«Бедные подданные» возлагали большие надежды на нового короля. «Они чувствовали себя на седьмом небе». В самом деле, сообщалось, что при восшествии на престол Людовик пообещал жителям Реймса отменить талью и габель. Он заявил, что бедность королевства требует больших реформ, и поручил епископу Лизьё написать докладную записку на эту тему. Но тот же король позволил своему канцлеру Пьеру де Морвилье торговать правосудием, прокуроры продолжали обирать клиентов, а когда ремесленники Реймса и Анжера, слишком доверившись королевскому слову, попытались, применив силу, помешать его чиновникам отдать эд и габель на откуп, они заплатили за эту наивность головами («Трикотерия» в Анжере, 29–31 августа 1461 г.; «Микмак» в Реймсе, 2 октября).
Тем не менее в 1462–1463 гг. Людовик XI предпринял попытки радикально реформировать финансовую систему. В Лангедоке, в Нормандии и, возможно, в других провинциях он отменил все налоги, заменив их ежегодным «соглашением о повинностях» (abonnement). В финансовом округе За-Сеной-и-Йонной [Outre-Seine-et-Yonne] он упразднил эд в сельской местности и талью в городах. Решения об этих резких переменах были приняты необдуманно, на основе ложных оценок; с 1464 г. король вынужден был вернуться к прежним формам налогообложения, не имея возможности уменьшить подати.
Людовик XI находил возможности повсюду наживать себе врагов. Мы видели, что он уволил многих верных слуг отца. Он ликвидировал многие должности, на некоторое время (1462–1464) упразднил даже Налоговую палату. Вероятно, именно в тот период какой-то судейский сочинил «Фарс о новых людях», которые желают управлять «Миром» и сулят ему златые горы; «Мир» вскоре начинает сожалеть о «временах старых [людей]», потому что «новые люди» отнимают у него все и выбрасывают его из дома на улицу.
С самого начала царствования, как уверяет епископ Лизьё Тома Базен, Людовик XI обратил духовных лиц в рабство. В самом деле, он заботился лишь о том, чтобы держать французскую церковь в повиновении, добиваясь у Святого престола уступок, которые требовались ему для проведения политики за Альпами[28]. Чтобы предотвратить «посягательства, какие каждый день прелаты, общины и прочие люди мертвой руки нашего королевства совершают на наши сеньориальные права и владения и на оные наших светских вассалов и подданных», он 20 июля 1463 г. предписал служителям церкви составить не позже чем в течение года декларацию обо всех их владениях под страхом конфискации таковых. 16 октября 1464 г. он обязал обладателей недворянских владений в Лангедоке платить талью, как им и полагалось. Когда он искал деньги на выкуп городов на Сомме, он отменил право служителей церкви на беспошлинную продажу вина из их погребов.
Парижский университет выразил резкое раздражение в связи с этими мерами, а также с открытием нового университета в Бурже. Людовик XI обошелся с ним весьма бесцеремонно. Когда после отмены Прагматической санкции делегаты «альма матер» попросили короля ходатайствовать перед папой об обеспечении университариям пребенд, он ответил: «Клянусь Пасхой Господней! Я ничего этого не сделаю. Вы злые люди и ведете дурную жизнь, у вас есть толстые жирные шлюхи, которых вы содержите. Убирайтесь, потому что вы не стоите, чтобы я вступался за вас».
Дворян выводили из себя мелкие уколы. Многих лишили пенсий, а те, кто являлся к королю, вынуждены были отказываться от роскошных костюмов и от рыцарских развлечений, чтобы не попасть под подозрение. Дворянам запрещалась даже охота без особого королевского разрешения: Людовик XI велел отрезать ухо нормандскому дворянину, нарушившему этот эдикт[29]. Злость, вызванную этой мелочной политикой, ярко выразил Марциал Овернский в поэме «Вигилии на смерть короля Карла VII». Всякая радость умерла, и поэт восклицает:
Прощайте, дамы, горожанки, барышни, Праздники, танцы, поединки и турниры, Прощайте, милые и прекрасные девы, Светские забавы, радости и утехи!
Словно на пари, король освобождал или возвращал во Францию вероломных сеньоров, которых его отец посадил в тюрьму или изгнал из королевства. В 1461 г. из Каталонии вернулся Жан V д'Арманьяк, из донжона Лоша вышел герцог Алансонский, и оба вновь получили свои владения. То же случилось с гасконскими дворянами, укрывавшимися в Англии. Зато, если Карл VIII сумел добиться повиновения от большинства принцев крови, делая им осторожные уступки, и поддерживал их политику экспансии за Альпы или за Пиренеи, Людовик XI удалил доблестного и мудрого Дюнуа, который мог бы стать его лучшим советником. Король снял с поста губернатора Гиени своего зятя Жана II, герцога Бурбона, отобрал у Гастона IV, графа Фуа, крепость Молеон и землю Суль, в Италии заключил союз с врагами Анжуйского и Орлеанского домов.
