На Радоград опустился вечер. Густые, мутные сумерки лениво накрыли город, словно тяжелое покрывало, скрывая тайны его жителей от посторонних глаз.

На Храмовой площади, обычно оживленной и шумной, царила неестественная тишина. Лишь шепот ветра да едва слышный шорох многочисленных плащей нарушали её. Вокруг большого погребального костра, сооружённого в центре детинца, неподвижно замерли тёмные фигуры. Безмолвные, с застывшими лицами, они напоминали каменные изваяния, высеченные рукой неведомого мастера и зачем-то расставленные здесь, у стен храма.

На столбах, установленных ещё днём по велению Тимофея, горели десятки факелов, освещая всё вокруг красноватым, дрожащим светом. Огонь потрескивал и колебался от дуновений ветра, создавая на грязной брусчатке причудливые тени. Чёрные и зыбкие, они протянулись до самых княжеских палат, словно пытаясь дотянуться до их потрёпанных стен.

У самого кострища, в круге света, склонив голову, стоял Панкратий. Его белоснежные одеяния развевались на ветру, создавая впечатление, что он – бестелесный дух, явившийся сюда с наступлением темноты. Длинные волосы, словно серебристый поток, мягко струились по плечам, а на лице застыло скорбно-возвышенное выражение. В глазах архиезиста отражались языки пламени, казалось, он не замечал ничего вокруг, всматриваясь куда-то вглубь самого себя.

В воздухе витал густой, маслянистый запах сока жар-дерева.

Владимир, с белым, как первый снег, лицом находился неподалёку. Он ещё не оправился от полученной раны, но, стиснув зубы, стоял, превозмогая тупую боль в груди.

Рядом, держа его за подрагивающую руку, замерла Лада. Большие, широко распахнутые глаза девушки лучились сочувствием.

Князь стоял молча, сжимая в ладони маленькую статуэтку Зарога, с которой не расставался Дмитрий. Как рассказал ему Тимофей, фигурку нашли на полу камеры рядом с бездыханным телом княжича. Она была испачкана кровью, вытекшей из его перерезанного горла.

Среди многочисленного сборища, заполнившего площадь, выделялись трое: Святослав, Драгомир и старый тиун Захар. Они стояли молча, склонив головы в знак уважения к утрате Владимира. Их взгляды, полные сочувствия и печали, были прикованы к князю, чья фигура, казалось, согнулась под тяжестью потери. Все понимали, что сегодня он лишился остатков семьи и особенно нуждался в поддержке.

Посадник Ярдума, поджав губы, раз за разом проглатывал подступающий к горлу ком. В отличие от остальных, он, так же как и Владимир, сегодня прощался с частью семьи.

– Да примет Владыка невинно убиенную Рогнеду и её сына, княжича Дмитрия! – громко произнёс священнослужитель, воздев руки к небу. Его голос был мягким и проникновенным.

Торжественное безмолвие нарушил звук шагов. К Владимиру приблизился человек в мохнатой чёрной шубе, держа зажжённый факел в широкой ладони. Тимофей. Печально опустив глаза, он остановился рядом, не произнося ни слова.

– Пора, любимый, – негромко произнесла Лада.

Он вздрогнул, услышав её голос, словно пробудившись от глубокого сна. Будто не понимая, что следует делать, он растерянно посмотрел на свою избранницу. Девушка коротко кивнула, нежно коснувшись его щеки.

Князь принял факел из рук посадника и, выдохнув, подошёл к костру. Остановившись, поглядел на лежащих без движения мать и брата. По традиции их лица скрывали глиняные посмертные маски. Яркие краски, нанесённые на них искусной рукой художника, показались ему неуместными в этой мрачной обстановке.

Владимир хотел что-то сказать на прощание, но слова застряли в горле. Чувствуя, как сердце сжимается от горя, он положил окровавленную фигурку Зарога рядом с безжизненным телом брата.

Медленно, как во сне, он склонился над родными и по очереди поцеловал Рогнеду и Дмитрия в глиняные уста. В дрожащем свете пламени на его щеке блеснула одинокая слеза. Неуверенным движением, будто рука не слушалась, князь поднёс факел к костру, и огонь, взвившись высоко в воздух, поглотил остатки его семьи, озарив площадь ярким сиянием.

