Управление Людовика XI было единоличным. В представлениях этого короля о божественном происхождении своей власти не было ничего нового, но прежде, в средневековой Франции, они не могли произвести полного эффекта: «Короли Франции, — заявил посол, которого он отправил к папе, — с полным основанием заслужили и получили именование христианнейших королей и императоров в своем королевстве; время никогда не изгладит их славы. Только их помазывают священным миром, спустившимся с небес, посланным Отцом светов, и только они носят на гербе лилии — дар небес; только они с блеском творят очевидные для всех чудеса». Людовик XI вместе со своим верным Коммином считал, что этой властью, дарованной Богом, он должен располагать ради «общей выгоды», при этом исключительно он может судить об этой общей выгоде и распределять ее, и пред его волей должны склоняться все.
«По причине нашего верховенства и королевского величия, — провозглашал он, — только нам принадлежит и причитается верховное управление и руководство нашим королевством». Джон Фортескью, англичанин, живший в первые годы его царствования на французской границе вместе с изгнанниками-ланкастерцами, представлял его юному принцу Уэльскому в трактате «De laudibus legum Angliae» [О прославлении законов Англии] законченным образцом тирана и по контрасту с конституционной монархией своей страны изображал монархию Валуа воплощением деспотизма, Jus regale [регального права]. Этот деспотизм Людовик XI не создал на пустом месте, но он воскресил, усилив, традиции единоличной власти, ослабшие в два последних царствования. Его политические принципы сильно отличались от политических принципов его отца, позволявшего своим чиновникам управлять относительно свободно.
Тем не менее Людовик был слишком «сообразителен», чтобы считать себя компетентным во всем и непогрешимым. Он хотел «всегда вершить важные дела королевства после широкого и здравого обсуждения». Подобно Карлу V, он любил советоваться, и одной из характерных черт его управления были частые созывы «сведущих и знающих людей», которых он приглашал для прояснения какого-либо вопроса. Так, в 1479 г. каждый добрый город должен был послать в Париж двух горожан, «осведомленных и сведущих в монетном деле»: они должны были привезти образцы всех иностранных монет, имеющих хождение в их землях, и подумать вместе с минцмейстерами [généraux des monnaies], как пресечь это проникновение и помешать вывозу французских монет. В том же году в Лионе состоялось «собрание всех чиновников и купцов городов» Юго-Восточной и Центральной Франции. Возможно, это было собрание другого характера, чисто политическое, какие Людовик часто собирал в кризисные моменты: не столько чтобы что-то узнать, сколько чтобы создать впечатление общественного признания своих планов. Одним из важнейших собраний такого рода было собрание в Туре в 1470 г., освободившее короля от обязанности соблюдать Пероннский договор. Нам известны имена всех его участников — их было не более шестидесяти: помимо принцев, верность которых казалось гарантированной, как король Рене и герцог Бурбон, там были высокопоставленные сановники короны, светские и духовные члены Совета, члены парламентов и счетных палат, бальи и другие обладатели должностей. В таких условиях королю можно было не опасаться неблагоприятных мнений.
В 1468 г. (мы видели, при каких обстоятельствах) Людовик XI созвал собрание трех сословий, единственное, которое в его царствование можно причислить к Генеральным штатам[124]. Оно было примечательным во всех отношениях: и по цели, какую ставил перед собой король, и по средствам убеждения, какие он использовал, и по успеху, какого он достиг. Генерал финансов Пьер д'Ориоль обратил внимание депутатов, что от них не требуют денег — этот лицемер умолчал, что королевская власть к тому времени уже лет тридцать взимала подати, не советуясь с Генеральными штатами. Три сословия должны были решить, какой апанаж надо дать Месье Карлу. Депутаты пришли в немалое замешательство. Некоторые посмели заговорить о других вещах: о бедах народа, о разбазаривании финансов. Наконец, через шесть дней сам король явился объяснить им, «мягко и благосклонно», что им следует выразить протест против отчуждения Нормандии. Они сделали это единодушно и попросили, чтобы король предпринимал действия против мятежников, теперь «и всякий раз, когда возникнут оные ситуации, не ожидая ни другого собрания, ни конгрегации штатов, ибо собраться им нелегко». Впрочем, король обещал реформы; депутаты даже создали для этого комиссию, но тем дело и кончилось. В обстоятельствах, когда Генеральные штаты могли бы добиться серьезных уступок, они еще раз спасовали. Одни и те же причины вызывали одни и те же следствия: в этом королевстве, вновь ставшем добычей вооруженных банд, сеньоры, клирики и горожане боялись приглашений на собрания и поездок и переложили заботу о восстановлении порядка и спасении единства королевства на Людовика XI, как раньше перекладывали на Карла VII. Впрочем, Людовик XI казался им достаточно умелым, чтобы уберечь их от феодальной анархии; к тому же одновременно с восхищением этот король, несмотря на добродушные манеры, внушал им некоторый страх.
