К моменту вступления на престол Людовику XI было тридцать восемь лет. Сын тщедушного Карла VII, внук безумного Карла VI, правнук вялого и болезненного Карла V, новый король выглядел невзрачным и хилым. Его лицо со сверкающими глазами, пронизывавшими собеседника сверлящим взглядом, уродовал горбатый и слишком длинный нос. Его ноги были тонкими и искривленными, вел он себя скованно. Одевался король очень просто, а на голове носил дрянную паломническую шляпу, украшенную только свинцовым образком. Когда он вступал в Абвиль в обществе роскошного Филиппа Доброго, «все простые люди, никогда не видевшие короля, — рассказывает Шателен, — изумлялись его облику и говорили вслух: "Господи! И это король Франции, величайший король в мире? Его лошадь и вся одежда не стоят и двадцати франков"».
В частной жизни Людовик XI искал только удобства: он не захотел жить в Лувре и велел оборудовать для себя в Париже особняк Турнель. Но жить предпочитал в Турени — в Амбуазе или в укрепленном замке, впрочем, обширном и внешне привлекательном, который построил близ Тура, в Плесси. Он очень постарался сделать Плесси-ле-Тур резиденцией надежной, достойной и приятной.
Впрочем, Людовик XI нигде не задерживался надолго. Врач и астролог Шуане, сочинивший по его заказу трактат «Розарий войн», писал: «Государь должен печься о состоянии своего народа и столь же часто посещать его, как добрый садовник — свой сад». Это был один из жизненных принципов Людовика XI, желавшего «знать обо всем и обо всех». Его письма, его счета, хроники, депеши итальянских послов создают впечатление, что он постоянно находился в пути. Он выезжал на восходе солнца с пятью-шестью приближенными, причем «на нем и на его спутниках была одежда из толстого серого сукна, грубая, как у паломников»; лучники и багаж следовали поодаль. Людовик сидел на «добром муле, шедшем очень мягкой походкой», либо ехал на лодке. Он запрещал за собой следовать и часто велел запирать ворота города, который он покинул, или ломать за собой мост. Послы, получившие приказ увидеться с ним во что бы то ни стало, иногда были вынуждены несколько раз пересечь Францию, прежде чем добиться встречи, если только в разговоре не был заинтересован сам король. Бывало, что Людовик давал им аудиенцию «в крестьянской хибарке, очень убогой». В городах, через которые проезжал, он селился у бюргера или у чиновника. Чтобы избежать торжественных речей и приемов, король появлялся неожиданно, пройдя каким-нибудь закоулком. Если ему надо было вытерпеть торжественный «въезд», он просил, чтобы хотя бы «ему не устраивали слишком шумного приема». Город Тур долго готовился, чтобы отпраздновать его первый визит, и художнику Фуке было поручено составить смету расходов; но когда бальи Турени осведомился у короля, «угодны ли тому будут» представления мистерий, Людовик XI ответил, что «нет и что никакого удовольствия ему это не доставит»[3].
Никогда монарх не выражал такой антипатии к церемониям, балам, пирам и турнирам. При его дворе молодые люди и дамы смертельно скучали. Он заказывал празднества, только если хотел устроить пышный прием какому-то князю или посольству. Его развлечения были развлечениями мелкого дворянчика. Людовик XI охотно обедал не дома: посол Каньола с некоторым удивлением рассказывает, что видел, как король в Туре после мессы ел в таверне на Рыночной площади, под вывеской святого Мартина. Он напрашивался, и очень часто, на обед к друзьям, почти всегда мелким дворянам или бюргерам, таким как его хлебодар Дени Эсселен, сборщик налогов Жан Арнульфен, советники Гильом де Корби и Этьен Шевалье или Жан Люилье, клирик из города Парижа. Там, в веселом обществе, сидя среди хорошеньких горожанок, он вволю пил и отпускал сальные шутки, потому что любил скабрезность, и по его письмам видно, насколько вольно он выражался. Монарх говорил с женщинами и говорил о них без стеснения, не щадя ни сестры, ни матери, ни королевы.
