что надо немедленно ложиться в больницу. Поскольку я приехал на машине фирмы, то сказал, что мне надо ее вернуть. «Вы что, шутите?» — рассердился врач (смеется).

В больнице голова по-прежнему сильно болела, ночью не мог спать. Никто не рассказал мне, что такое зарин, поэтому я сделал одну ошибку. Когда разделся, мне сказали, что нужно принять душ. Я так и сделал, но вымыл только тело — мне никто не сказал, что надо обязательно вымыть голову, поскольку зарин впитывается в волосы, и если его не смыть, можно вторично отравиться. Но я этого не сделал, а медсестра мне ничего не объяснила.

Глаза никак не могли восстановиться, все время казалось, что вокруг меня полумрак. После этого инцидента зрение у меня определенно ухудшилось. В больнице говорили, что после удаления зарина из организма никаких проблем не будет, но зрение у меня полностью так и не восстановилось. Это меня больше всего беспокоит.

Стал легко уставать, ослабла способность концентрировать внимание. На нашей работе во время беседы с клиентом необходимо держать нервы в постоянном напряжении. Надо внимательно слушать собеседника, следить за выражением его лица, иначе можно потерять нить разговора и ответить на его вопрос невпопад. Слушая собеседника, важно не пропустить момент, когда он сменит тему разговора и заговорит на отвлеченные темы. А у меня были такие промахи, и все из-за того, что снизилась внимательность. Я это сам хорошо понимаю.

Обо всем этом я на фирме никому не рассказывал, поскольку это могло отрицательно сказаться на моей работе. Предпочитал молчать, хоть было нелегко. Но, думаю, спустя год после инцидента я полностью восстановился.

И только подумать: все это произошло в результате того, что я прошел по платформе станции Кодэмматё. А у меня ведь маленькие дети, я только что взял заем на строительство нового дома. Только подумаешь, что могло бы произойти, становится очень тяжело. Конечно, и семья все это время сильно волновалась.

Асахара — человек моего поколения. И не только поэтому, но чем больше я думаю о том инциденте, тем большее меня бесит. Сейчас я присоединился к обществу потерпевших и поставил свою подпись под иском о возмещении ущерба. Но не потому, что ожидаю получить денежную компенсацию. Я присоединился к судебному иску, чтобы выразить свое возмущение и не допустить повторения подобных вещей.

За два дня до инцидента у меня родился первый ребенок.

Родился в Токио недалеко от Нихомбаси в квартале Какика-ратё, который можно назвать районом старого Эдо. Там же провел и детство. Когда с ним разговариваешь, чувствуется атмосфера того времени. Говорит быстро, производит впечатление светлой личности.

В юности увлекался роком, серьезно подумывал стать музыкантом. Ему уже исполнилось 40, но обычным стариком он становиться не хочет — или не может. От природы не расположен к полноте, фигура стройная.

Работает в отделе продаж фирмы, предоставляющей программное обеспечение. Увлекается теннисом, через который познакомился с девушкой на девять лет моложе и несколько лет назад женился на ней. За два дня до инцидента, в субботу, у него родился ребенок.

После инцидента его показывали по телевизору. Его увидел старый друг, позвонил, и они договорились вновь собрать группу. Сняли студию и стали репетировать дважды в месяц. Сам Накада-сан говорит: «Коль скоро это было просто наше хобби, не имело значение, если мы делали ошибки. Мы просто получали удовольствие».

Сейчас живет в кооперативном доме Мацухара в городе Сока префектуры Сайтама. Мы беседовали в воскресенье во второй половине дня в кафе поблизости от станции Сока. Он был в футболке и драных джинсах, хотя на работу ходит, разумеется, в опрятном костюме.

Наша семья жила в районе Какикаратё еще со времен эпохи Мэйдзи[90]. Родители были обычными служащими, собственного дела не имели. Я там родился и вырос. Во время экономического бума, примерно в 1987 году, когда резко возросли цены на землю, родители поменяли наш дом с участком земли на квартиру в кооперативном доме неподалеку. На нашей бывшей земле что-то собирались строить, но так ничего и не построили, и сейчас на ней разбита автостоянка.

Сейчас я работаю в фирме программного обеспечения, а до этого четыре года после окончания университета практически бездельничал — только играл в разных бандах. Так продолжалось до 26 лет. Сначала я играл на гитаре, потом перешел на бас. Фактически я могу играть на любом музыкальном инструменте. Родители с этим уже смирились. Я был единственным ребенком и все время жил с ними.

Только одной рок-музыкой не прокормишься, поэтому я ради заработка играл поп-музыку и выступал как бродячий музыкант, но будущее все равно было довольно мрачным. Один мой знакомый, талантливый парень, хорошо зарабатывал, а у меня не было таланта, и мне пришлось смириться (смеется). В то время играл и в кабаре и вообще не гнушался никакой работой. Мой друг и сейчас продолжает так же работать, зазывает меня в поп-ансамбль. Но все это было не то…

Один из бывших музыкантов нашей группы устроился на работу в фирму по разработке компьютерных программ и предложил мне присоединиться к нему. В то время я не имел ни малейшего понятия о компьютерах. Однако в компьютерном бизнесе тогда не хватало рабочих рук, и они брали на работу почти всех, кто хоть как-то подходил. На этой фирме я занимался не продажей программ, а чем-то вроде их составления. Первый год почти ничего не понимал в этом деле. Однако если по-настоящему постараться, то любой, кто знает четыре действия арифметики, может справиться. Но это только вначале, а чем сложнее программа, тем умнее нужна голова.

Когда я только начинал этим заниматься, было довольно тяжело. Сидел ночи напролет, писал программы, а зарплата была маленькая — особенно в то время. Поэтому ничего не оставалось делать, как брать сверхурочную работу. Три с половиной года проработал я в той фирме, пока не пришел к выводу, что для инженерно-технической работы моя голова недостаточно хороша. Решив заняться торговлей, я перешел в другую фирму, которая торгует компьютерным обеспечением. Род деятельности все-таки близок, и я решил, что так мне будет легче.

Если меня спросить, подхожу ли я по характеру к такой работе, то отвечу, что сам хорошо этого не знаю. Меня часто об этом спрашивают, а я отвечаю, что умею лишь торговать (смеется). Откровенно говоря, наша работа состоит в том, чтобы заставить клиента купить. Мы имеем дело не с физическими лицами, а с предприятиями. Договорившись по телефону о визите, мы привозим целый пакет ПО и убеждаем его купить.

Конъюнктура сейчас плохая, поэтому много не продашь. Предприятия сдерживают капиталовложения, поэтому стараются не покупать новые программные продукты. Создается впечатление, что если сравнивать нынешнее время с периодом подъема экономики, то, прилагая в три раза больше усилий, можно продать лишь половину того, что раньше. Очень тяжелое время. Для тех, кто занимается продажами, базовая ставка очень низкая, и основной заработок должны составлять комиссионные. Таков курс фирмы, но если конъюнктура плохая, страдаем мы. Мой нынешний годовой доход по сравнению с прошлым годом уменьшился на 2-3 миллиона иен. Я могу служить наихудшим примером нерасчетливости, ибо женился вскоре после того, как лопнул так называемый «мыльный пузырь» в экономике.

Когда я был холостяком, выпивал почти каждый день, поскольку при экономическом «мыльном пузыре» доход был приличный, и я, не задумываясь, тратил деньги. Было бы хорошо, если бы тогда сделал хоть какие-то накопления, но я предавался иллюзиям: дескать, если даже общая конъюнктура и ухудшится, компьютерный бизнес не пострадает. Поэтому продолжал тратить.