Сделав несколько шагов назад, Владимир замер, не в силах отвести глаз от прожорливых всполохов. Люди на площади опустили головы, чувствуя, как жар обжигает их лица.

Каждый в эту минуту думал о чём-то своём.

Старик Захар тихо плакал, и его слёзы, стекая по щекам, терялись в седой бороде. Он стоял, сгорбившись, словно вся тяжесть мира легла на его плечи, опустив их ещё ниже.

Лада, затаив дыхание, не могла оторвать взгляд от безутешного силуэта любимого, застывшего на фоне ревущего костра. Сердце девушки рвалось от горя при виде его бессильно опущенной головы. Тихо всхлипывая, она изредка поднимала руку, чтобы незаметно утереть слёзы.

Святослав неподвижно стоял позади, за спиной Лады, словно каменный истукан. В его непроницаемых, немигающих глазах отражались багряные искры. Невозможно было понять, о чём он думал в тот момент и что чувствовал.

Тимофей и вовсе безутешно рыдал, содрогаясь всем своим массивным телом и оглашая площадь стенаниями, будто огонь пожирал не княгиню с сыном, а его собственную плоть.

Антон притих рядом с хозяином, его лицо выражало скуку и раздражение. Черноволосый мужчина смотрел на кострище с явным пренебрежением, словно присутствие здесь было для него утомительной обязанностью. Скрестив руки на груди, он нетерпеливо вздыхал, иногда закатывая глаза.

Время тянулось медленно, как густая смола. Минута проходила за минутой. Огонь угасал, теряя свою яростную силу. Владимир украдкой вытер глаза и, отвернувшись от костра, сопровождаемый взглядами собравшихся, направился к княжеским палатам.

Стража у входа, не произнося ни слова, расступилась, пропуская его внутрь. Тяжело, будто после изматывающей работы, мужчина поднялся по ступеням крыльца и вошёл в тёмное чрево здания. Место, которое он привык считать своим домом, теперь казалось ему холодным и безжизненным. Здесь не осталось никого из тех, кого он любил прежде.

Повинуясь внезапному чувству, князь направился вверх по лестнице к покоям Рогнеды. В полной тишине подошёл к двери и тихонько толкнул её. Тихо скрипнув, она отворилась, и Владимир, пригнувшись, вошёл внутрь.

Помещение было погружено в полумрак, лишь тусклый свет ночного светила проникал сюда сквозь узкие окна.

Мужчина, проглотив ком в горле, осмотрелся. Здесь когда-то жила его мать. Её вещи до сих пор были разбросаны повсюду, словно дожидаясь, когда она вернётся и приберёт их.

Сев на скамью, князь провёл пальцами по белой рубашке с красными цветами, которая небрежно, будто оставленная в спешке, лежала рядом. Подняв её, он медленно поднёс ткань к лицу, вдыхая знакомый аромат. Запах был родным и приятным, немного сладковатым. Слёзы снова начали душить его, и князь, не в силах сдержаться, с тихим стоном закрыл глаза.

Из коридора донёсся звук шаркающих шагов. Вскоре, звеня связкой ключей, в комнату вошёл Захар. Быстро осмотревшись, он заметил фигуру князя в тёмном углу. Подойдя, старик опустился рядом.

Владимир, тяжело вздохнув, повернулся к старику.

– Их больше нет, дедуся, – тихо проговорил он. – Не могу в это поверить.

– Да, – кивнул Захар, задумчиво глядя в пол. – Когда-то этот дом был полон людей. Улыбающийся Юрий, горделиво расхаживающий Олег, вечно проказничающий Ярополк. Рогнеда, грозно следившая за порядком. А теперь из всего рода остался только ты один. Всех забрал Владыка!

Князь поднял лицо, взглянув на тиуна. Тусклый свет луны, льющийся сквозь грязное стекло, блеснул в его влажных глазах.

– Я не понимаю – зачем Роговолд убил её? – негромко сказал он. – Мать не могла наследовать, она ничем не угрожала ему.