Людовик XI, которого очень неправомерно изображают скупцом, питал разорительную страсть к охоте и животным. Он тратил огромные деньги на то, чтобы в его лесах водилась дичь и чтобы его псарни и вольеры не пустели. Дарить французскому королю редкую собаку или ловчую птицу было дипломатическим ходом, и повсюду, где он останавливался, хозяевам приходилось «терпеть обилие собак, лежащих повсюду, и птиц, гадящих на постели и на приличное домашнее хозяйство добрых людей, и никто не смел молвить ни слова».
«Я уверен в том, — пишет Коммин, — ...что если пересчитать все счастливые дни его жизни, когда он получал больше радостей и удовольствий, нежели забот и трудов, то их окажется очень мало; думаю, что на двадцать дней, полных забот и трудов, придется только один день спокойный и счастливый»[4]. Людовик XI в самом деле был королем, страстно любившим свое ремесло, на удивление деятельным и методичным тружеником. Большую часть жизни он тратил на то, чтобы приобретать сведения, собственными глазами видеть вещи и людей, а также чтобы изобретать политические комбинации, отдавать приказы и диктовать письма. У него была шпионская служба, были досье, где он хранил все секретные бумаги, найденные или украденные его шпионами; именно его желание быстро узнавать все породило знаменитый ордонанс 1464 г., создавший службу королевской почты. Он признавался, что любопытен, как женщина: «Брат мой, — писал он Оливье де Коэтиви, — у меня женская природа: когда мне о чем-либо говорят обиняками, я сразу же хочу узнать, о чем речь». Коммин, в свою очередь, пишет: «Никто, кроме него, не изъявлял желания знать стольких людей, и не прислушивался к людям столь внимательно, и не осведомлялся о столь многих вещах»[5]. Кстати, «память его была столь велика, что он помнил все»[6]. Осведомленный таким образом, он полагал, что может руководить в своем королевстве всем, вмешиваться во все, даже в «мелочи», и «подтачивать могущество» соседей.
Людовик XI обладал безмерным честолюбием, а его воображение, неустанно работавшее, порой помрачало его «природный ум», который тоже не всегда был настолько «совершенным», как уверяет Коммин[7]. Его политика, изобиловавшая комбинациями, часто именно из-за этого оказывалась замысловатой и путаной. Само его хитроумие иногда побуждало его колебаться, «действовать осторожно»[8] или проявлять непостоянство. Зато никто лучше него не умел «выпутаться из беды в тяжелое время»[9]. Если он ошибался, он быстро это осознавал и обладал искусством «отступать, чтобы прыгнуть дальше». Король никогда не упорствовал из гордости: он говорил, что, «когда шествует гордыня, следом за ней идут бесчестье и убыток. Сам же он этим пороком запятнан не был»[10].
Людовику XI нравились интриги и «сделки» [praticques]. Он великолепно умел запутывать противников, создавать им тысячу препятствий, а потом смягчать их озлобление, добиваться от них в нужный момент перемирия или продолжительного мира. Этот король, находивший возможности избегать всякой серьезной войны с англичанами, примирять Маргариту Анжуйскую с Уориком и швейцарцев с Сигизмундом Австрийским, был поистине ловкачом. Он обладал даром обаять собеседников, зная об этом, и старался по возможности вести переговоры лично. Монарх внушал людям расположение приветливыми речами, чрезвычайно сердечными, непринужденными, буржуазными манерами. Это была сирена, как написал бургундский хронист Молине. Тома Базен обвинял короля в том, что тот брал за образцы Франческо Сфорца и неаполитанского короля Фердинанда; миланский посол Малета писал: «Кажется, что он всегда жил в Италии и там был воспитан». Он действительно обладал гибкостью итальянских дипломатов, их склонностью к плутовству и изощренным уловкам. Как и они, он очень умело давал взятки. Никогда не видывали монарха, столь упорно старавшегося «привлечь на свою сторону полезных или опасных для себя людей. Он не унывал, если с первого раза получал отказ от того или иного человека, и продолжал свои усилия, не жалея обещаний и даров в виде денег или тех должностей, которые, как он знал, того прельщали»[11]. Король полагал, что купить можно любого, будь то хоть герцог Бретонский или герцог Бургундский.