Людовик XI особенно искал ссоры с герцогом Бретонским: независимость этого князя раздражала короля, к тому же его фаворит Жан де Монтобан, которому когда-то пришлось спасаться бегством от бретонского правосудия, хотел отомстить и насаждал «раздор, неприязнь и вражду» между Людовиком XI и Франциском II[30]. Герцог, со своей стороны, собрал у себя таких бывших слуг Карла VII, как сир де Лоэак, гасконец Оде д'Айди, сир де Лекён. «Все они [всего 500 человек], — пишет Коммин, — покинули королевскую службу и перешли к герцогу Бретонскому»[31]. Хитроумный Оде д'Айди, которого Людовик XI оплошно лишил должности бальи Котантена, сделает вялого Франциска II одним из вождей феодальной коалиции[32].
Посягательства королевских чиновников на судебную, финансовую и церковную независимость Бретани, интриги Людовика XI с целью поссорить Франциска II с англичанами были рассчитаны на то, чтобы при первой возможности спровоцировать конфликт. Король хотел поставить на должности епископа Нантского и аббата Редона двух своих протеже — соответственно Амори д'Асинье и Артюра де Монтобана, убийцу Жиля Бретонского. Франциск II добился, чтобы Артюр де Монтобан был послан в Рим, изгнал Амори д'Асинье из Нанта и заявил папе, «что он лучше допустит в свою страну англичан, чем потерпит тех, кто был друзьями и слугами короля». Однако он согласился на создание арбитражной комиссии под председательством графа Мэна — Карла Анжуйского. Но Людовик XI воспользовался случаем, чтобы высказать все старые претензии французской королевской власти к Бретонской династии, представители которой носили закрытую корону[33], запрещали королевским чиновникам въезд в герцогство, собирали налоги по своему усмотрению. Он предписал Карлу Анжуйскому рассмотреть эти вопросы и, по своему обыкновению, много болтал, горячился, грозил «обратить в рабство» герцога Бретонского, пусть даже ради этого придется вступить в союз с англичанами. 15 октября 1464 г. комиссия в отсутствие подданных Франциска II, которые должны были входить в ее состав, признала за королем регальное право назначать бретонских епископов. 20 декабря в Туре перед собранием принцев крови и вельмож Людовик XI описал их ссору по-своему. Принцы пообещали помочь ему призвать Франциска II к выполнению долга; но большинство их было заодно с герцогом Бретонским.
Тем самым Людовик XI сосредоточил на себе ненависть тех, чьей привязанности как нельзя старательней добивался Карл VII, предвидя неизбежную борьбу с герцогом Бургундским[34]. Однако церемониться с Филиппом Добрым не входило в намерения нового короля. Возвращение городов на Сомме стало одной из его идей фикс. 23 октября 1463 г. он писал амьенцам: «С тех пор как мы вновь вступили на престол, мы всегда желали и хотели вернуть себе и изъять наши пикардийские земли и сеньории»[35]. Ему удалось добиться этих целей с помощью сеньоров Кроя, влияние которых оказалось полезным уже Карлу VII для заключения Аррасского договора. Антуану де Крою, его брату Жану и его племянникам, сирам де Кьеврен и де Ланнуа, благодаря бездумному благоволению Филиппа Доброго удалось наложить руку на Люксембург, на графства Намюр и Булонь, и они также держали важнейшие крепости Фландрии и Эно. Они были врагами Карла Смелого, которого им удалось поссорить с отцом, и надеялись после смерти Филиппа завоевать независимость. Людовик XI осыпал этих сеньоров должностями и пенсиями и, чтобы их успокоить, официально отказался от всех прав на герцогство Люксембург[36]. Филипп Добрый был ослаблен болезнью, которая весной 1462 г. чуть не доконала его. Это был очень подходящий момент, чтобы возвратить города на Сомме, пока бургундское наследство не перешло в руки Карла Смелого, который «был молод и зелен и сломить которого было чрезвычайно трудно». В 1463 г. Крои добились, чтобы герцог согласился на выкуп. Из 400 тыс. экю, оговоренных в Аррасском договоре, у Людовика XI в казне было 200 тыс. Чтобы найти остальные деньги, секретарь Жан Бурре и Этьен Шевалье проехали по Франции, собирая подати с городов и аббатств, беря у богачей принудительные займы. Король придумал несколько новых налогов, повысил талью и наложил руку на суммы, которые участники судебных процессов сдали на хранение в парламент и в Шатле. Наконец, 12 сентября и 8 октября 1463 г. Филипп Добрый был вынужден подписать расписки, позволявшие вырвать этот важный стратегический рубеж «из бургундских когтей».