– Знаешь, я ведь сам собирал им вещи в темницу, – задумчиво отозвался Захар. – Так вот, Роговолд, отбросив дела, стоял надо мной, ревностно следя, чтобы я ничего не забыл. Я прожил долгую жизнь и умею отличать людей. Он беспокоился. И мне почему-то не верится, что твой дядя убил твою Рогнеду. Я ведь знаю его с детства. Он никогда не был жестоким. Горделивым – да. Надменным – тоже был. Но не злым. Я думаю, что Роговолд отправил их в темницу, чтобы уберечь. В первую очередь, конечно, себя. Но и их тоже! Он ведь мог казнить их сразу, едва войдя в город. Сделать всё хитро – отравить, сбросить со стены. Никто бы и не подумал на него. Но твой дядя не стал.

– Тогда кто это сделал? – резко спросил Владимир.

– Не знаю, – пожал плечами Захар. – Мы тут все думали, что ты убит. Кому ещё, кроме Роговолда, было выгодно, чтобы последний из Изяславовичей умер и династия пресеклась?

– Кому? – прищурился князь.

– Возможно, тому, кто хочет основать новую, – посмотрев ему в глаза, тихо ответил старик.

Владимир, задумавшись, отложил рубашку матери в сторону. Он долго молчал, будто обдумывая каждое слово.

– Скажи, – наконец спросил он, – ты видел Олега, когда он был тут?

– Да, – кивнул Захар. – Едва прибыв, он пошёл к Тимофею. Вернулся от него обеспокоенным. Тот что-то сказал ему, а наутро княжич уехал.

– Вот как? Это очень интересно, – протянул Владимир.

Он внезапно вспомнил слова Романа о человеке из Радограда, с которым Роговолд был в сговоре. Смутное подозрение закралось в его сердце. Встав, князь молча подошёл к окну и замер, глядя на усыпанное звёздами небо.

– Владимир, – потревожил его скрипучий голос тиуна, – я пришёл к тебе не просто так. Внизу дожидается проситель.

– Я не настроен беседовать, – устало сказал тот, не оборачиваясь.

– Это очень важно.

– Важно? – Владимир, нахмурившись, обернулся.

– Да. Он так сказал, – кивнул Захар.

***

Владимир, склонив голову, пристально смотрел на гостя.

– Твои слова удивили меня. – Давай я повторю, чтобы убедиться, что всё правильно понял. Ты заявляешь, что ворота города для Роговолда открыли по приказу Тимофея?

– Да, князь, – кивнул Туманский. – А тех, кто отказался подписывать приказ, убили на месте. Прямо в думском зале.

Владимир взволнованно поднялся из-за стола и, сделав несколько шагов, приблизился к стоящему неподвижно боярину.

– А затем, если я верно услышал, Тимофей Игоревич хотел, чтобы Дума выбрала его новым князем?

– Верно, – подтвердил Остап. – Для этого он собрал новый совет, покорный ему. Из лавочников и кабатчиков. А Антона, своего прихвостня, назначил головой городской стражи. – И, тихо, чтобы слышал только Владимир, добавил: – Я думаю, что и княгиню с Дмитрием погубил он.

– Почему ты так считаешь?

– Я понял это по его словам. Он почти проговорился, когда рассказывал совету об их смерти.

Туманский тяжело вздохнул и, подняв глаза на князя, добавил:

– В убийстве твоих родных я не участвовал, но в остальном помогал ему. Потому казни и меня. Я виноват перед тобой и твоим родом. Мне более незачем жить. Да я и не буду. Не казнишь – сам удавлюсь.

Владимир внимательно посмотрел на ночного гостя. Его измученная, сгорбленная фигура, неухоженные волосы и всклокоченная, давно не стриженная борода выдавали в нём глубоко отчаявшегося человека.

– Готов ли ты поклясться, что твои слова – правда? – недоверчиво спросил князь.

– Да. Я не стану прятаться от посадника, если хочешь – повторю всё это перед ним, – уверенно кивнул боярин. – Тимофей убил мою дочь, забил до смерти и бросил нагую у всех на виду.

– Ирину? Я знал её.