Случилось так, что за два дня до инцидента у меня родился ребенок. Девочка. Жена заранее переехала к своим родителям в Минова и легла в роддом в Цукидзи. Я один жил в нашей квартире в кооперативном доме в Мацухара. Не могу сказать, что был особенно в восторге от рождения ребенка. Я скорее испытывал примерно такое чувство: неужели это случилось? (Смеется.)

В тот день я поехал на работу, чтобы подготовить предварительную смету, которую надо было передать клиенту. Не бог весть какая важная работа, но это следовало сделать в тот день. На обратном пути собирался заехать в роддом.

За два дня до этого, в субботу, я приехал в дом родителей жены, и мне сказали, что она в роддоме. Поехал туда, но в три часа закончилось время посещения, и мне пришлось вернуться домой. Как только зашел в квартиру, раздался звонок: только что родила. Получилось все как-то неожиданно.

В воскресенье впервые увидел личико своего ребенка, но ничего не почувствовал. Вероятно, потому, что я с самого начала не очень хотел ребенка, это жена очень стремилась.

Итак, в понедельник по пути домой я собирался заехать в роддом, тем более что мне надо было кое-что передать жене. Из-за инцидента я этого так и не сделал, и жена, похоже, очень рассердилась. Несомненно, думала, что я где-то выпиваю (смеется). У них в палате не было телевизора, и она ничего не знала о происшествии.

В то утро я сел в поезд на станции Такэнодзука — как обычно, в третий вагон от начала. Удалось найти сидячее место, и я сразу крепко заснул. Неожиданно проснулся, когда поезд остановился не у платформы, а в тоннеле между Акихабара и Кодэмматё. Вскоре по трансляции сообщили: в Цукидзи произошел взрыв, поэтому поезд со станции Кодэмматё возвращается в депо. Просим всех покинуть вагоны.

Когда поезд подошел к платформе Кодэмматё, все пассажиры вышли. Тут я увидел двух лежащих людей. Одна была женщина, она еще дышала. Тело мужчины сводило судорогой, слышал, как кто-то сказал, что это припадок эпилепсии. Мужчине было лет 35, женщине — около 30. Как я узнал позже, женщина эта жила недалеко от меня и села на предыдущий поезд.

Я сразу направился к выходу. Думал оказать помощь упавшим, но это уже делали другие, и я не стал вмешиваться. Пройдя билетный контроль, я постоял минут пять-десять. Вокруг было много пассажиров, которые, вероятно, так же, как и я, ждали возобновления движения. Многие терли глаза и вообще производили странное впечатление. Тут раздалось новое объявление: в связи с загрязнением воздуха на станции просим всех выйти на поверхность. Значит, надо идти, подумал я и стал подниматься по лестнице. Но тут у меня почему-то закружилась голова, однако я все-таки поднялся наверх. И увидел на земле мужчину, тело которого сводило судорогой. Это уже был третий, и я подумал: все это довольно странно. Завернув за угол, я увидел сидящих на земле людей, у некоторых изо рта шла пена. Это уже плохо и оставаться здесь опасно, подумал я. Не зная причины, я все-таки решил уйти отсюда как можно скорее.

Дом моих родителей был не очень далеко — примерно в двадцати минутах ходьбы, и я пошел туда пешком, решив, что брать такси не имеет смысла. Однако на ходу все вокруг меня стало двоиться, все как-то расфокусировалось, и я почувствовал сильный озноб. Чем-то я там надышался, подумал я, но мне было не настолько плохо, чтобы сразу идти в больницу. Немного полежу, и все пройдет, решил я.

Родители оказались дома, и я им сказал, что мне надо немного полежать. О том, что произошло в метро, они ничего не знали. По дороге я позвонил на фирму и сказал, что попал в аварию, чувствую себя плохо и немного отдохну у родителей. Обещал позвонить им еще раз позже,

В моей комнате родители ничего не меняли, поэтому я сразу залез в постель. Спустя какое-то время мне захотелось узнать, что же все-таки произошло, и я включил телевизор. На экране сразу появилась станция Цукидзи. Было около девяти часов утра. Сказали, что это был ядовитый газ, и у тех, кто им отравился, возникает головная боль, болят глаза и горло, кружится голова, резко учащается пульс, а также в глазах все начинает двоиться. Это очень плохо, начал сознавать я.

Мой дядя работал врачом в префектуре Канагава, и мы ему позвонили. Он сказал, что нельзя промывать глаза водой и надо срочно ехать в больницу. Я взял такси и попросил отвезти меня в больницу «Мицуи Кинэн», но когда подъехали к Нингётё, там было много полицейских и машин «скорой помощи», и водитель посоветовал лучше обратиться к ним. Когда я вышел из такси и объяснил полицейскому, в чем дело, он сразу усадил меня в неотложку, и меня отвезли в больницу Тадзима[91].

После больницы глаза быстро уставали. Когда работал на компьютере, часто было трудно сконцентрировать внимание. У меня и в прошлом было неважное зрение, а сейчас левый глаз стал видеть еще хуже, хотя правый не изменился. К тому же осталась боль в глубине глаза.

Некоторое время боялся ездить в метро. Недавно состоялось первое слушание дела Асахары в суде, и я не пошел на работу. Жена сказала, что мне лучше остаться дома, на моей работе ее поддержали. Много раз думал о том, чтобы изменить маршрут поездки на работу, но затем понял, что всюду одно и то же. В конечном счете езжу на метро.

Так или иначе, вы благополучно выписались из больницы, и когда увидели личико своего ребенка, наверное, испытали какое-то глубокое чувство?

Ничего особенного не испытал (смеется).

Когда я еще работал в прежней компании, было несколько случаев, когда я продавал программное обеспечение новым религиозным организациям. Во время депрессии только у них и были деньги. Я им предварительно не звонил, а просто приходил в приемную и предлагал купить пакет. Но пакет был довольно большим, и экономически его имело смысл покупать, если число верующих не меньше миллиона. Поэтому много продать не удавалось, но если удавалось, то это был большой пакет. В «Аум Синрикё» я не обращался.

В работе я использую компьютер, но сам лично его не люблю. Говорят, на компьютере можно делать все что угодно, но мне не нравится. Существует теория всемогущества компьютера. Сам я в основном пользуюсь только электронной почтой. Чем больше углубляешься в компьютер, тем больше теряешь соприкосновение с действительностью. Подобное и случилось с «Аум».

Сердце уже остановилось.

Ито-сан родился в Токио в квартале Ирибунэ административного района Тюоку. Такой же типичный выходец из старого Токио, как и Накада-сан, интервью с которым опубликовано в предыдущей главе. Его отец имел свой бизнес — продавал медные и железные изделия. Однако его родного дома из-за резкого повышения цен на землю в период экономического «мыльного пузыря» больше не существует.

До повышения цен на землю здесь было много небольших типографии и переплетных мастерских, теснившихся на узких улочках, а сейчас это унылые пустыри, переделанные в автостоянки, только машин на них почти не видно.

Однако у него здесь осталось много друзей и знакомых, поэтому в день праздника храма Тэппосю Ито-сан приезжает сюда, чтобы вместе со всеми нести священный паланкин. В этот день здесь собираются многие, уехавшие из этих мест, чтобы согреться воспоминаниями о старой дружбе.

Ито-сан работает в небольшой типографии, расположенной в Монмаэ-Накамати. Там всего семь служащих. Его должность — заведующий отделом продаж. От Мацухара-данти он едет до Такэнодзука, откуда, сделав пересадку, — до Каябатё, а уже оттуда по линии Тодзай — всего одна остановка до Монмаэ-Накамати: Дорога на работу занимает довольно много времени, и в пути он читает книги. За 20 лет стал изрядным читателем. В его портфеле всегда лежат две-три книги.

