Утро шестицы в Радограде всегда особенное. Единственный день на неделе, когда жители посада могут беспрепятственно войти в детинец чтобы посетить зикурию в Великом храме.

Многие сотни горожан собираются у ворот внутренней крепости, образуя длинные очереди. Под пение экзериков они проходят через украшенные коваными фигурами створки и заполняют просторное святилище, способное вместить многие тысячи верующих.

Тимофей Игоревич не любил службы. Он был практичным человеком, и религиозные обряды казались ему пустышкой – представлением для черни, призванным отвлечь её от действительно важных вещей. Он редко присутствовал на проповедях, предпочитая в это время заниматься чем-то другим. Например, спать. Но сейчас глава столицы выскочил из думской палаты, словно ошпаренный, и, тяжело дыша, бросился в сторону святилища.

На Храмовой площади было пусто. Солнце уже начинало подниматься, но людей ещё не было видно. Огромный город только просыпался, и лишь редкие прихожане, желающие занять место поближе к алистомелю, от ворот спешили к центру детинца.

Несмотря на то что хоралы звучали всё громче, посадник знал: архиезист разрешит открыть храм не раньше, чем через час.

Тимофей торопился. От быстрого шага его дыхание сбивалось. У входа в святилище мужчина остановился и громко постучал сапогом в закрытые ворота. Затем ещё и ещё.

Вскоре створки со скрипом отворились, и из проёма показалась светловолосая голова экзерика на вид лет двенадцати.

Было ясно, что он проводит последние дни в храме, прислуживая Панкратию. Для помощника езиста двенадцать лет – это уже солидный возраст. Обычно для этих целей держат мальчиков гораздо младше, едва достигших шести—семи лет.

– Чего надобно? – спросил он, протирая сонные глаза. – Ожидай. Служба начнётся позже.

– А ну, дай пройти, щенок! – рявкнул посадник. – Или не видишь, кто перед тобой?

– Да… я вижу… Извини, Тимофей Игоревич.

Парнишка отступил на шаг, но Тимофей, не желая ждать пока проход освободится, грубо толкнул его в грудь и стремительно ворвался внутрь.

В храме кипела работа.

Юные прислужники, поднявшиеся затемно или, возможно, вовсе не ложившиеся спать, усердно прибирали и начищали ритуальную утварь. Те, кто постарше, разжигали семь больших жаровен, расставленных вдоль стен в полукруглых синомариях. Возле каждой из них лежали большие, серо-зелёные тюки. Тимофей Игоревич не смог сдержать усмешки, глядя на них. Он знал, что внутри.

– Кидайте в огонь побольше болотных трав! – велел мужчина опешившему экзерику, проходя мимо. – Сегодня настоятелю как никогда понадобится чудо!

Посадник решительно шагал через центр святилища. Его взор был устремлён вперёд, на массивные серебряные двери, за которыми скрывалась пристройка – езистолат. Это уединённое место, отделённое от остального помещения лишь резными створками, служило обителью архиезиста, духовного главы всех радонцев, поклоняющихся семиликому Зарогу.

– Тебе сюда нельзя, светлейший занят подготовкой к службе, – попытался было остановить его служащий храма, одетый в белые до пола одежды.

– Пшёл вон с дороги! – не сбавляя хода, прорычал Тимофей и, могучим толчком оттолкнув его, распахнул тяжёлые, обитые серебром двери, войдя внутрь.

Сразу за порогом находилась комната для приёмов. Именно отсюда в начале зикурии выходила процессия во главе с Панкратием. Тимофей неоднократно посещал это место, но каждый его визит был как в первый раз – настолько великолепнее и богаче становилось всё вокруг.

Стены зала украшали роскошные шёлковые полотна и изысканные гобелены, на которых были искусно вышиты семь скрещённых мечей – седмечие – святой символ зареви́тства. Драгоценные камни и серебро переливались на резных панелях, которыми были выложены потолки, придавая обстановке особую торжественность. По краям стояли массивные скамьи из редких пород дерева, а полы были устланы мягкими, пушистыми мехами. В центре зала возвышались причудливые подсвечники из золота, освещавшие помещение мягким, тёплым светом.