Похоже, такую же пассивность выказывали провинциальные и местные штаты. В землях, где они продолжали заседать, они были не более чем машинами для голосования за королевский налог, а зачастую король даже взимал субсидии, не советуясь с ними. Так несколько раз бывало в Лангедоке, в частности — в 1473 г. Судя по донесению, составленному в следующем году комиссарами короля при штатах этой провинции, депутаты считали, что обсуждать волю государя не нужно:
Люди из означенных штатов с величайшим смирением, радостью и почтением восприняли означенные Ваши письма и выслушали все, что мы сказали им и потребовали от них от Вашего имени. И воистину, государь, некоторые из нас видели многие собрания штатов в этой стране, но никогда не встречали, ни чтобы таковые выказывали столь великую покорность по отношению к их сеньору, какую они ныне выказывают по отношению к Вам, ни чтобы они с такой готовностью и искренностью поддерживали требования, предъявленные им, как они сделали это ныне, ибо за четыре часа с ними было сделано то, на что когда-то уходил месяц и более.
Чиновничий персонал, сформировавшийся в XIII и XIV вв., уже приобрел определенную стабильность, независимость, традиции. Он усвоил привычку при всем уважении к королю защищать, если понадобится, от его преходящей особы неизменную королевскую власть и различать то, что они называли «абсолютной властью» и «упорядоченной властью» [puissance réglée], — упорядоченной мудрыми ордонансами, которые подготовили их предшественники и они сами и на которые разумный государь не должен был посягать. Одна из их максим гласила, что государь независим от законов, но его обязанность — их придерживаться: licet princeps sit solutus legibus, tamen secundum leges vivere debet [хотя государь не связан законами, но он должен жить по законам], и они считали своим долгом напоминать королю о законах. Людовик XI не выносил этого контроля. Он не пытался, по крайней мере после войны Лиги общественного блага, упразднять органы управления, зародившиеся в прежние царствования; он даже восстановил налоговую палату в Монпелье, которую основал, а потом распустил Карл VII, и учредил парламенты в трех недавно завоеванных провинциях (в Бордо в 1462 г., в Перпиньяне в 1463 г., в Дижоне в 1477 г.). Но он всю жизнь претендовал на право назначать и смещать чиновников по своей воле, создавать должности, даже бесполезные, для людей, которых хотел наградить или приблизить, не боясь вызвать возмущения[125]. Наконец, мы говорили, какой покорности он требовал от слуг. «Быть среди его людей значило находиться в весьма подневольном состоянии», — заявляет Шателен.
Насколько можно судить по упоминаниям в ордонансах, характер Совета не изменился. Как и прежде, некоторые крупные вассалы (особенно герцог Бурбон после войны Лиги общественного блага) и епископы всех церковных провинций нерегулярно посещали заседания, но трое-четверо прелатов, как Балю до опалы и как Людовик Амбуазский, были усидчивыми и влиятельными советниками; [там заседали] сеньоры, тесно связанные с королевской службой, как зять короля Пьер де Божё, сир де Краон и высокопоставленные сановники короны, наконец, и прежде всего, мелкие дворяне-парвеню или новоиспеченные дворяне, как Антуан де Шатонёф — сеньор дю Ло и позже Луи де Бомон — сеньор де Ла Форе, Эмбер де Батарне — сеньор дю Бушаж, Жан Дайон — сеньор дю Люд, Филипп де Коммин — сеньор д'Аржантон и группа законников и финансистов: Гильом де Вари (бывший бухгалтер Жака Кёра), Этьен Шевалье, Кузино, Бурре, Пикар, Ла Вакери, Дуайя и т. д. Совет по-прежнему сам разбирался с делами второстепенной значимости и высказывал королю свое мнение по всем важным политическим и административным вопросам. Но никакого права ограничивать королевскую волю Людовик XI за своим Советом не признавал.