Дипломатия была излюбленным оружием Людовика XI. Войну он не любил. Не то чтобы ему внушало ужас пролитие крови или он был трусом[12]. Но его неизменно страшила мысль, что, если ему не повезет, он утратит плоды долгих усилий. Во время кампаний против Карла Смелого король избрал стратегию, аналогичную той, какую ранее применял Карл V. Укреплять те крепости на границе, которые контролировали реки, тревожить захватчиков, при надобности заставлять их голодать, опустошая местность, — такими методами он довольствовался. Иногда монарх был вынужден посылать армию далеко; тогда он не позволял себе рекомендовать своим капитанам «отважно идти вперед». Как только появлялась возможность, он прерывал военные действия. Помимо того, что его пугали превратности сражений, война представлялась ему средством грубым, недостойным умелого государя и вредным для «общественного блага». В 1470 г. Людовик XI получил от папы Павла II буллу об основании «братства всеобщего мира», в состав которого должны были войти церковные сановники, суверены, вельможи и крупнейшие бюргеры городов; он написал Совету, что это дело «весьма хорошее и важное» и что он всем сердцем желает, «чтобы оное удалось и имело полный успех». Ни один король в большей мере не пренебрегал рыцарской славой.
Тем не менее Людовика XI удерживали в глубоком Средневековье представления, внушенные ему воспитанием, и особенно религиозные взгляды. Он был убежден, что Бог, Богоматерь и святые постоянно вмешиваются в его дела, и повсюду видел чудеса. Естественно, при столь прозаичном и практичном уме благочестие представлялось ему средством, и наиболее эффективным из всех, чтобы добиваться успеха в земных делах и в то же время предохранить себя от попадания в ад. То есть Людовик XI желал себе царствия небесного и рассчитывал снискать его таким же образом, каким приобретал союзников и слуг на земле. Он окружал вниманием и осыпал дарами Господа и влиятельных лиц рая. Паломничества и отправление культа занимали у него немало времени; часто видели, как он «падает на колени» на пол, чтобы помолиться. Новые церкви, раки святых, сделанные из драгоценных металлов, массивные серебряные решетки, приношения по обету в золоте и серебре, дары в виде монет, постоянные мессы в знаменитых святилищах — все эти средства Людовик XI использовал, чтобы снискать милости Бога. Его щедрость к святому Мартину, святому Михаилу, святой Марфе и особенно Богоматери, «которая, — говорил он, — во всех делах предоставляет нам помощь и водительство», не раз вгоняла в пот его финансовых чиновников, когда им приходилось за несколько дней найти огромную сумму, чтобы вознаградить святого, только что выказавшего благоволение, или купить решающее вмешательство. Святой Мартин Турский после взятия Перпиньяна получил тысячу двести экю, а Богоматерь из Ле-Пюи после рождения дофина — двадцать тысяч золотых экю; чтобы помешать Карлу Смелому в 1472 г. взять Нуайон, Жан Бурре должен был срочно послать тысячу двести экю золотых и серебряных дел мастеру с поручением сделать «серебряный город» для Богоматери. Наконец, Людовик XI пытался переманивать небесных покровителей своих противников. Он часто совершал паломничества в святилища, почитаемые его крупными вассалами, позволявшие ему, кстати, попутно получать кое-какие ценные сведения. Его визиты к Богоматери из Беюара, к Богоматери из Нантийи, к Богоматери из Ле-Пюи давали ему одновременно повод выяснить, что происходит в Анжу, и возможность заинтересовать Святую Деву его планами, как распорядиться наследством короля Рене. Он преподнес великолепную раку святой Марфе Тарасконской, покровительствовавшей в Провансе Анжуйскому дому. Он взял на себя перестройку церкви Богоматери в Клери, которую прежде опекал Орлеанский дом, и оказывал особое почтение одному блаженному из Франш-Конте — святому Клавдию, святому герцогов Бургундских[13].