«В отличие от князя, Владыка для своих слуг милости не жалеет», – с усмешкой отметил про себя Тимофей. Такой роскоши не было даже в его тереме.

Посаднику было известно, что покои Панкратия находятся на втором этаже. Не теряя времени, мужчина пересёк зал и бодро зашагал по великолепной лестнице с витыми перилами. Громкий топот его сапог гулко разносился по безлюдному помещению. На натёртых до блеска ступенях оставались отвратительные чёрные пятна площадной грязи, осыпающейся с его подошв, но Первый наместник не обращал на них никакого внимания.

Поднявшись, посадник пересёк коридор. Приблизившись к покоям, он услышал приглушённые голоса за дверью.

«На месте, значит», – отметил он и, не утруждая себя стуком, резким толчком распахнул створки.

Картина, открывшаяся перед Тимофеем, могла бы смутить многих праведных последователей Владыки.

На смятой кровати сидел архиезист, совершенно нагой. Его дряблое, сморщенное тело было белым и худым. Перед ним на коленях стоял юный, не более восьми лет, золотоволосый экзерик. Тоже голый. Пальцы его крошечных, ещё совсем детских ступней были поджаты от холода. Мальчик положил голову на покрытые седыми волосами бёдра Панкратия. Посадник успел заметить ярко-красные отметины, как от шлепков, на его ягодицах.

Справа от кровати стоял деревянный сундук с резьбой, на котором лежал раскрытый Зикрелáт – драгоценный том, собравший в себе всю мудрость Владыки. Видимо, настоятель Великого храма что-то читал из него своему юному гостю. В комнате царил густой, обволакивающий запах благовоний, напоминающий аромат болотных трав из жаровен в храмовых синомариях.

Было жарко и душно.

Внезапное появление Тимофея застало присутствующих в комнате врасплох. Архиезист, который мгновение назад перебирал скрюченными пальцами золотистые локоны мальчика, что-то с улыбкой нашёптывая ему, внезапно замолчал. Глаза священнослужителя расширились, а лишённый зубов рот приоткрылся. Он часто заморгал, ошарашенно глядя на незваного гостя.

Экзерик, подняв голову, вслед за Панкратием устремил взгляд лучистых голубых глаз на посадника. Тимофей узнал парнишку – это был Борис, младший сын боярина Матвея Стегловитого, члена радонской Думы.

– Ты… как ты смеешь! – придя в себя, закричал настоятель, захлёбываясь от возмущения.

– Спокойно, спокойно, светлейший, – ответил глава столицы, махнув рукой. – Мне твои шалости не в новинку. Знаю о них давненько. Видишь ли, ничего в этом городе от меня не скрыто. Я почти как Зарог – знаю всё обо всех, но только в границах Радограда. Не тот хозяин в доме, кто мýдр, а тот, кто знает каждый угол, – с усмешкой добавил он.

Посадник прошёл вглубь комнаты и сел в кресло напротив Панкратия. Голова архиезиста, покрытая старческими пятнами и почти лысая, задрожала от охватившего его смятения. Тимофей без спроса взял серебряный кувшин, налил вина в кубок и медленно, наслаждаясь каждым глотком, отпил.

– Хорошее вино. Даже у меня такого нет. Из-за Белого моря привезли? – Он сделал новый глоток и, заговорщицки прищурившись, подался вперёд к замершему старику. – Кстати, всегда было интересно, а что ты им говоришь? – Он указал пальцем на сжавшегося у его ног мальчика. – Что всё во славу Владыки? Верно?

– В-верно, – промямлил настоятель, опустив взгляд в пол.

– О, дорогой мой архиезист, – воскликнул Тимофей. – Вижу, что красноречие совсем тебе изменило. Ты давай-ка возвращай его скорее! Сегодня мне понадобится, чтобы ты был речист, как юноша, желающий залезть под юбку румяной девице! – и, глядя на парнишку, добавил:

– А ты проваливай отсюда!

Борис испуганно посмотрел на настоятеля снизу вверх. Тот молча кивнул ему. В комнате повисла тишина. Ребёнок встал, прошлёпал босыми ногами до лавки и подобрал свою аккуратно сложенную одежду. Склонив голову, он подошёл к двери, но перед тем как выйти, обернулся:

– Почтенный архиезист, – тонким, детским голосом обратился он, – верно ли то, что ты обещал? Сегодня я смогу нести Зикрелат во главе процессии?