– Да, – Остап поглядел на него глазами, полными боли. – Она была красивой, доброй девушкой. Единственным родным для меня человеком. А он жестоко убил её. Потому я и рассказываю тебе обо всём.

– Возможно, ты просто хочешь отомстить посаднику…

Туманский молча поднял руку и, запустив её куда-то под одежду, покопавшись немного, извлёк наружу смятый листок и протянув его удивлённому Владимиру.

– Это приказ Думы открыть ворота Роговолду, – сообщил он. – Сохранил, на всякий случай. Я сам, лично передал его страже. Обрати внимание на подписи.

Князь, подняв брови, пробежался глазами по документу, задержав взгляд на темно-коричневых пятнах.

– Знаешь, чья на нём кровь? – спросил Туманский. – Она, как раз, принадлежит тем, кто не захотел впускать твоего дядю в город.

Владимир, прочитав бумагу, аккуратно сложил её и, спрятав в карман кафтана, поднял глаза на Остапа.

– Почему Тимофей тебя не убил, раз ты так много знаешь?

– До сих пор я был верен ему, – пожал плечами тот. – Чтобы придать законности своим действиям, ему была нужна послушная Дума. Но теперь, после последнего заседания, когда я проголосовал против его венчания на Речной престол, думаю, у посадника больше нет во мне нужды. Но я не собираюсь ждать, когда его ручной пёс, Антон, придёт за мной. Я сам лишу себя жизни.

– Не стоит спешить, Остап Михайлович. Сегодня был тяжёлый день. Я подумаю о твоих словах завтра. А сейчас ступай. Утро вечера мудренее.

Бросив на собеседника быстрый взгляд, боярин покинул помещение. Владимир озадаченно посмотрел ему вслед.

Когда Туманский вышел в лишённый света коридор, его шаги замедлились. Он остановился и, тяжело дыша, прислонился к холодной стене, чтобы собраться с мыслями. Руки подрагивали, а в груди разрасталась тупая боль от пережитого нервного напряжения. По своей натуре он был верным человеком, и предательство Тимофея, даже после всего совершённого им, далось Остапу нелегко. Возможно, он и не пошёл бы на такой шаг, если бы уже не принял другого, более серьёзного и страшного решения.

Отдышавшись, он оттолкнулся от стены и, едва переставляя ноги, поплёлся к выходу с твёрдым намерением прийти домой и хорошенько надраться, чтобы утром, с первыми лучами солнца, завершить свой земной путь.

Остап не спеша покинул княжеские палаты и, сопровождаемый пристальными взглядами стражи, вышел на Храмовую площадь. Здесь практически не осталось людей, и только запах дыма от тлеющего кострища напоминал о проведённом недавно ильде.

Остап не глядел по сторонам. Ничего не вызывало у него интереса – он был погружён в тяжёлые раздумья. Сгорбившись и опустив голову вниз, мужчина шаг за шагом приближался к своему мрачному, пустому дому.

– Хозяин, ты ли это? – спросил подслеповатый Мартын, откликаясь на стук и открывая дверь. – Я уж думал, что сегодня не придёшь.

Не ответив всклокоченному старику, Туманский протиснулся внутрь.

– Остап Михайлович, – держа в руках горящую свечу, обратился тиун. – Не угодно ли тебе чего?

– Хлебного вина принеси, – безрадостно отозвался боярин. – Несколько бутылей сразу тащи.

– Зачем так много? – удивлённо воскликнул Мартын.

– Неси! Зачем – не твоего ума дело!

Остап, сняв шапку, безразлично бросил её в затянутый паутиной угол. Скользнув взглядом по унылой обстановке своего жилища, сел за покрытый пылью стол.

Хозяйство давно пребывало в беспорядке. В доме не было других слуг, кроме старого тиуна, которому было тяжело следить за всем разом.

Боярин вспомнил, что когда здесь была Ирина, всё выглядело иначе. Она, хозяйственная и трудолюбивая, поддерживала в этих стенах порядок и уют.

Ирина…

Закрыв лицо руками, Туманский шумно выдохнул.

Откуда-то из темноты вынырнул управляющий и, звякнув стеклом, поставил на стол несколько пыльных бутылей и пустой стакан. Не глядя на слугу, Туманский взял одну из них и, откупорив, начал пить прямо из горла.