Людовик XI был вполне человеком своего времени еще и по интенсивности страстей. Не надо представлять его политиком, всегда владеющим собой, немногословным и неизменно хладнокровным. Он был нервным, нетерпеливым, и ему приходилось прилагать большие волевые усилия, чтобы скрывать желания и ненависть, терзавшие его. Привычка пить много вина, мучительная и раздражающая кожная болезнь, которую он подхватил в зрелом возрасте, приводили этого вспыльчивого и беспокойного человека в исступление. Король терпеть не мог отдыха. «Как только [он] чувствовал себя в полной безопасности или хотя бы получал передышку, он начинал во вред себе уязвлять людей по мелочам, ибо с трудом переносил спокойную жизнь»[14].
Людовик XI не действовал, он говорил. Базен изображает его неисправимым болтуном, который разговаривает очень быстро, картавя. Миланские послы описывают в своих депешах двухчасовые аудиенции, во время которых они не могли вставить слова, потому что король не умолкал, говоря «много дурного» о папе и разных итальянских князьях. Коммин часто слышал от него такое признание: «Я знаю, что язык мой причиняет мне много вреда»[15].
Современники по-разному оценивали Людовика XI в зависимости от того, питал ли он к ним дружбу, которая бывала очень щедрой, или ненависть, которая бывала опасной. Такой человек мог быть только предметом восхищения или ненависти. Он внушал всем страх. Через пятнадцать лет после его смерти, во время бракоразводного процесса между его дочерью Жанной и Людовиком XII, один свидетель сказал, что, по общему мнению, «это был самый страшный король, который когда-либо правил во Франции».
Этот страшный король не был ласков даже со своей семьей. Его вторая жена Шарлотта Савойская, имевшая нежный характер и наделенная восхитительной душой, вела жизнь печальную и одинокую. Она не была хороша собой: «Королева была отнюдь не из тех женщин, с которыми вкушают большое наслаждение, хотя она была доброй дамой», — пишет Коммин и хвалит короля за соблюдение обета, какой тот дал после смерти своего сына Франциска в 1473 г.: «не прикасаться ни к одной женщине, кроме королевы, своей жены»[16].
До 1473 г. Людовик XI не был верным мужем, но он никогда не имел официальной фаворитки, и его любовницы влияли на него не больше, чем Шарлотта Савойская.
У Людовика XI было шесть законных детей, из которых выжило только трое, и еще до вступления на престол у него родилось несколько внебрачных детей. Он всех их считал инструментами своей политики. Проявляя бесчисленные меры предосторожности, король заботился о слабом здоровье единственного сына и добивался для него руки многочисленных принцесс, которых выбирал в зависимости от нужд данного момента: невестами дофина Карла поочередно, а в некоторых случаях даже одновременно, были наследница Бургундии, дочери короля Неаполя, императора, королевы Кастилии, короля Англии и Максимилиана Австрийского. Браки были для Людовика XI средством управления. Его внебрачные дочери вышли за тех дворян, кого он желал приблизить, таких как храбрый бастард Бурбон, которого он сделал адмиралом.
Одна из двух законных дочерей Людовика, Анна, была обручена с Николаем Анжуйским; но король предлагал ее руку также Карлу Смелому, герцогу Бретонскому и даже своему родному брату Карлу Французскому: таким образом он надеялся отколоть этих принцев от клики мятежных феодалов. В конечном счете она вышла за брата герцога Бурбона — Пьера де Божё, одного из верных слуг Людовика XI.