С парламентами, особенно с Парижским, у него были очень резкие конфликты. У короля, как заявляет Коммин, «возникло весьма серьезное желание... обуздать парламент... ему было многое в нем не по душе, за что он его и не любил»[126]. Людовик XI, по мнению мемуариста, хотел сократить сроки проведения судебных процедур, и это действительно заметно по многим его письмам. Но прежде всего он имел зуб на Парижский суд за возражения против своих актов, например, когда он давал фавориту земли из домена или же наследство, которое должно было бы достаться кому-то другому, и злился на парламент за то, что тот не предоставлял ему послушных судей в делах, в исходе которых он был заинтересован из-за дружеских чувств или ненависти к одной из сторон. В его царствование было много политических процессов[127]: как правило, чтобы произвести следствие или даже вынести приговор, он назначал чрезвычайные комиссии, но редко мог обойтись без того, чтобы включить в их состав советников парламента, и его раздражали требования последних соблюдать юридические нормы. Людовик отчитывал их за «трусость», при надобности сажал в тюрьму, назначал других судей или же, как в деле Шарля де Мелёна, поручал Тристану Лермиту свернуть процесс, спешно казнив подсудимого. Он с огромным трудом добился вынесения смертного приговора герцогу Немурскому, даром что позаботился заранее распределить его наследство между некоторыми членами комиссии. Три советника парламента отказались голосовать за казнь. Людовик XI отобрал у них должности. Через два года, когда парламент попросил восстановить их в должности, король ответил:
Господа, я получил ваши письма, в которых вы выражаете желание, чтобы мэтры Гильом Ледюк, Этьен Дю Буа и Гильом Гуньон были возвращены на должности, какие они обычно занимали в парламенте. И я отвечаю вам, что они потеряли свои должности, потому что хотели оградить герцога Немурского от наказания за оскорбление величества, за то, что он хотел умертвить меня и уничтожить священную корону Франции, и хотели представить это гражданским делом, подлежащим гражданскому наказанию. И думаю, что коль скоро вы — подданные оной короны и обязаны ей верностью, вам не следовало бы одобрять мнение, что мою шкуру следует ценить столь низко. А поскольку я вижу по вашим письмам, что вы это делаете, я ясно понимаю, что среди вас еще есть те, кто охотно покусился бы на мою особу, и чтобы обезопасить себя от наказания, они хотят отменить страшную кару, какая за это причитается. Посему будет благом, если я приму две меры: первая состоит в том, чтобы очистить суд от таких людей, вторая в том, чтобы заставить выполнять решение, какое я уже однажды выносил, — чтобы ни один судья не мог смягчать наказания за оскорбление величества.
Впрочем, у Людовика XI было много возможностей «обуздать» свой парламент. Он отнял у парламента много дел, передав их в судебную секцию своего Совета[128], отныне ставшую Палатой правосудия со всеми причитающимися органами. Такие «истребования», при Карле VII крайне редкие, сделались «бесчисленными». Совет брался рассматривать дела, связанные с королевским доменом, с распределением должностей и церковных бенефициев, с преступлениями и грабежами феодалов[129]. В царствование Карла VIII он будет регулярно проводить процессы, прямо затрагивающие корону.
Король неизменно сохранял за собой право на применение непосредственных мер подавления и на ускоренное судопроизводство: народные движения, например, карались с ужасающей быстротой. Когда в 1478 г. канцлер захотел поручить суд над мятежниками, устроившими восстание в Марше, Большому совету, он получил такую записку: «Я хочу, чтобы их наказали немедля и на месте и чтобы ни люди из Большого совета, ни люди из парламента ничего об этом не знали».
Об управлении провинциями во времена Людовика XI пока известно мало. Похоже, королю, несмотря на угрозы и увольнения, не очень хорошо удавалось контролировать чиновников, которые управляли, судили и собирали налоги вдалеке от него. «Бедные подданные» жаловались на беспощадную эксплуатацию. Коммин говорит о своем господине, что «он обременял подданных налогами, но отнюдь не потерпел бы, чтобы это делал кто другой»[130]. Но Людовик XI не мог видеть всего. Из-за многочисленности своих политических начинаний он неизбежно многого не знал, а то и делал вид, что не знает. Он проявлял снисходительность к губернаторам, бальи, реформаторам и сборщикам налогов, лишь бы они ему не изменяли. Впрочем, в оправдание их алчности и коррумпированности достаточно напомнить, как сам Филипп де Коммин стал вельможей. Люди короля сверху донизу выжимали из Франции последние соки.