Панкратий, испуганно покосившись на ухмыляющегося Тимофея, рассеянно ответил, стараясь не глядеть на экзерика:

– В-верно, Б-Борис. Ступай.

Дверь за мальчиком закрылась. Старик медленно встал, накинул на себя лежащую на полу рубаху и снова сел на кровать.

– Как ты смеешь врываться в покои верховного служителя Владыки и нарушать… – он попытался взять ситуацию в свои руки.

– Стой, стой, – посадник тут же поднял ладонь, осекая его. – Думаю, Зарог не стал бы возражать против того, что я прервал ваше… – он покачал головой, подбирая слово, – занятие. Ни одним из его семи ртов не стал бы.

Настоятель снова потупил взор. Попытка провалилась, ситуация была слишком неблагоприятной для него.

– Тебе, дорогой мой Панкрашка, любитель юных чресел, наверное, интересно, чего это я к тебе прибыл ни свет ни заря?

Смиренно сложив высохшие руки на коленях, архиезист кивнул, не поднимая лица. В этом жалкой, стыдливо сгорбившейся развалине никто из прихожан не узнал бы величественного Панкратия, чьим голосом говорил на земле сам всемогущий Зарог.

– Да, – едва слышно пробормотал он.

– Что ж, пришёл я, как ты, наверное, уже догадался, не за мудрым советом. Ты уж извини, у меня нет времени раскланиваться. Думаю, ты, как человек, которого я знаю много лет, не обидишься, если я сразу перейду к делу?

Панкратий так же, не глядя на Тимофея, покачал головой.

– Отлично, – удовлетворённо воскликнул тот, откинувшись на спинку. – Дело вот в чём. Мне нужна от тебя сущая мелочь. Чтобы на сегодняшней проповеди, которая вот-вот состоится, ты объявил Роговолда проклятьем Радонии и призвал народ к его немедленному свержению, – как ни в чём не бывало, улыбнувшись, закончил он.

Второй раз за утро настоятель Великого храма лишился дара речи. Снова открыв рот, он поднял голову и безумными глазами уставился на собеседника. Посадник разочарованно хмыкнул.

– Ну ты чего, чуть что – ротозейничать начинаешь-то, а? – он картинно покачал головой. – Ты рот-то закрывай, пироги в него пихать не буду! Лучше скажи: что делать надо, понял?

– Н-нет, не понял… – прошептал старик, часто моргая.

– Ну что тут непонятного-то?

Тимофей встал и, сделав несколько шагов, сел на кровать рядом с архиезистом. Старик, будто страшась неожиданного удара, втянул шею в плечи.

– Сегодня утром накидаете побольше дурмана в жаровни, и когда все потеряют разум и начнут видеть вокруг чудеса – ты отправишь их свергать князя, – медленно, будто ребёнку, объяснил посадник.

– С-свергать к-князя? – переспросил Панкратий и тут же закрыл рот, испугавшись сказанного.

– Да, правильно! – Тимофей, расплывшись в улыбке, похлопал его по плечу. – Прямо посреди службы пусть и идут. Незачем тянуть. Палаты-то его рядом – через площадь перейти, и всё. Дел на полчаса!

– Но как?

– Ой, мне ли тебя учить? Наплети, что у тебя было прозрение или знак какой увидел. Ну как вы обычно говорите. Про мор расскажи. Мор же в городе был?

– Был.

– Ну вот. Не просто ж так он был! Раз случился – значит, Владыка кого-то за что-то проклял. Согласен?

– С-согласен.

– Молодец. А мёртвых жгли?

– Н-нет.

– Ну и отлично! Скажи, что бросать тела без ильда – это бесовской обычай. И сам Роговолд, получается, – бес и бесами же направляется, – и, подумав мгновение, Тимофей добавил: – И не забудь упомянуть, что в этом твоём видении Зарог сообщил тебе, что князя Юрия тоже он, Роговолд, в могилу свёл. Чёрным колдовством, конечно же. Но это ты и без меня знаешь, чего тут советовать! Сейчас время подходящее. Люди злые, голодные – во что хочешь поверят!