Другая дочь Людовика, Жанна, была рахитичной и горбатой. Когда еще о ее болезни не было известно, он решил выдать ее за Людовика Орлеанского, единственного сына герцога Карла, — прием, рассчитанный на то, чтобы добиться скорого угасания видной феодальной династии. Брачный контракт был подписан 19 мая 1464 г., через месяц после рождения Жанны. Позже Мария Клевская, вдова Карла Орлеанского, попыталась не допустить этого брака. Вопреки ее желанию, вопреки желанию жениха брак в 1476 г. был заключен, после того как король пригрозил выслать Марию Клевскую на берега Рейна, заключить ее сына в монастырь и отрубить головы их советникам. Людовик XI радостно писал Антуану де Шабанну во время свадьбы: «Мне кажется, прокорм детей, которые у них родятся, им обойдется не слишком дорого». Дальше началась гротескная и отвратительная комедия, потому что Людовик Орлеанский не желал ни принимать приданого в сто тысяч золотых экю, ни обходиться с несчастной маленькой горбуньей как с женой. Материалы бракоразводного процесса Людовика и Жанны содержат все подробности маневров, какие предпринимал Людовик XI именно затем, чтобы исключить всякий предлог для развода и вынудить зятя консумировать брак: ультимативные требования, приезд лекаря, чтобы тот дал советы герцогу, угроза прислать двух нотариев, чтобы они составили протокол перед супружеским ложем.
Обе сестры Людовика XI, Иоланда и Мадлен, вышли замуж: первая — за сына герцога Савойского, вторая — за сына графа Фуа. Был у него и младший брат, Карл Французский, с которым у короля были постоянные нелады, и Людовик XI не без некоторого труда вынуждал Иоланду и Мадлен принимать участие в его комбинациях[17]. Самую надежную опору он находил за пределами семьи. Ему удалось набрать команду очень умелых советников и дипломатов[18].
В начале царствования Людовик XI взялся за дело неудачно, потому что «когда он обрел силу, став королем, он поначалу помышлял лишь о мести»[19]. После похорон Карла VII старый Дюнуа воскликнул, что «он и все остальные слуги потеряли своего господина и что пусть каждый подумает о себе». На пиру в честь посвящения в королевский сан герцог Бургундский попросил Людовика XI простить тех, кого тот считает врагами. Король притворился, будто согласился, но сделал исключение для семи человек, имен которых он не назвал. Едва расставшись с Филиппом Добрым, монарх пообещал полторы тысячи экю тому, кто приведет к нему Антуана де Шабанна, графа Даммартена и Пьера де Брезе, уже находившегося в бегах. Пьер де Брезе, скрывавшийся несколько месяцев в лесах Нормандии, после этого сдался в плен и был заключен в замок Лош. Антуан де Шабанн тоже сдался, хотя ему сказали, что, «если он попадет в руки королю, тот велит скормить его сердце собакам». 20 августа 1463 г. парламент объявил его виновным в оскорблении величества; Людовик XI посадил его в Бастилию и разделил его владения между его обвинителями, среди которых были сыновья Жака Кёра.
Людовик XI нанес удары более чем по семи персонам: Жан де Бюэй, граф Танкарвиль, сир де Гокур, сир де Лоэак, Гильом Жувенель дез Юрсен, Жан Дове, Ив де Сепо, Гильом Гуфье потеряли соответственно должности адмирала, главного смотрителя вод и лесов, главного распорядителя королевского двора, маршала, канцлера, генерального прокурора, первого президента парламента, первого камергера. Два из самых знаменитых советников Карла VII, Гильом Кузино и Этьен Шевалье, на некоторое время попали в заключение. Людовик XI мечтал даже о полном обновлении чиновничьего персонала, насчитывающего в королевстве «шестьдесят четыре тысячи [обладателей] оплачиваемых должностей». Прежде чем приступить к нему, он посоветовался с сеньорами и нотаблями, которых созвал на 2 сентября 1461 г. в отель де Турнель; так как они не одобрили его планов, он распустил их и все равно поступил по-своему. Король произвел столько увольнений, сколько ему требовалось, чтобы утолить свою злобу, а также получить возможность насытить должностями и синекурами соратников, последовавших за ним в Женапп, и их протеже, и всех, кто был под подозрением у Карла VII[20].