– Стакан бы взял, Остап Михайлович! – посоветовал старик.

– Уйди, Мартын, – оторвавшись от бутылки, мрачно ответил тот, глядя перед собой. – Оставь меня, ради Владыки!

– Может, ещё чего принести? Прежде чем пить, поесть надобно!

– Да иди ты уже! – выкрикнул боярин, сжав кулаки. – Не видишь, не до тебя мне!

Мартын, пожав плечами, ушёл, шаркая ногами по грязному дощатому полу. Старик не обижался на хозяина за грубость и крики. В последнее время его вспышки гнева стали частыми.

Оставшись в одиночестве, Туманский снова приложился к горлышку. Хлебное вино обожгло его горло, оставив горькое послевкусие. Мужчина ничего не ел с самого утра, и хмель быстро затуманил его разум. В глазах появилась мутная дымка, руки обмякли и бессильно легли на стол.

Да, он был пьян. Но, чтобы решиться на задуманное, требовалось выпить больше. Гораздо больше. Осушив первый сосуд, он, взмахнув рукой, бросил его в тот же угол, что и шапку, и, рыгнув, потянулся за вторым.

Боярин откупорил бутылку, сделал несколько больших глотков и, утерев губы рукой, заплакал. Он вспомнил прошедший намедни ильд, в пламени которого покинула этот мир его дочь. Обряд был скромным: проститься с девушкой пришли лишь трое. Он сам, Захар, княжеский тиун, и Мартын, который растил девочку с момента смерти её матери. Тимофей, муж, этот подлец, даже не явился на ильд жены, которую сам же и убил.

Вспомнив о чём-то, боярин, оперевшись о спинку кресла, встал и на нетвёрдых ногах подошёл к стоящему у стены шкафу. Протянув руку, достал из его глубины таинственный предмет и, прижав его к груди, вернулся за стол. Рыдания сотрясали его тело, когда Остап аккуратно положил вещь перед собой.

Это была чёрная, закопчённая и обожжённая посмертная маска дочери.

– Иринушка… – роняя на столешницу слёзы, прошептал он. – Почему я тебя не послушал! Дурак. Какой же я дурак! Отдал тебя на растерзание зверю!

Боярин осторожно провёл дрожащими пальцами по шероховатой поверхности маски. Коснулся глиняных губ, чувствуя их холодную твёрдость, скользнул по щекам и подбородку.

В его голове одно за другим проносились воспоминания о дочери. Почему-то сейчас он представлял Ирину ребёнком, звонко смеющейся маленькой девочкой, а не такой, какой он видел её в последний раз.

Избитой и искалеченной.

Ещё недавно она была полна жизни, а теперь от неё остались лишь эти застывшие черты и его боль, которую ничем нельзя было унять.

Мужчина закрыл глаза и, склонившись над столом, вдохнул аромат глины. Этот запах был одновременно и знакомым, и чужим. Однажды он уже держал такую маску в руках. Много лет назад, когда потерял жену. Мог ли он знать тогда, что в будущем будет смотреть на такую же, но снятую с лица любимой дочери?

Остап сжал зубы.

Это он во всём виноват! Виноват, что не справился с потерей супруги. Виноват, что начал пить. Виноват, что позволил делам прийти в упадок. Виноват, что захотел поправить их за счёт единственного родного человека. Виноват. И потому должно последовать наказание!

Страшное наказание.

Он знал, что после смерти не сможет встретиться с Ириной. Она, сильная и добрая, будет наслаждаться заслуженным покоем в Славии, под сенью благодати Зарога. Его же, слабого и безвольного, Владыка, без сомнения, отправит в Навию, в вечное забвение. Но даже это лучше, чем жить с мыслью, что твой ребёнок, твоя беззащитная, хрупкая девочка погибла из-за тебя!

Жадно приложившись к горлышку бутылки, он допил вино и, покачиваясь, встал. Время пришло.

Теперь Туманский был готов.

Внезапно дверь избы распахнулась от удара ноги. Холодный ветер ворвался внутрь затхлого жилища и задул свечу. Остап удивлённо обернулся на шум.