Панкратий встал и, сделав несколько шагов, налил себе вина. Жадно выпил. Утёр тонкие губы рукавом белой рубахи, оставив на нём красные следы.

Руки архиезиста дрожали.

– Я не буду этого делать, – выдохнув, произнёс он.

– Будешь. Конечно же, будешь, – без интереса отозвался посадник, листая Зикрелáт, взятый им со стола. – А не то кто-нибудь расскажет уважаемому боярину Стегловитому о том, чем ты тут занимался с его сынком. А он мужик суровый. Публичный дом в посаде держит. Говорят, что тем, кто не платит, там хер отрезают. Так что не советую тебе его злить.

– Он не узнает, – беспомощно пробормотал Панкратий. – Мальчик не скажет!

– Да брось ты! Как дитё, ей-богу! – махнул рукой Тимофей.

Он взмахнул рукой, и священная книга со шлёпком упала обратно на столешницу.

– Сознается, коли надавить. А не сознается он – скажет другой. Внук Залуцкого у тебя экзериком был. Его отец, кстати, тоже в Думе сидит. Младший сын Трогунова – тоже. А губа-то у тебя не дура! Всех боярских детей перебрал! Откуда только силы на них берёшь в таком-то возрасте? – задумчиво спросил посадник, но тут же сам догадался: – А, что это я – Владыка даёт, конечно!

Панкратий снова выпил и со вздохом опустился в кресло, в котором недавно сидел его злополучный гость.

– Ты не удивляйся – я о твоих похождениях давно знаю. Стража-то городская сколько лет в моих руках. Уж поверь, один мальчишка не донесёт – другой разболтает. Дети, что с них взять! Совершенно не умеют хранить тайны. А коли хотя бы один сообщит – все тут как тут будут! Представляешь, что с тобой случится, светлейший, когда бояре обо всём узнают?

Настоятель поднял голову. Неотвратимость угрозы на несколько мгновений сделала его тем, кем он и был – могущественным владыкой, словам которого внимают тысячи людей.

– Ты смеешь угрожать архиезисту в доме бога? – грозно произнёс он, предпринимая новую попытку осадить посадника. – Не боишься его гнева?

– Не боюсь ли я угрожать тебе в доме Зарога? – усмехнувшись, переспросил Тимофей. – Это очень интересный вопрос. До зикурии ещё есть время, можем и его обсудить. Видишь ли, я пришёл прямо перед службой не просто так, а с расчётом, что ты не успеешь донести о моей просьбе Роговолду. Поэтому я могу беседовать с тобой хоть до самого твоего восхождения на алистомель.

Посадник почесал затылок, собираясь с мыслями, и начал:

– Я думаю, вам, езистам, удобно говорить, что храм – это жилище бога. Это будто делает вас выше остальных, ведь вы главные здесь. В его доме. Он, дескать, живёт тут и вы рядом с ним. Соседи самого Владыки, выходит.

Все на вас смотрят и думают: разве может простой человек жить в доме всемогущего бога? Нет, конечно! Значит, все езисты – особенные. А вы и не спорите, вам выгодно, чтобы все так думали!

Панкратий поджал тонкие губы. Слова Тимофея были ему неприятны.

– А вот другой, обычный прихожанин, в этом доме жить не может, ему разрешается только приходить иногда. Ты тут хозяин – а он просто гость. Вы пускаете сюда людей, наряжаетесь в ослепительные одежды и, стоя рядом со статуей, смотрите на всех сверху вниз. Вы хотите, чтобы остальные думали, будто езисты не такие, как они. Что вы, старики в белых тряпках – приближённые к Владыке. Будто у вас есть часть его силы, мудрости и чего-то там ещё.

Вы смогли убедить всех, что Зарог любит вас больше других и что только вам он открыл свои тайны и лишь через вас говорит.

Вы внушили другим, что не подчиняться вам, езистам, значит не подчиняться Зарогу, и за это каждого ждёт ужасное наказание. После смерти, конечно. Ведь это очень удобно, когда никто не знает, есть ли оно, наказание это или нет его вовсе. А то вдруг все поймут, что можно слать вас с вашими проповедями на все четыре стороны! Кто тогда будет слушать таких как ты? Никто.