Мы беседовали в воскресенье, во второй половине дня, в кафе недалеко от станции Сока. Как раз в тот день проходили бега, и он только что купил билет тотализатора. «Ну, как? Есть шанс выиграть? » — спросил я. «Маловероятно», — засмеялся в ответ он. Хотя он уже давно играет на скачках, сам говорит, что если в них хорошо не разбираться, все это бесполезно.

Раньше Ито-сан любил выпивать, но после инцидента почти месяц не брал в рот спиртного.

Я уже двадцать лет живу в префектуре Сайтама, но, откровенно говоря, так и не привязался к этому месту. Все время тянет туда, где я родился и вырос.

До переезда сюда я жил в Цукидзима, но когда женился и родились дети, потребовалось жилье побольше, вот и переехал. Подал заявление на получение квартиры в многоквартирном доме, и мне это удалось. Я не покупал эту квартиру, а взял ее в аренду с месячной оплатой. У меня низкий заработок, и я не могу много платить за квартиру. Однако покидать Цукидзима мне было очень грустно. Прежде всего, оттуда не надо было ехать на метро, чтобы попасть на работу. Привыкал я к новому месту где-то полгода.

Моя семья состоит из четырех человек. Сын учится на втором курсе университета, дочь в третьем классе старшей школы. На все требуются деньги, особенно сейчас, поскольку сын учится в частном университете, а дочери в следующем году тоже поступать. Так что в ближайшие 3-4 года будет не до отдыха. К счастью, я работаю в маленькой фирме, и у нас нет обязательного пенсионного возраста. Можно работать, пока сам не подашь заявление.

В 7:29 на станции Такэнодзука я сажусь в поезд до Нака-Мэгуро. Всегда в заднюю дверь третьего вагона с головы. Держась за поручни, читаю книгу. Книги в твердом переплете тяжелые, поэтому предпочитаю карманные издания. Я люблю читать исторические романы, например недавно умершего Ютака Тоёда или Бэн Минаками.

Если вы спросите, что я читал 20 марта, то я точно не помню — вероятно, перечитывал роман Эйдзи Ёсикава «Тайэцуки». Я его уже читал несколько раз и думаю еще раз перечитать. Я по нескольку раз перечитываю одну и ту же книгу, и при этом, учитывая мою профессию, если замечаю опечатки, обязательно делаю пометки (смеется).

В тот день поезд остановился между станциями Акихабара и Кодэмматё, и объявили, что на станции Цукидзи произошел взрыв, поэтому придется немного подождать. Так мы простояли минут десять.

Когда поезд подошел к Кодэмматё, и открылись двери, я увидел лежащую слева женщину, а, посмотрев направо, увидел лежащего мужчину. Я подошел к нему. Только потом я узнал, что пакет с зарином лежал именно в той стороне. И я его определенно видел. Был завернут в мокрую газетную бумагу и лежал под колонной. Размером в два бэнто[92], на вид — вполне аккуратный. Я еще подумал: что бы это могло быть?

Я попытался помочь мужчине и спросил, как он себя чувствует. Его тело содрогалось от сильных судорог, и было похоже, что у него приступ эпилепсии. Вокруг стояли два служащих станции и человек пять таких же пассажиров, как я. Со всех сторон раздавались советы: приподнимите ему голову, дайте полежать, и ему станет лучше. Мужчина лежал на спине, его глаза были полузакрыты, лицо — мертвенно бледное. Все его тело била дрожь.

Если бы я не вмешался и просто прошел мимо, наверное, со мной бы ничего не случилось. Однако я воспитан в сердце старого Токио, и не мог просто так пройти мимо попавшего в беду человека.

Мы все подхватили его и отнесли к билетному контролю. Однако по пути увидели 2-3 человек, которые вели себя очень странно: сидели на корточках и явно страдали от какого-то недомогания. Происходит что-то непонятное, с удивлением подумал я. Тут один из служащих, который вместе с нами нес того мужчину, вдруг закачался и упал рядом с билетным контролем, схватившись за голову. Видимо, долго находился на платформе и надышался газа. Похоже, он перестал видеть, что творится вокруг. Это что-то необычное, подумал я, и сам стал задыхаться, по всей видимости, глотнув какого-то газа. Нет, никакого запаха я не чувствовал.

Во всяком случае я решил как можно скорее подняться на поверхность. Но когда вышел из метро, передо мной предстала ужасная картина. Многие люди сидели на карточках, у некоторых из носа шла кровь, даже у молодых.

Подошла машина «скорой помощи», и к ней на носилках понесли мужчину, которому мы пытались помочь внизу. Но похоже было, что он уже умер. Я слышал, как кто-то сказал, что у нею остановилось сердце. Санитары его первого понесли в машину, но, к сожалению, было уже поздно. Я тоже в глубине души так думал, когда мы его несли к выходу.

В это время в ногах у меня появилась дрожь и что-то странное произошло со зрением. Вокруг все потемнело, будто наступил вечер, хотя небо оставалось совершенно чистым, и на нем не было ни единого облачка.

Пошатываясь, я дошел до ближайшей цветочной клумбы и присел на нее. Пульс стал очень частым, вероятно, из-за волнения. Мне хотелось, чтобы меня как можно скорее отвезли в больницу, но неотложек не хватало. Появилась полиция, но вокруг царил полнейший хаос, и ничего нельзя было поделать. Служащие станции, которые должны были бы всем руководить, уже сами не стояли на ногах. Люди просто лежали на земле или сидели на корточках. Раздавались крики: где же «скорая помощь»?

Как раз поблизости находилась стройплощадка, и рабочие стали нам помогать. Они останавливали подряд все машины, усаживали туда пострадавших и просили отвезти их в больницу. Если это был микроавтобус, в него сажали сразу несколько человек. Думаю, обычные машины очень помогли в спасении людей около станции Кодэмматё.

Меня усадили в проходившее такси, которое кто-то остановил. Меня устроили впереди, а назад погрузили еще троих, чье состояние было хуже моего.

Однако таксист забеспокоился — он не знал, кто будет платить, а также — куда нас везти. Поэтому он обратился к полицейскому, стоявшему поблизости. Переговорив с кем-то по рации, полицейский сказал: езжайте в больницу Сэйрока. Я подумал, что ближе всего — больница «Мицуи Кинэн», но раз так сказал полицейский, то мы поехали в больницу Сэйрока.

Куда ехать, стало ясно, однако было непонятно, кто будет платить. Пожилой таксист был в растерянности. Сидевшие сзади были в ужасном состоянии, их все время тошнило. Я достал из кармана две тысячи иен и передал водителю. Этого хватит, езжайте скорее, они в тяжелом состоянии, сказал я.

Больница Сэйрока находится рядом со школой, где я в детстве учился, поэтому дорогу к ней я знал лучше таксиста и показывал ему, как объехать уже образовавшиеся пробки.

Водитель осознал чрезвычайное положение и больше не задавал вопросов. Хотя сидящих сзади все время тошнило, он на это никак не реагировал. Однако дорога была настолько забита, что машина почти не двигалась. До больницы примерно два километра, но счетчик уже показывал больше двух тысяч иен. Я собирался доплатить, но таксист сказал, что не надо, и выключил счетчик.

На сидевших сзади было жалко смотреть, особенно — на двоих. Сначала они все время стонали, потом замолчали, совсем выбившись из сил. По дороге мы подъехали к полицейской будке. Этим людям очень плохо, не могли бы вы сопроводить нас до больницы? — попросили мы. Там уже паника, поэтому добирайтесь сами, ответили нам.

Кое-как мы добрались до больницы. Двое сзади уже совершенно не могли идти, и сестры привезли для них инвалидные кресла. Еще один мог кое-как передвигаться, опираясь на мое плечо. Хотя меня тоже качало, но чувствовал я себя все-таки получше.