В дом вошли несколько людей, среди которых был Антон. Ухмыляясь, он подошёл к оцепеневшему Туманскому и, не говоря ни слова, с размаху ударил боярина в лицо. Раздался хруст сломанной кости, и на грудь Остапа брызнула кровь. Потеряв равновесие, он с грохотом упал на спину.

– Хозяин, всё хорошо? – донёсся сверху голос старого Мартына, проснувшегося из-за шума. – Остап Михайлович!

Антон, указав пальцем наверх, скомандовал одному из подручных:

– Поднимись, прирежь старика. Свидетели нам не нужны. – Но, подумав, добавил: – Хотя нет, выброси-ка его из окна. Так будет лучше – слуга увидел, что его хозяин покончил с собой, и с горя выпрыгнул на мостовую.

Довольный собственной выдумкой, убийца перевёл взгляд на Туманского. Тот всё ещё не мог подняться, беспомощно елозя руками по полу. Антон сел перед ним на корточки и улыбнулся своей жуткой улыбкой, пробирающей до костей.

– Что, пёс, жаловаться князю на Тимофея Игоревича бегал? – прошипел он. – Думал, ночью не заметят? Да вот только знаем мы всё. Следили за тобой.

Он деловито обошёл комнату, осматривая обстановку. Взгляд его чёрных глаз упал на лежащую на столе маску Ирины.

– Что, дочурка твоя? – он поднял её со стола. – Хозяин рассказывал про неё. Славная была бабища, жаль, поздно прибыл в город, так бы и её попользовал! Хозяин добрый, он бы разрешил.

Остап попытался было броситься к нему, но новый удар опрокинул его на спину. С отвратительной ухмылкой Антон с размаху бросил маску на пол. Глиняное лицо девушки разлетелось на множество осколков.

– Ну вот и всё, – хохотнул он. – Чего старое хранить, нужно смотреть в будущее! Хотя, какое у тебя будущее…

Сверху донеслись крики Мартына и шум недолгой борьбы. Затем – звук разбившегося стекла и вопль, прерванный глухим ударом тела о брусчатку. Улыбка Антона стала ещё шире.

– Тиуну-то твоему конец. А теперь и ты поплатишься за болтливость. – И, обращаясь к подручным, он скомандовал: – Доставайте то, что принесли!

Подельники приволокли откуда-то верёвку и тут же перекинули её через стропило. Затем, подняв под руки сопротивляющегося Остапа, на его шею накинули петлю.

– Зря я, конечно, тебя ударил… – Задумчиво произнёс Антон, глядя на окровавленное лицо Туманского. – Но что поделать – не смог сдержаться! Иногда, знаешь, будто зудит что-то внутри, хочется – и всё тут, хоть убей! Ну ладно, ты же пьяный, подумают, что упал. Давайте, хлопцы, тяните!

Боярин почувствовал, как верёвка натягивается, сдавливая шею. Перестало хватать воздуха, и в глазах начало темнеть. Туманский заскреб ногами по полу. Он уже был готов провалиться в небытие, как дверь в его избу опять с грохотом отворилась. Натяжение верёвки тут же ослабло, и мужчина снова упал на пол, кашляя и отплёвываясь.

Послышался шум драки, ругань и звук ломающихся кресел. Стоя на четвереньках, Туманский поднял голову и увидел, как вошедшие в дом люди, не меньше дюжины, после непродолжительной схватки скрутили Антона и всех его людей.

Красивый молодой мужчина, широкоплечий и светловолосый, крикнул, обращаясь к кому-то, кто стоял на улице:

– Князь, всё в порядке! Успели!

Округлив от удивления глаза, боярин увидел, как в его избу вошёл Владимир и, оценив царящий вокруг беспорядок, произнёс:

– Извини, Остап Михайлович, я отправил за тобой своих людей. Должен был убедиться в правдивости услышанных мной слов.

– И что? – хрипя, спросил Туманский. – Убедился?

– Убедился, – кивнул князь и, повернувшись к Илье, скомандовал: – Этих – в темницу. Посадника – сейчас же изловить и заковать в цепи!