Но я-то знаю правду. Вы – просто кучка лицедеев, каждый день играющих одну и ту же роль так усердно, что сами поверили в неё. Решили, что вы особенные!

А вот я думаю, что нет у вас никакой мудрости, и никто не говорит через вас, кроме ваших собственных бесов, коих у вас побольше, чем у кого бы то ни было. Вы наряжаетесь в белоснежные одежды, блестящих побрякушек у вас без счёта. Жжёте дурманящие травы. Делаете всё, чтобы выдать себя за тех, кем не являетесь!

Названий себе важных понапридумывали! Архиезист! Звучит-то как – даже у Владыки вашего, Зарога, и то – имя попроще!

А на самом деле вы слабы, трусливы и никчёмны, и убеждать людей в обратном – это единственный для вас способ быть кому-то нужными. И ещё – жить так, как вам хочется. А хочется вам жить хорошо и сыто! – Тимофей указал на стоящий на столе серебряный сосуд с вином. – Желаете заносчиво корчить лицо, разговаривая с остальными – с теми, кто не так близок к богу, как вы. Боитесь, что все поймут, что нахер вся ваша свора не сдалась! Потому и врёте, и надуваете щёки.

Тимофей поглядел на поникшего архиезиста и продолжил немного мягче:

– Понимаешь, на самом деле мне плевать и на езистов, и на простых людей. На всех плевать! Просто не надо меня страшить. Владыкой своим, гневом его. Я тебя вижу насквозь, Панкрашка. И любой, кто понимает то же, что и я, неподвластен твоим жалким фокусам. Вот ты мне скажи, ты своего Владыку видел?

– Н-нет.

– Так откуда тебе знать, кого и за что он может покарать? В книжке своей вычитал? Так её такие же как ты, хитрецы написали!

Посадник встал и медленно зашагал по комнате, сложив руки за спиной. Притихший настоятель молча смотрел на него, не решаясь произнести ни слова.

– Старики рассказывали, что раньше, ещё до прихода Изяслава, племена, жившие на этих землях, почитали Матерь-Землю. Так вот, эти тёмные люди считали, что храм – это любой дом, где живёт человек. Любой! Вот ты, светлейший, как это понимаешь?

– Я… Я не знаю, – растерянно пролепетал Панкратий.

– Вот я понимаю это так: любому следует быть честным и праведным каждый день, а не только во время службы в «доме Владыки». Потому как должен человек быть таким не для Матери-Земли, Зарога или кого-то ещё, а для себя самого. Только так его вера становится настоящей, когда он добр и благочестив даже сидя в нужнике и почесывая задницу! А у вас, езистов, получается так, что всю неделю можно делать что хочешь – убивать, грабить, бить жену и прочее – главное, на зикурии вести себя прилично. Мне, конечно, ваш подход нравится, но кое-какие вопросы он всё же вызывает!

Тимофей подошёл к Панкратию и, приблизив своё лицо к его, проговорил:

– У дремучих культистов было как-то правильнее, что ли, не находишь? Немного наивно, конечно, но честно. Не показывай кому-то, а будь! Хотя и это мне не близко. Я думаю, что истина в том, что Владыке, кем бы он ни был, насрать и на вас, и на нас. Иначе первые, кого бы он покарал – были бы вы сами, разодетые лицедеи. Тру́сы, лжецы и сластолюбцы, лицемерно скрывающиеся под личинами праведников. Настолько нагло поверившие в свой обман, что решили поучать других. Хотя самим бы сначала поучиться!

Посадник, упершись в стол руками, склонился над сжавшимся стариком.

– Не пугай меня. Любой неграмотный бандит с ножом в руке имеет больше власти над сущим, чем самый разодетый езист. Я тебя не боюсь, а вот ты меня – должен! Поэтому сегодня ты сделаешь то, что я велю, и тогда о твоих шалостях не узнает ни один уважаемый человек этого города. Ты и дальше сможешь продолжать корчить из себя праведника и мудреца. Понял меня, светлейший?

Панкратий обречённо кивнул.