В больнице я провел одну ночь, следующий день был выходной, а затем я вышел на работу. Голова особо не болела, но когда темнело, я ничего не видел. Поэтому не мог управлять машиной. На работе мог только дежурить у телефона, но там было спокойнее, чем дома, поскольку больница рядом — случись что, можно было бы сразу дойти до нее. Некоторые наши постоянные клиенты, узнав, что я пострадал в этом инциденте, с беспокойством звонили на фирму и очень удивлялись, когда я сам снимал трубку (смеется).

Настроение было плохое из-за того, что полиция начала меня тщательно проверять. Похоже, они заподозрили, что я и есть тот человек, который подложил пакет с зарином. Полиция навестила президента нашей фирмы и тщательно расспросила его о моих религиозных взглядах, в каком пальто и ботинках я был в тот день. При этом просили мне об этом не говорить. Наш президент рассердился и накричал на полицейских: наш Ито-кун помогал пострадавшим и даже заплатил за такси. Как он мог сделать такое? Я сам пострадавший, как они могли меня подозревать? Я очень рассердился.

Не знаю, что случилось с теми, кто ехал со мной в такси. Меня их судьба очень беспокоит.

Вновь увидел двух лежащих мужчин.

Андзай-сан работает в одной крупной типографской фирме. Почему-то среди тех, у кого я брал интервью, оказалось много работников полиграфии.

Родился в крестьянской семье в префектуре Фукусима, четвертым ребенком из семерых. После окончания школы был вынужден уйти из дому и зарабатывать себе на жизнь. В двадцать лет приехал один в Токио и по объявлению в газете устроился в небольшую переплетную мастерскую. Однако хотел работать в крупной фирме и через два года перешел в одну из крупнейших типографских компаний, где и продолжает работать сейчас. Типографскому делу нужно много специальностей, и Андзай-сан сейчас переплетчик, хотя 12 лет до этого изготавливал коробки для упаковки готовых изделий — шоколада или мыла. Чаще ему приходится переплетать журналы, а не книги, и это, как он считает, гораздо интереснее: у всех журналов разные форматы. В приемной фирмы, где он работает, есть стеклянный шкаф, где выставлены образцы переплетных работ.

Он небольшого роста, худой, энергичный и производит впечатление «трудолюбивого японского отца». Говорит, что сколько бы ни ел, все равно не толстеет. Сейчас уже так много не бегает, а раньше 20 лет бегал каждый день. Участвовал в соревнованиях, команда его фирмы несколько раз побеждала на них.

Вот еще одна особенность моих нынешних интервью: среди тех, с кем я беседовал, много любителей бегать. И действительно, я не могу не восхищаться теми, кто каждый день утром и вечером ездит на работу в переполненных поездах, работает весь день, и все же находит время, чтобы заняться бегом. Андзай-сан произвел на меня глубокое впечатление как человек с большим чувством ответственности, добросовестный работник. И я, как человек пишущий, склоняю перед ним голову и желаю не сдаваться и дальше создавать красивые книги.

Сама типография работает по суточному графику в несколько смен, только наш производственный отдел работает в обычном режиме. Поэтому работа для всех начинается в половине девятого утра. Я прихожу на полчаса раньше, около восьми.

Поскольку я живу в городе Сока, для того, чтобы к восьми часам приехать на работу в Гоханда, я должен выйти из дома примерно в 6:25. Встаю в половине шестого, когда зимой еще темно. Поем хлеба и сажусь на автобус, еду до станции Такэнодзука — это около десяти минут.

Дом в Сока я купил 20 лет назад. Если спросите, почему именно в Сока — отнюдь не потому, что там жили наши родственники или знакомые. Просто там было дешевле. Однако нельзя не согласиться, что это очень далеко. Если бывает сверхурочная работа, то когда возвращаешься, автобусы уже не ходят, и остается только такси. Проезд на такси фирма не оплачивает, приходится тратить карманные деньги (смеется). Просто ужас. Но ничего не поделаешь, дом я мог купить только в таком месте.

В то время, когда произошел инцидент, у нас было много работы — почти каждый день оставались на сверхурочную.

Коль скоро все равно домой возвращались поздно, мы договорились между собой, что одни приходят на работу в 8 утра, а другие — в половине десятого. К тому же на фирме есть система нормирования сверхурочных работ, и выше определенного предела их использовать нельзя, поэтому мы и сдвинули время прихода на работу. Я попал в позднюю смену. Вот уж не повезло, так действительно не повезло.

Поэтому я тогда и сел на более поздний поезд — он отправлялся от станции Такэнодзука в 7:47. Как обычно, в четвертый вагон спереди. Затем, когда поезд находился между станциями Акихабара и Кодэмматё, объявили: на станции Касумигасэки произошла поломка вагона, поэтому поезд на некоторое время остановится. Поезд остановился, затем тронулся и снова остановился. В общем, мы простояли довольно долго, и только минут через двадцать подошли к платформе станции Кодэмматё.

Я продолжал сидеть в вагоне, не зная, пойдет ли поезд дальше. Вдруг мимо к билетному контролю посередине платформы с громким криком пробежала девушка. И не только она одна. Туда побежало много людей. Странно все это, что же могло случиться? — подумал я. Однако решил, что ко мне это не имеет никакого отношения, и продолжал сидеть в вагоне. До Нингётё всего одна остановка, но идти пешком как-то не хотелось. Однако не было признаков, что могут произойти какие-нибудь изменения — скорее наоборот, вокруг стало как-то тихо.

Посидев так еще пять-шесть минут, я решил, что хватит, и вышел из вагона. Вокруг я увидел только двух-трех человек. Платформа выглядела пустой. Я забеспокоился и решил идти до Нингётё пешком.

Пройдя сквозь билетный контроль, я поднялся по лестнице и вышел на улицу. На билетном контроле сидел, как обычно, служащий — со спокойным видом, как будто ничего не произошло. Однако едва я вышел на улицу, у перекрестка увидел двух лежащих людей, которым окружающие пытались помочь, растирая им спины. Было видно, как ноги у них сводило судорогой. Я подумал, что у них приступ анемии.

Однако по пути к станции Нингётё я опять наткнулся на двух лежавших мужчин — они дрожали всем телом. Я вновь подумал, что у них, быть может, малокровие.

Дойдя до станции Нингётё, я пересел на линию Тоэй. Меня все время беспокоило: что это могло быть? Ведь не может быть, чтобы одновременно у нескольких человек случился приступ малокровия. Однако я уже почти опаздывал на работу и больше об этом не задумывался.

Вскоре после того, как я пришел на работу, по телевидению передали новость об отравлении зарином, и начальство позвонило мне: Андзай-сан, это серьезно. Лучше бы пойти в больницу. Было 11 часов. Я не ощущал ничего необычного, за исключением небольшого озноба, и не считал, что чувствую себя плохо. Тем не менее пошел в больницу «Канто Кэйсин». Там мне сказали, что у меня пострадали глаза. Сам я ничего не замечал, мне даже не казалось, что вокруг все потемнело. Однако сказали, что зрачки сузились, и сразу поставили капельницу. Затем мне сказали: надо лечь в больницу, — раздели догола, помыли в ванной и выдали что-то похожее на халат, но без нижнего белья. Без нижнего белья мне было неприятно, и я позвонил жене, чтобы привезла мне белье. Но ее не оказалось дома — ушла в клуб караоке. Я позвонил дочери, которая работала поблизости, и велел ей купить мне белье, но она отказалась. Говорит, никогда не покупала мужское белье. Однако в больницу приехала сразу.