Кстати, Людовик XI имел самое дорогостоящее правительство, о каком когда-либо слышали, и прежде всего самую дорогостоящую армию. Он без конца повышал военные расходы[131]. Он сохранял и развивал прежние методы комплектования армии, часто созывал арьербан, требовал от городов, чтобы они были готовы к обороне, даже заставлял всех парижан надевать боевые доспехи. Он довел ордонансные роты в 1470 г. до двух тысяч копий и в конце царствования до 3.884 копий и удвоил численность вольных лучников. Правда, в 1479 г. он, раздраженный недисциплинированностью и грабежами этой посредственной пехоты, распустил вольных лучников северных провинций, но сохранил лучших, чтобы сформировать отряды копейщиков, по образцу швейцарцев, и даже набрал в Швейцарии несколько тысяч наемников. В 1480 г. он разбил на границе Фландрии лагерь более чем на 20 тыс. человек.
Война Лиги общественного блага уничтожила военную дисциплину. С тех пор ордонансные роты, арьербан, вольные лучники, а позже швейцарские наемники — все начали без оглядки грабить. Около 1469 г. в Южной и Центральной Франции появились банды, возродившие подвиги «живодеров». Воины, стоявшие гарнизоном в Амьене, дурно обращались с горожанами, изгоняли их из домов и забирали их жен, ссылаясь на то, что имеют дело с «подлыми бургундскими предателями», и «постоянно захватывали на полях бедных пахарей вместе со скотом, продавали и выставляли их как добычу — не только скот, но и самих пахарей». Французам оставалось утешаться песнями: их веселил монолог «Вольного стрелка из Баньоле» (1468), типичного «вояки» — грабителя, фанфарона и труса:
Я боюсь только опасностей,
А больше я ничего не боюсь!
Как в худшие времена английского вторжения, бывало, что тяжелые кавалеристы ждали жалованья по несколько месяцев, а то и по году, и именно поэтому королевские эдикты и строгости не могли помешать им грабить. Финансовые чиновники не знали, где найти все деньги, каких требовал король. «Поезжайте завтра в Париж, — писал он в 1471 г. Бурре, — и возьмите денег из волшебной шкатулки, сколько будет надо, да не ошибитесь». В самом деле, чтобы содержать, наряду с такой армией, все больше чиновников и пенсионеров и выполнять все обещания, данные обитателям земли и неба, без «волшебной шкатулки» было не обойтись. Одни только расходы двора, в конце предыдущего царствования колебавшиеся от 250 тыс. до 300 тыс. ливров, в 1470 г. достигли 327 тыс. ливров, а в 1481 г. — 415.500.
Завоевания и конфискации, вероятно, позволили бы Людовику XI значительно повысить поступления с домена, но из-за отчуждений земель, какие он производил, эти поступления не превышали 100 тыс. ливров. На политические щедроты король расходовал также значительную часть доходов от эда и габели, причем сумма этих доходов не росла: из двадцати соляных амбаров деньги к концу царствования поступали только от семи.
Умножать ресурсы он рассчитывал за счет сбора тальи. Он сделал этот налог «непомерным и жестоким». С 1200 тыс. ливров в 1462 г. талья выросла в 1471 г. до 1900 тыс. ливров, в 1474 г. — до 2700 тыс. ливров, в 1476 г. — до 3200 тыс. ливров, в 1481 г. — до 4600 тыс. ливров и после подписания Арасского мира не опускалась ниже 3900 тыс. ливров[132].
Наконец, Людовик повысил некоторые дорожные пошлины и таможенные тарифы и прибегал ко всем старым приемам, от каких отказывались советники отца: он практиковал принудительные займы, торговал привилегиями, вымогал деньги из покупателей фьефов и выморочных владений, злоупотреблял чрезвычайными сборами, штрафами, конфискациями, реквизициями. Он «тратил все, что собирал»[133], о чем пишет Коммин.
В сфере финансов, как и во всей своей политике, он плюнул на правила поведения, какие усвоил Карл VII, и нарушил традиции экономного и умеренного управления, какие сложились во Франции к моменту его вступления на престол. Он насадил режим произвола.