Так, Жан де Лекён, известный как бастард Арманьяк, стал графом Комменжа, маршалом Франции, первым камергером, генерал-лейтенантом Гиени, губернатором Дофине — потому что он последовал за дофином в изгнание, по выражениям королевских грамот, «не колеблясь, ничего не страшась, ничего не щадя; делая это, он покинул своих родных и друзей, и все и каждое из своих владений»[21]. Бывшие конюшие из конюшни дофина стали бальи или сенешалями. Людовик XI сделал канцлером Пьера де Морвилье, которого Карл VII изгнал из парламента за коррумпированность.
Тем не менее реакция не была ни достаточно полной, ни достаточно долгой, чтобы сломить все традиции королевской власти, какие чиновничий персонал методически сохранял и развивал, несмотря на смены суверенов. Парижский парламент сохранился почти в полном составе. Оба брата Бюро оказались в большем фаворе, чем когда-либо. Тристан Лермит, которого легенда, сформировавшаяся в XVI в., сделала креатурой Людовика XI, уже в предыдущем царствовании был маршальским прево. В этом качестве он издавна ведал интендантской службой в войсках и военной юстицией, и Карл VII ему поручал, как позже делал и Людовик XI, проводить политические процессы. Короче говоря, он просто продолжил выполнять свои обязанности. Наконец король быстро признал ошибки, какие совершил по злопамятности, и незамедлительно освободил Пьера де Брезе, Гильома Кузино, Этьена Шевалье; после войны Лиги общественного блага он вернул печати Гильому Жувенелю, и Антуан де Шабанн отныне стал его главнокомандующим. Хитрый Жан Дайон, когда-то покинувший дофина, чтобы присоединиться к Карлу VII, вновь стал одним из фаворитов Людовика, называвшего его «мэтром Жаном Ловкачом». В общем, рано или поздно большинство слуг Карла VII, переживших его, оказалось в числе доверенных лиц Людовика XI.
Что касается «новых людей», то часто это были люди заслуженные. Из всех государей, как пишет Коммин, этот король «больше всех почитал и уважал людей добропорядочных и доблестных. [...] Поистине он знал, как своих подданных, всех могущественных и значительных людей в Англии, Испании, Португалии, Италии и во владениях герцогов Бургундского и Бретонского»[22]. Людовик брал на службу итальянцев, таких как Луи де Вальперг и Боффиль де Жюж, провансальцев, как Паламед де Форбен, швейцарцев, как Дисбахи и Йост фон Зиленен, англичан, как Николас Калф, шотландцев, как Уильям Меннипенни, греков, как Георгий Палеолог Дисипат. Он переманивал лучших слуг своих крупных вассалов. Самым выдающимся из этих перебежчиков был Филипп де Коммин, сын бальи Фландрии. Коммин был крестником Филиппа Доброго, камергером и одним из доверенных лиц Карла Смелого. В 1472 г. он поступил на службу к Людовику XI и очень скоро стал одним из его ближайших советников: в «Мемуарах» он мог сказать, что «имел ясное представление о наиболее важных и тайных делах, вершившихся как во французском королевстве, так и в соседних сеньориях»[23].
У Людовика XI не было предвзятости при выборе людей. Он использовал всех, кто выражал к этому готовность: давал ответственные посты и вельможам, таким как Жорж де Ла Тремуй, сир де Краон, сын фаворита Карла VII, как сир д'Альбре и герцог Бурбон. Но в целом король предпочитал брать на службу мелких дворян и простолюдинов, которых возвышал из ничтожества и мог низвергнуть обратно. Многих из самых ловких агентов дала ему корпорация королевских нотариев и секретарей.