В общем, в больнице я провел только ночь, и на следующий день вернулся домой. Жена утром привезла мне смену одежды, так как мою забрал полицейский из участка Одзаки.

Пока лежал в больнице, самочувствие у меня было неплохое, был аппетит, и я хорошо спал.

Однако стоило вернуться домой, неожиданно поднялась температура, и с вечера чувствовал я себя как-то странно. Хотя я температуру не мерил, видимо, была она около 38°. Пропал сон, не было аппетита, и общее состояние было довольно тяжелым. Это продолжалось два дня, которые я провалялся в постели. Думаю, это следствие отравления. Обычно я никогда не болею, поэтому домашние очень удивились. Они ухаживали за мной, покупали питательные напитки и уговаривали меня обратиться к врачу. Я не люблю больницы, поэтому к врачу не пошел.

В дальнейшем каких-либо побочных явлений у меня не было. Меня больше беспокоит, что не все преступники из «Аум Синрикё» пойманы. Остатки этой группировки где-то еще скрываются, а те, кто предстанет перед судом, видимо, будут молчать.

Случись такое на войне, лучше бы меня убили.

Хацусима-сан родился в городе Уцуномия префектуры Ибараки. После окончания старшей школы поступил в крупную фирму по страхованию жизни, которую можно отнести к довоенному дзайбацу[93]. Помимо подробностей, связанных с инцидентом, он мне много рассказал о работе страховой фирмы, что было крайне интересно. Благодаря этому мы беседовали достаточно долго. Об этом можно писать бесконечно, но, к сожалению, я должен себя ограничить.

Хацусима-сан в молодости был косноязычен и с трудом мог гладко беседовать с другими людьми. Однако после прихода на работу в эту фирму он после мучительных самотренировок избавился от недостатка, и сейчас его речь звучит исключительно гладко. Для него не представляет труда отвечать на любые вопросы, и в беседе с ним время течет незаметно.

После того как мы расстались, я задумался, кого же напоминает мне его манера говорить. В конце концов догадался: тоже уроженца префектуры Ибараки, знаменитого мастера ракуго[94] покойного Митио Ватанабэ.

В марте, в 60 лет, Хаиусима-сан вышел на пенсию, и сейчас работает советником в дочерней фирме. В период быстрого роста экономики он был в самом расцвете сил, и, как это свойственно многим людям того времени, его манера говорить и его поведение проникнуты уверенностью в собственной правоте.

Чтобы доехать из дома до работы, мне требуется час двадцать пять минут. По железной дороге я еду от станции Хасуда до Уэно, а там делаю пересадку на линию Хибия. Электричка всегда переполнена. Нет, переполнена — не то слово, она битком набита до такой степени, что не за что даже ухватиться. И вот в таком положении едешь 43 минуты. Это очень тяжело. Пересадка на Уэно — дикий кошмар. Когда спускаешься по лестнице, люди давят со всех сторон, стараясь быстрее попасть в метро. Чтобы дойти до билетного контроля линии Хибия, потребуется не меньше семи минут[95].

До начала работы у меня было еще некоторое время, но так как поезд долго простоял, я уже стал опасаться, что могу опоздать. Честно говоря, если я опоздаю, на фирме никто и слова не скажет. Наоборот, лучше не приходить слишком рано и не слоняться без дела (смеется). Однако я не люблю опаздывать, и тогда еще подумал, что если придется сойти на Кодэмматё, я зайду в родственную фирму поблизости и позвоню оттуда к себе на работу.

Я тогда ехал в первом вагоне. Когда поезд подошел к платформе Кодэмматё, у колонны, примерно на уровне второго вагона, двое мужчин по какому-то поводу ссорились. Нет, ссорились они или нет, я не знаю, но один мужчина держал другого, а тот пытался вырваться. В чем там было дело, я до сих пор не знаю. Во всяком случае поезд проехал мимо них и остановился.

Билетный контроль на Кодэмматё находится примерно на уровне третьего вагона от хвоста, поэтому, когда я вышел из вагона, то двинулся назад. Тут же увидел лежавшую на платформе женщину — примерно там, где соединяются первый и второй вагоны. Ей, похоже, было лет 29-30, и лежала она, широко раскинув ноги, дрожа всем телом. Припадок эпилепсии, подумал я. Ко рту ей кто-то приложил платок. Вот бедняга, подумал я. Вокруг стояли люди и смотрели на нее, но было такое чувство, что они не знали, как ей помочь.

Я пошел дальше и рядом с третьим вагоном увидел лежавшего на боку мужчину лет 35. Он лежал в четырех-пяти метрах от женщины. Сегодня какой-то странный день, подумал я. Дальше, в пяти-шести метрах, лежал еще один мужчина, лет пятидесяти. Это уже третий. Его седая прическа мне напомнила заведующего филиалом нашей фирмы у станции Кодэмматё, и я наклонился к нему. Рядом заметил завернутый в мокрую газету сверток размером с бэнто.

Когда я подошел к билетному контролю, почувствовал резкий запах, похожий на горелое масло. Вероятно, заволокший платформу газ порывом ветра принесло в эту сторону. Окружающие закашлялись. Задавая себе вопрос, что бы это могло быть, я и прошел билетный контроль.

Три человека лежали на платформе, и вы это видели. Вам не пришло в голову, что это определенно странно? Вряд ли это могло быть случайностью.

Этого я не знаю, поскольку впервые попал в такую переделку. Если у человека нет оснований что-либо ожидать, то он не может быстро прийти к определенному выводу. Сегодня у многих приступы эпилепсии — или что-либо подобное. В этом случае я могу предположить, что имели место приступы эпилепсии, но не больше.

В горле появилось ощущения жжения — нельзя сказать, что это была боль, но как будто что-то острое попало туда и вызывало кашель. Окружающие тоже кашляли. Я достал платок и попытался откашляться. Затем поднялся по лестнице и вышел на улицу. Небо было красноватое. Такое впечатление, будто наступает вечер: солнце опустилось, а на небе еще остались его красноватые блики. Меня это удивило. Еще больше поразился я, когда посмотрел вокруг и увидел, что кругом в разных позах на земле лежат люди. Наверное, больше ста человек.

В это время я сам потерял способность соображать и не мог понять, что вообще происходит. Однако подумал, что надо во что бы то ни стало добраться до филиала нашей фирмы. Пока могу двигаться, надо идти. Это совсем близко, всего две-три минуты ходьбы. Если туда доберусь, можно будет что-то сделать.

Когда я туда пришел, все мужчины выскочили мне навстречу. Я им сказал: случилось что-то ужасное. Я тоже пострадал. Дайте мне полежать. Голова и глаза сильно болели, самочувствие было плохое. Я лег на диван и положил на голову мокрое полотенце. Примерно через полчаса узнал по телевидению, что это был ядовитый газ. Друг проводил меня до станции Кодэмматё: я подумал, что будет лучше, если меня подберет «скорая помощь». К тому времени почти всех пострадавших уже увезли, остались только служащие станции, и меня посадили в неотложку вместе с ними.

К тому времени я уже чувствовал себя ужасно. Такое ощущение, что у меня приступ анемии. Сидеть я не мог и, как только машина тронулась, попросил, чтобы меня уложили.

В больнице[96] провел две ночи. Очень болели глаза — даже тогда, когда я их закрывал, но, лежа на спине, я чувствовал себя немного лучше. Если во время сна поворачивался на бок, начинали сильно болеть глазные яблоки. Приходилось звать сестру, и она губкой протирала мне глаза, говоря при этом, что лежать на боку с закрытыми глазами мне нельзя. Когда вставал, начинала страшно болеть голова — настолько, что не мог ходить в туалет. Поэтому в первый день пользовался «уткой».