В то же время Людовик XI вернулся к политике вмешательства в льежские дела, какую проводил Карл VII. Льежское княжество[37], почти со всех сторон окруженное бургундскими владениями, было независимым и находилось под властью князя-епископа и под номинальным сюзеренитетом императора. Льеж, Динан и другие города этой страны были активными промышленными центрами, и развитие ремесла сформировало там очень свирепый демократический режим. Муниципальная власть перешла от бюргерской олигархии к шумным народным собраниям и демагогам, которые претендовали на руководство делами своего города и политикой всего княжества. Епископская власть, уничтоженная в период Великой схизмы, в XV в. восстанавливалась лишь время от времени и благодаря вооруженному вмешательству герцогов Бургундских — Иоанна Бесстрашного и Филиппа Доброго. Когда князем-епископом стал деспотичный и сластолюбивый Людовик Бурбон, племянник Филиппа Доброго, партия «истинных льежцев», демократическая и национальная, в борьбе с бургундским протекторатом, терпеть которого она ни за что не хотела, добилась, как мы видели, поддержки Карла VII. В 1461 г. Людовик XI пообещал льежцам покровительство, осведомился, каких успехов они добились в восстании против Людовика Бурбона, и принялся раздувать огонь.
Одной из причин бездеятельности Филиппа Доброго был план, от которого он не отказывался, несмотря на недуги, — возглавить крестовый поход на турок. Людовик желал и в то же время боялся этого отъезда. Если бы он добился, в отсутствие Филиппа, регентства над бургундскими владениями, он мог бы стать «укротителем и диктатором для всех магнатов своего королевства». Но герцог заявил, что не уйдет, не примирившись с сыном. Тогда Людовик XI, договорившись с семейством Кроев, нашел предлог, чтобы запретить ему уезжать, потому что он прежде всего опасался, что к власти придет граф Шароле.
Когда Людовик XI взошел на трон, Карлу Смелому было двадцать семь лет. Это был человек невысокого роста, крепкий и ловкий. Судя по картинам и миниатюрам XV в. и описанию Шателена, у него были голубые глаза, контрастировавшие со «здоровым, светло-смуглым цветом лица», каштановая борода и «густые черные волосы», падавшие локонами на широкий лоб. Привычный к самым суровым физическим упражнениям, образованный, благочестивый и серьезный, неутомимый труженик, который хотел все видеть и все уладить, это был «принц, подававший большие надежды». Он был целомудренным, верным супругом, не позволял себе пить неразбавленное вино, и Людовик XI насмехался над его воздержанностью. Молчаливый, меланхоличный, терзаемый навязчивой идеей, что умрет молодым, он обычно держал глаза опущенными вниз, «понурый и задумчивый, погруженный в свои мысли». Карл обладал сосредоточенным характером матери, португалки Изабеллы, «которую было невозможно победить». Как и его правнук Филипп II, он был человеком, склонным к идеям фикс, трудолюбивым и бюрократичным, отличавшимся чопорной и угрюмой надменностью. Вся его воля была направлена на удовлетворение безмерного честолюбия. Он проведет всю жизнь, желая невозможного и бросаясь в самые безумные предприятия, совсем один, никогда ни с кем не советуясь, «резкий в своей воле, твердый в своем мнении». Не то чтобы он помешался на рыцарских романах — Карл Смелый не был эпическим героем, благородным и верным. Как и все тогдашние князья, он был коварным, жестоким, не чурался ни клятвопреступления, ни устройства ловушек. Но, пишет Коммин, «не доставало ему ума и хитрости»[38].
Он был холериком, не умел внушить к себе любовь слугам, которых его грубость толкала к измене, и ему не хватало хладнокровия как в дипломатии, так и на поле боя. Он был посредственным государственным деятелем и посредственным полководцем, и неудачи, вместо того чтобы образумить его, лишь усугубляли его безмерную гордыню.
С приходом к власти Людовика XI и Карла Смелого борьба Франции и Бургундии приобрела яростный и ожесточенный характер, какого не имела во времена Карла VII и Филиппа Доброго, лично уважавших и щадивших друг друга. Карл, сын португалки, не желал даже считать себя французом. С первых месяцев правления он отверг предложения Людовика XI, направленные на примирение. Король оплел его сетью интриг. Карл считал, что его пытаются отравить и навести на него порчу, и во всеуслышанье обвинял Людовика XI в том, что тот нанял одного авантюриста, бастарда Рюбампре, чтобы похитить его[39].
Король и «новые люди» навлекли на себя столько ненависти, что этот период царствования, период дерзких расширений территории и беспорядочных политических экспериментов, вылился в страшные потрясения и закончился гражданской войной[40]. Однако буржуазия и народ были признательны Людовику XI за добрые намерения: он ездил по королевству, вникал в дела, много трудился и, в частности, в Гиени, принял очень удачные меры, чтобы возвратить городам и деревням экономическое процветание, каким они пользовались до английской войны. Наконец, он поддерживал строгую дисциплину в своем войске, и в государстве царил порядок. Недовольным, особам, привилегии которых оказались под угрозой, не удастся поднять нацию против короля.