Многие из этих «ценных людей» не были «хорошими людьми», совсем напротив. Еще до восшествия на престол Людовик окружил себя людьми с погубленной репутацией, такими как Жан де Монтобан, замешанный в убийстве Жиля Бретонского, и Амбруаз де Камбре, который сфабриковал подложную папскую буллу, позволявшую графу Арманьяку жениться на родной сестре[24]. После своей коронации Людовик XI сделал Амбруаза де Камбре докладчиком прошений двора, а парижский факультет канонического права был вынужден волей-неволей принять его в качестве доктора-регента. Жан де Монтобан, назначенный адмиралом и главным смотрителем вод и лесов, отличился постыдными хищениями. Некоторые бальи и сенешали Людовика XI были людьми, мало достойными уважения: Жан де Дуайя, которого изобразили «плебеем, жаждущим правосудия», на самом деле был взяточником[25]. Цирюльник Оливье Злой, который в 1474 г. получил дворянство под именем Оливье ле Ден и стал графом Мёланским, оставил о себе зловещую память; этот исполнитель грязных дел по заказу властей, провокатор, шпион и при надобности палач[26], разбогател, спекулируя своим влиянием, вымогая выкупы у городов, аббатств и частных лиц и похищая богатые наследства.
Об этих преступлениях, вероятно, король по преимуществу не знал. Впрочем, он проявлял снисхождение к тем, кто выполнял его волю буквально и ловко. Беспощаден он был только к предателям и неумехам.
Посылать на плаху или в жестокое заключение тех, кто плохо служил ему, осыпать почестями и деньгами тех, кто служил хорошо, какими бы негодяями они ни были, — такой была политика Людовика XI; ей дал определение на конкретном примере генеральный прокурор в 1504 г., когда ему было поручено произнести обвинительную речь против Пьера де Рогана, маршала де Жье:
Оный покойный король Людовик сделал его маршалом Франции и капитаном ста копий, и одарил его весьма большими и словно неисчислимыми владениями, и говорил, что ему надо много дать и удовлетворить его, ибо он весьма скуповат и любит деньги; однако ему сказали, что оный король Людовик заметил какой-то подвох и обман, каковой в его отношении совершил или хотел совершить оный Пьер де Роган, из-за чего было решено схватить его и провести над ним суд, приговорив к смерти, то есть отрубить ему голову, [что и случилось бы,] если бы он [король] вскоре не отдал душу Богу.
Слуг, «ехавших прямой колеей», Людовик XI осыпал любезными письмами, должностями, дворянскими титулами; он держал их детей над крещальными купелями, наносил ущерб собственным финансам, выделяя им гигантские денежные суммы и пенсии и отчуждая для них земли из королевского домена. Нередко король также находил возможность их вознаградить, не тратя ни гроша: он незаконно отнял у Ла Тремуев наследие Людовика Амбуазского, чтобы дать Коммину княжество Тальмон. За того же Коммина он велел выйти замуж Элен де Шамб, принесшей жениху прекрасную сеньорию Аржантон. По всему королевству богатые наследницы вынуждены были соглашаться на брак с фаворитами короля, и в этом состоял один из самых горьких упреков, какие выдвигали деспотизму Людовика XI. Свидетели, которых позже вызвала в суд одна из его жертв — его зять Людовик XII во время своего бракоразводного процесса, позволяют нам получить полное представление о бесчисленных матримониальных скандалах, какие Людовик XI устроил или стерпел ради своих протеже.
Обеспечив себя таким образом как на земле, так и на небе надежной поддержкой и наличными деньгами, Людовик XI был неизменно убежден, что в конечном счете сумеет осуществить свои планы. Это и был секрет его несокрушимого оптимизма, твердости и спокойствия при неудачах. Никогда не позволяя привести себя в замешательство, «вселенский паук»[27] двадцать лет ткал паутину своих интриг. Едва он взялся за эту работу, всех, кто обладал привилегиями или независимостью, подлежащими защите, охватила тревога. Герцог Бургундский уже после посвящения Людовика предрек скорые потрясения. «Этот человек, — сказал он, — недолго процарствует мирно: он начнет удивительно огромную смуту».