Хотя и на третий день мне было скверно и во всем теле чувствовалась слабость, результаты анализов были неплохие, и меня выписали. Дело в том, что я, хоть и лежал в больнице, никакого лечения не получал. Вот я и подумал, что лучше вернусь домой и хорошенько отосплюсь.

В тот момент мне как-то полегчало. От станции я взял такси и вернулся домой. Что ни говорите, во мне сильно чувство преданности фирме, и я собирался на следующий день идти на работу. Поэтому в тот вечер пораньше лег спать, и когда, встав утром, стал умываться, резко почувствован тяжесть в голове. Прямо на глазах ухудшалось самочувствие, появилась тошнота — в общем, я даже не могу описать свое состояние.

Поэтому ничего не оставалось, как снова лечь в постель. Как только лег, состояние улучшилось, но стоило закрыть глаза, как они начинали болеть. С полузакрытыми глазами пытался смотреть сумо по телевизору. Как только вставал с постели, секунд через десять самочувствие резко ухудшалось. И так продолжалось четыре дня. Было очень тяжело, просто ужасно. Случись такое на войне, лучше бы меня убили. Было бы легче просто получить пулю. Вероятно, газ был довольно сильный (горько усмехается).

В следующий понедельник пошел на работу, хотя чувствовал себя по-прежнему плохо. Однако с полпути пришлось вернуться домой. Такое состояние длилось пять-шесть дней. Сейчас не могу сказать, что болит в каком-то определенном месте. Иногда першит в горле, но от зарина или нет, я не знаю. Анемия меня особенно не беспокоит, хотя ее признаки еще остались. Но все это связано с общим старением организма, поэтому бывает трудно выявить истинную причину.

Асахара должен быть казнен. О чем вообще он думал? Такое непозволительно для человека. У меня нет желания наблюдать за судом — это лишь выведет меня из себя. Есть люди, которые говорят, что к ним надо применить закон о подрывной деятельности, но я хочу сказать: посмотрите на тех, кто пострадал, подумайте о тех, кто погиб, о том, каково приходится их родственникам. Есть даже люди, которые сочувствуют этим негодяям. Этого нельзя позволить. Законы создаются для людей, а у них нет человеческих чувств, поэтому они — не люди. Я хочу, чтобы с ними покончили как можно скорее.

Около месяца не мог спать.

Родился в городе Отитами префектуры Сайтама. Четыре года назад, женившись, переехал в город Сока. Работает в фирме по продаже оргтехники. Сам Канэко-сан занимается техническим обслуживанием копировальных машин в районах Кодэмматё и Бакуратё. Здесь расположено много мелких фирм и офисов, и на него одного приходится около 150 копировальных машин. Его мобильный телефон с утра до вечера разрывается от звонков с заказами от той или иной фирмы, так что свободной минуты у него практически никогда не бывает. И сегодня во время интервью он сказал, что во второй половине дня обещал посетить клиента, но до него еще не дошел. Я даже смутился, что уговорил его на беседу — при такой-то занятости. Вместе с тем он жаловался, что иногда ходить к клиентам бессмысленно — машины плохо работают просто потому, что их неправильно эксплуатируют: неправильно подключают питание, не протирают стекло, из-за чего страдает четкость, и т. п.

На его лице написано врожденное добродушие. О себе он сам говорит, что по природе оптимист и не думает плохо об окружающем мире. О его искренности и доброте говорит тот факт, что он один до конца оставался рядом с человеком, который упал на платформе станции Кодэмматё. Однако за это поплатился тем, что тяжело заболел. Целый месяц страдал от последствий отравления, почти не мог спать ни ночью, ни днем. Вдобавок его заподозрили как одного из исполнителей преступления, и даже писали об этом в газетах. Полное невезение. Однако он сам говорит: «Но к счастью, мне удалось немного помочь».

Инцидент произошел в понедельник 20 марта. До этого я получил недельный отпуск и с женой мы провели его на острове Гуам. Наша фирма по случаю десятилетнего юбилея предоставила всем сотрудникам пятидневный отпуск и выдала по 100 тысяч иен как «семейный бонус», чтобы мы могли хорошенько отдохнуть всей семьей.

Хорошая же у вас фирма.

Это правда, но обычно мы так много работаем, что не получаем даже того, что нам положено, например — за сверхурочную работу (смеется). Во всяком случае, мы спокойно провели там время, хотя отдыхом это не назовешь: рано вставали, много ездили, делали покупки, в общем — были заняты.

В субботу мы вернулись в Японию, в воскресенье один день отдохнули, а с понедельника опять на работу. Это хорошо — неделю спокойно отдохнуть, освежиться, однако так не хочется идти снова на работу с чувством: «жаль, что отдых уже закончился» (смеется).

В тот день я вышел из дома минут на десять раньше обычного. В 7:50 сделал пересадку на Кита-Сэндзю. Почему я вышел раньше? Во-первых, у меня с собой были подарки, и в самый час пик с ними было бы очень неудобно. Поэтому я подумал, что если выехать пораньше, давка не будет такой сильной. А во-вторых, после недельного отпуска я должен был немного раньше приехать на работу, чтобы привести в порядок дела. Что касается подарков, то они обычные, что всегда привозят из-за границы: виски и так далее. Но все равно после инцидента все это конфисковала полиция.

Поезд остановился между станциями Акихабара и Кодэмматё, и по радио прозвучало объявление: на станции Цукидзи произошел взрыв газа, поэтому после Кодэмматё поезд дальше не пойдет. Вскоре поезд тронулся и подошел к платформе станции Кодэмматё. Я ехал в третьем вагоне с головы.

Когда открылась дверь, и я вышел из вагона, то увидел прямо перед собой сидящую на скамейке женщину с опущенной головой. Лица я не разглядел, но, похоже, молодая. Рядом сидела другая женщина и, судя по всему, участливо спрашивала, как та себя чувствует. Я подумал, что у нее, возможно, приступ анемии.

Идя по платформе дальше, я увидел лежавшего на спине пожилого мужчину, по виду — служащего. Я подумал, что у него приступ эпилепсии, и кто-то, шедший со мной рядом, тоже высказался в таком духе. Если бы я не останавливался, наверное, ничего бы со мной не случилось, но я остановился и внимательно посмотрел на этого мужчину. Как раз тут у меня в руке оказалась шариковая ручка, и я засунул ее ему в рот, а затем достал платок.

Канэко-сан, это была ваша шариковая ручка?

Нет, вероятно, кто-то дал мне ее. Я сбоку вставил ее в рот лежавшему человеку, а затем сунул ему платок. Нет, кажется, сначала засунул ему в рот платок. Сначала вокруг стояло человек пять, потом они все ушли, и я остался один. Подошел дежурный по станции, и кто-то сказал ему: вызовите «скорую помощь», — а он ответил: «скорой помощи» уже нет. Не взволнованно, а как-то совершенно равнодушно: уже нет.

Хотя вот так просто было сказано: «уже нет», — я не понял смысла, поскольку совершенно не знал, что здесь произошло. Смирившись, что «скорая», видимо, не приедет, я простоял так еще минут десять — посмотреть, не улучшится ли его состояние.

А вокруг уже никого не было, и, глянув на часы, я увидел, что вот-вот должен начаться рабочий день, а мне еще пешком до Нингётё. Ничего не оставалось делать, только оставить этого человека на платформе и идти к выходу. Дежурный по станции тогда появился и быстро снова исчез.

На платформе уже никого не осталось, она была совершенно пуста. Пока я шел, что-то зловонное ударило мне в нос. Запершило в горле. Что это за запах? — подумал я. Очень похоже на дезинфицирующее средство. Его я хорошо запомнил и даже сейчас могу выделить среди остальных. Нет, пакет или мокрое пятно на полу я не заметил.

Когда собирался пройти билетный контроль, почувствовал, что меня как будто что-то ударило по голове, и я чуть было не упал. Не смог даже достать из кармана сезонный билет, поэтому прошел контроль, надавив на вертушку. Повторяя, что я плохо себя чувствую, хотел как можно скорее вырваться наружу. Даже не помню, был ли на контроле дежурный.

Лестница была пуста, но когда я повернул на следующий пролет, увидел несколько человек, они тоже поднимались. Стремясь скорее выскочить на улицу, я побежал вверх, но у меня заплелись ноги, и я столкнулся с ближайшим человеком. «Не толкайтесь!» — услышал я. Это была женщина.

Посмотрев наверх, я увидел там небо. «А, небо», — подумал я и потерял сознание. Последнее, что помню — недовольство женщины и небо. Голубое. Это я точно помню даже сейчас.

Меня отвезли в больницу при Женском медицинском институте. В сознание я пришел незадолго до полудня, но все равно не понимал, что мне говорили. Понял, что вызвали жену. Меня доставили в тяжелом бессознательном состоянии. Я был настолько плох, что для вентиляции легких в них была введена кислородная трубка.

Вскоре я стал постепенно различать то, что меня окружает, но где я, что со мной случилось — не мог понять. Почему-то подумал, что я на таможне, вероятно, потому, что мы только что вернулись с Гуама. Чувствовал себя отвратительно, вокруг стояли люди, которые только и спрашивали: все в порядке? Может, проверяли, сделал ли я прививку (смеется).

В сознание я пришел и открыл глаза, лежа в реанимации. Первая мысль была: что же со мной все-таки произошло? К телу было присоединено много различных приборов: капельница, трубка, провода для снятия электрокардиограммы. Как раз в это время, кажется, вошла моя жена. Поскольку я лежал в реанимации, каждый посетитель должен быть в белом халате, в маске и в больничной шапочке. В таком виде она и вошла. Вот я прикован к постели, а она бодрая и здоровая. Не понимаю, почему я оказался в таком положении. Наверняка, когда мы летели из Гуама, самолет потерпел аварию, я выжил, но получил серьезные ранения.

Вы имеете в виду, у вас случился провал в памяти?

Ну да. А то, что я вернулся в Японию, сел в поезд, чтобы ехать на работу, — все исчезло. Ничего не помнил. Поэтому я прежде всего спросил жену: «У тебя все в порядке?» — Она сделала удивленное лицо и спросила: «О чем ты?» (Смеется.)

В реанимации я провел четыре дня. Все это время тело было вялым, руки и ноги двигались плохо. Глаза видели плохо, все предметы были нечеткими и дрожали. Часто слышал рассказы о том, что из-за сужения зрачков перед глазами было темно, но у меня такого не было. Все только было как бы в тумане.

Боли я совсем не чувствовал, только онемение. Так можно незаметно и умереть. Абсолютно ничего не болит и не чешется. В состоянии клинической смерти я не был, но, говорят, когда умираешь, видишь самого себя как бы со стороны. По-моему, это неправда. Позднее мне рассказывали, что когда меня привезли в больницу, я сильно буйствовал, но, видимо, мне было очень тяжело, а, когда ты без сознания, этого не понимаешь. Думаю, мне повезло, что я сумел добраться до верха лестницы и упасть там. Если бы я потерял сознание внизу на платформе, меня, вероятно, так быстро не привезли бы в больницу. Многие из тех, кто упал на платформе, скончались.

Через четыре дня меня из реанимации перевезли в другую больницу, где я пробыл еще четыре дня. В общей сложности в больницах я пролежал восемь дней. Все время, что я был в больнице, совершенно не мог спать. Один раз задремал и с грохотом упал. Поэтому стал бояться, что сердце может остановиться, и больше не мог спать. Было очень тяжело. Болело сердце. Ко мне подключили прибор ЭКГ, и я наблюдал за работой сердца. Довольно необычное зрелище. Головной боли у меня совершенно не было.

Память стала постепенно возвращаться. Вспомнил, что накануне дня, когда все это случилось, жена сказала мне, чтобы утром, уходя из дома, я не забыл надеть пальто.

Однако и после выписки продолжались бессонные дни. Около месяца не мог спать. В больнице напряжение у меня не спадало, и я не мог спать, поэтому думал, что, вернувшись домой, к семье, высплюсь, но этого не получилось.

И вы совсем не спали целый месяц?

Да, не мог. Ложился и, как ни старался, уснуть не мог. Своеобразная бессонница. Лежишь — и незаметно наступает утро. Обычно, когда ночь не поспишь, на следующий день голова бывает тяжелой, но, как ни странно, в моем случае подобного не было. То, что со мной происходило, отличалось от обычной бессонницы. Днем, когда занят и работаешь, даже забываешь, что провел очередную бессонную ночь. Это продолжалось около месяца, и все это время я почти не спал.

Нет, я не могу сказать, что это сильно сказывалось на моем физическом состоянии. Сам факт, что я не сплю, был неприятен. Других последствий от тяжелого отравления у меня не было, и в этом смысле, можно сказать, мне повезло.

Кроме того, у меня долго не проходил страх. По пути с работы перед самым домом нужно пройти по темной улице, и мне бывает страшно. Конечно, я боюсь «Аум Синрикё», но не только это. Мне кажется, что меня преследуют, так что для самозащиты я купил полицейскую дубинку. Ходил с ней целый месяц, но она тяжелая, и я бросил (смеется).

К сожалению, по сравнению с прошлым я стал быстрее уставать, да и память ухудшилась. Говорить, что это возрастное, мне еще рано. Однако в повседневной жизни затруднений я не испытываю. Это могу твердо заявить.

Что меня больше всего поразило — об этом я узнал позже: обо мне поместили статью на первой странице газеты. Меня подозревали в распылении зарина. Мужчина бежал вверх по лестнице, сбил с ног женщину, а потом потерял сознание. В статье говорилось, что мужчина, похожий на преступника, упал на станции в Кодэмматё и сейчас находится в больнице. Тогда я не понял, о ком идет речь, затем оказалось, что имели в виду меня. В газете опубликовали заявление моей матери, в котором она с возмущением говорила: он получил на фирме отпуск, ездил за границу и, вернувшись, сразу поехал на работу. Как же можно считать его преступником? Тут я понял, что речь обо мне.

В газете было написано, что мужчина был в темных очках, поэтому, когда я, выйдя из больницы, первый раз появился в конторе, меня спросили: ты что, на работу ездишь в темных очках? Какой же смысл ездить на метро в темных очках? (Смеется.) Вот такая была вздорная ложь.

Впоследствии я подумал, как было бы хорошо, если бы я догадался взять отпуск еще на один день. Ведь следующий все равно был выходным. Тогда смог бы избежать отравления. Мне иногда говорят: тебе повезло, ты, к счастью, выжил и набрался ценного опыта. Но на самом деле все далеко не так… Однако я сам иногда думаю с облегчением: ты уже один раз умирал. Поэтому в любом деле без колебания должен смело смотреть вперед.

Почему именно в тот день, когда у меня важная встреча?

Онума-сан имеет собственное дело по оптовой продаже тканей в районе Нихомбаси. Его голова убелена сединой, он носит очки. При первой встрече, скорее всего, производит впечатление мягкого человека и не похож на тех бизнесменов, которые в деловых переговорах стремятся задавить своего партнера. Если бы мне сказали, что он — учитель истории в средней школе, я бы поверил.

Родился в префектуре Сига, при содействии школы поступил в оптовую торговую фирму по продаже тканей для пошива традиционной японской одежды. Среди 30 служащих фирмы большинство было из префектуры Сига. Здесь он проработал более 30 лет, а затем создал собственное дело.

Впрочем, в последнее время все меньше людей носит кимоно, и все без исключения фирмы, торгующие такими тканями, попали во что-то похожее на «структурную депрессию». Онума-сан тоже говорит, что у этого бизнеса нет будущего, и все его коллеги переключились на другие дела. В голосе его не чувствовалось оптимизма.

В беседе он не мог не пожаловаться, что в такое трудное для него время он еще и отравился зарином. Действительно, человека, который единолично ведет дело, никто не может заменить, если он заболеет. Можно только ему посочувствовать.

Наш бизнес и в период экономики «мыльного пузыря» не особенно процветал, а пик пришелся на период «нефтяного шока». Прошел слух, что кимоно больше не будут шить. Для него не было никаких оснований, но слух перерос в панику, и розничные торговцы стали скупать материал впрок. Возник этот слух в районе Кансай и докатился до Токио. Но затем настали трудные времена.

Из фирмы я ушел в 50 лет. К тому времени я уже входил в ее правление. Из-за внутренних разногласий все правление вышло в отставку, и тогда я покинул фирму и еще с пятью ее бывшими служащими создал нынешнее дело. Однако они один за другим поуходили, и я остался один.

Перспективы, что возникнет новый бум кимоно, практически нет, хотя многие бы этого желали. В нашей жизни все меньше случаев, когда нужно надевать кимоно.

Живу я в городе N, в десяти минутах от железнодорожной станции. Сейчас живем втроем: я, жена и дочь. Детей у меня трое, но двое отселились. Дочь работает.

По государственной железной дороге, линия Собу, я еду до станции Акихабара, где пересаживаюсь на метро, линия Хибия, и далее — до станции Нингётё. Обычно приезжаю на работу к девяти. В тот день вышел из дома на час раньше: я получил заказ от одного из постоянных клиентов на поставку ткани специальной окраски. Моя фирма подводит годовой баланс 20 марта, поэтому я рассчитывал зачислить поставку товара на этот день. Президент фирмы заказчика обычно рано приходит на работу, и я планировал доставить ему образцы к 10 утра, предварительно захватив с собой представителя фирмы, которая специализируется на окраске тканей. Я надеялся на довольно крупный заказ и считал, что присутствие красильщика на переговорах будет только полезным. Вот потому и вышел раньше.

На Акихабара я обычно сажусь в передний вагон, что сделал и в тот раз. Как всегда, вагон был переполнен. Однако поезд скоро остановился в тоннеле, и по внутреннему радио передали сообщение: на станции Цукидзи произошел взрыв, поэтому поезд на некоторое время задерживается. Помню, было еще одно сообщение: что-то произошло и на станции Хаттёбори. Во всяком случае, поезд простоял в тоннеле довольно долго, минут 10-15, поскольку поезд перед ним, видимо, не давал ему двигаться дальше. Я уже начал нервничать. Почему именно сегодня, когда у меня такие важные переговоры?

Вскоре по радио сообщили: после того как пассажиры сойдут с поезда, который сейчас стоит на станции Кодэмматё, наш поезд займет его место, всех пассажиров также просим выйти из вагонов — поезд дальше не пойдет. Вскоре поезд тронулся. Я подумал, что от Кодэмматё я могу дойти пешком до Суйтэнмия линии Хандзомон и ехать дальше. Но на это потребуется дополнительное время, и я расстраивался все больше.

Однако когда поезд подошел к Кодэмматё, через окно было видно, что на платформе происходит какая-то шумная сцена. Там еще остались пассажиры с предыдущего поезда, и один, молодой мужчина, вел себя очень буйно, размахивал руками и что-то громко кричал. Сейчас-то я могу предположить, что он вел себя так из-за того, что ему было очень плохо. Другой мужчина, похоже, его товарищ, а может, и посторонний, пытался его успокоить. Все это представляло собой довольно необычное зрелище.

Как я уже говорил, ехал я в первом вагоне, а выход на Кодэмматё расположен на другом конце платформы, поэтому надо было идти назад. Как я сейчас отчетливо помню, на уровне третьего вагона в тени колонны я увидел завернутый в газетную бумагу небольшой пакет, из которого на пол платформы вытекала жидкость. Проходя мимо, я почувствовал запах. Определенно, это был запах какого-то лекарства. Меня потом многие спрашивали, на что он похож, но зловонным его не назвать, а словами описать его я не могу. К тому же я тогда не обратил на него большого внимания.

Перед билетным контролем толпились сошедшие с поезда пассажиры, все двигались вперед очень медленно. Я думал только о том, чтоб побыстрее выйти наружу, и больше ничего не замечал. Буйного молодого человека нигде не было видно, и что с ним случилось, я не знаю.

Поднявшись по лестнице, я вышел наружу. Шедший рядом мужчина спросил: что же все-таки произошло? Вдруг на какой-то миг я почувствовал, что теряю сознание, но это быстро прошло, осталось только легкое головокружение. Но и оно быстро прошло, и я почувствовал себя нормально. Закурив сигарету, я шел, беседуя с тем незнакомым мужчиной.

Чтобы дойти до станции Суйтэнмия, мне потребовалось чуть больше 10 минут. Туда шло довольно много людей, которые, видимо, ехали в одном со мной поезде. Я чувствовал себя вполне прилично, никаких неприятных ощущений не испытывал. Однако стоило зайти в контору… Открыл ключом дверь, вошел внутрь — а там темно. Почему такой полумрак при хорошей погоде? Словно я в темных очках. К тому же я почувствовал какой-то странный запах, пришлось прополоскать рот.

Однако мне уже пора было ехать за специалистом по окраске тканей. По линии Хандзомон поезда ходили, поэтому я доехал до Отэмати, где сделал пересадку на линию Маруноути и доехал до Икэбукуро. На Икэбукуро я намеревался сделать пересадку на линию Сэйбу. Когда я еду в метро, всегда читаю газету, а в этот раз оказалось довольно темно и трудно читать. Нельзя сказать, что совсем не мог, но было все же темно. Это показалось мне странным. Однако других признаков заболевания я не чувствовал и поехал дальше на фирму крашения тканей. Там, взяв образцы, вместе со специалистом поехали на его машине к заказчику в район Итабаси. Поскольку мне все-таки было не по себе, я попросил включить радио, и из новостей впервые узнал, что произошло. Но коль скоро мы уже были на пути к заказчику, я подумал, что сначала надо провести с ним переговоры, а затем ехать в больницу.

Однако спутник убедил меня, что лучше сразу же ехать в больницу, и в тот день я отменил деловые переговоры и поехал туда. Посмотрев только на мои глаза, врач сразу уложил меня в больницу. Там я провел две ночи. Но головной боли у меня не было, и спал я довольно спокойно.

До тех пор я был вполне здоров, ни разу не болел. Давление всегда было нормальным. Однако сейчас левая нога иногда немеет, но я не знаю, от зарина это или нет. Раньше подобного никогда не было. Также стали сильно слезиться глаза, однако это, может быть, и возрастное. Истинную причину так просто не установить.

Вы спрашиваете о психологических последствиях. Ну что вам сказать… Бывает, раздражаюсь при ведении деловых переговоров, но причина тут, вероятно, совсем в другом (смеется). Для такого как я, кто один занимается всеми делами фирмы, даже три дня в больнице — уже масса проблем. Меня некому заменить. Особенно если это конец месяца — за это время накапливается много дел. Между прочим, та сделка с тканями особой окраски, к счастью, состоялась. Это единственное, в чем повезло.

Я неимоверно зол на членов секты «Аум Синрикё». Больше всего раздражает то, что они делают вид, будто ничего не знают. Я не могу выразить словами свой гнев.