На рассвете, когда первые солнечные лучи только начали пробиваться сквозь плотную завесу тумана, в дверь приземистого каменного дома Туманских раздался громкий и требовательный стук.

Гость, молодой мужчина в тёмном, поношенном плаще, был нетерпелив. Снова и снова он колотил в дубовую створку, пока наконец, не услышал звук отпираемого замка.

В проёме показалось заспанное лицо Мартына, управляющего. Его серые, бесцветные глаза привыкшие к полумраку, с трудом различали очертания фигуры на пороге.

– Зарян? – скрипучим, как только что открытая им дверь, голосом спросил он, часто моргая. – Ты чего так рано? Что случилось?

– Веди к хозяину! – мрачно ответил тот. – Срочное дело!

Тиун неохотно подвинулся, уступая гостю дорогу.

Войдя, Зарян окинул взглядом комнату. Обстановка здесь была скромной. Воздух был затхлым, сквозь мутные окна внутрь пробивались слабые лучи света, в котором, словно танцуя, медленно плавали клубы пыли. На старом, поцарапанном столе тускло мерцала одинокая, почти догоревшая свеча в простой глиняной миске. Вытертые дощатые полы не были ничем покрыты. Гобелены с изображением трёх белых волн на чёрном фоне – насмешливое напоминание о былом величии рода Туманских, – покрывавшие каменные стены жилища, выцвели и больше походили на истлевшие тряпицы.

– Пойдём, – махнув рукой, тиун позвал за собой.

Оба они – старый, скрюченный Мартын и молодой гость – сквозь мрачный, никак не освещённый коридор направились вглубь дома. Через несколько минут они остановились у тёмной, будто закопчённой двери.

Управляющий громко постучал. Никто не ответил. Старик попробовал снова, затем ещё раз и ещё.

– Кто? – наконец донеслось из комнаты.

– Остап Михайлович, к тебе Зарян, сапожник.

Тиун уловил приглушённое, недовольное бормотание, доносящееся из покоев. Некоторое время ничего не происходило, но вскоре петли скрипнули, и перед гостями предстал хозяин дома – босой, в ночной рубашке до пят. Лицо Остапа было красным и помятым.

В ноздри Мартына ударил сильный запах вина.

– Чего сапожнику понадобилось от меня в такую рань? – недовольно пробормотал Туманский, протирая ладонями глаза.

– Остап Михайлович… – поклонившись, осторожно начал Зарян. – Сегодня утром я встал рано, собирался прийти в лавку затемно – дел много накопилось.

– И что? – раздражённо оборвал его боярин. – Хочешь, чтобы я тебе помог башмаки чинить?

– Нет-нет, что ты! – гость поднял ладони вверх. – Дело в том, что я… В общем, я шёл через Храмовую площадь…

– Ну!

– И увидел…

– Да говори ты уже!

– Твоя дочь, Ирина… – опустив глаза, продолжил он.

– Что с Ириной?

– Мёртвая Ирина! – собравшись с духом, выпалил Зарян. – Нагая, в грязи. Прямо посреди Храмовой площади.

Туманский застыл с открытым ртом. Его руки, поднятые к лицу, медленно опустились вниз.

– Что ты сказал? – тихо переспросил он, отказываясь верить услышанному.

– Дочь твою убили. Лежит раздетая прямо на площади, у храма. Своими глазами видел.

Мартын, охнув, прикрыл рот ладонью.

Остап издал странный звук – нечто среднее между воем и криком – и заметался по комнате. Кое-как найдя сапоги, он натянул их на босые ноги, набросил на плечи старую, испорченную молью шубу и выбежал из покоев, оттолкнув Заряна в сторону.

Тяжело дыша и испуская облака пара, он, спотыкаясь, нёсся по переулкам детинца к Храмовой площади. Вскоре он увидел толпу зевак, окруживших нечто, скрытое от его взгляда.

Добежав, он растолкал собравшихся и едва не лишился чувств от ужаса. На площади, покрытой ледяной коркой, лежала его дочь. Она была обнажена, избита и изуродована. В её широко распахнутых, лишённых жизни глазах отражались облака, медленно плывущие по хмурому небу.

Остап пошатнулся. Всё вокруг – лица прохожих и величественный Великий храм – закружилось перед ним, превратившись в одно сплошное месиво. Издав пронзительный вопль, похожий на крик раненого зверя, мужчина рухнул на колени и, как безумный, на четвереньках пополз к Ирине.

– Доченька… Доченька… – шептал он, приближаясь к её белому, окоченевшему телу.

Отец замер перед ней. Дрожащими пальцами осторожно убрал со лба Ирины слипшиеся от крови, спутанные пряди. Склонившись, он попытался уловить хоть слабый признак жизни, ещё теплящейся в дочери. Но всё было тщетно. Увидев рассечённое пополам лицо, Туманский застонал и, сотрясаясь всем телом, разрыдался.

Осторожно, будто боясь причинить несчастной боль, он кончиками пальцев коснулся её век и аккуратно опустил их.

– Девочка, моя… Дочень… ка… Моя… – захлёбываясь, шептал он, пытаясь оттереть бурые пятна с её замёрзшего лица.

Содрогаясь всем телом, словно в лихорадке, он сорвал с себя шубу и расстелил её на земле, оставшись в одной ночной рубашке. Затем попытался поднять Ирину, но её тело за ночь вмёрзло в грязь и стало твёрдым, как дерево. Захныкав от бессилия, отец схватил шубу и укрыл ею дочь сверху.

– Какая же ты холодная, родная моя!

Одна из ладоней Ирины была сжата в кулак. Заметив это, мужчина, воя и скуля, как побитый пёс, принялся, будто в бреду, растирать его, желая согреть мёртвую девушку.

– Пальчики мои, маленькие мои… – снова и снова шептал он.

Мужчина нежно гладил и целовал кулачок, стараясь разжать его. Наконец это удалось, и он увидел что-то в ладони. Дрожащими от волнения пальцами он поднял грязный, замёрзший комок и сквозь пелену слёз взглянул на него.

Это был некогда белоснежный платок с вышитыми на нём васильками. Теперь же он стал серо-коричневым, пропитавшись уличной грязью. Наверное, кто-то из бесчисленных прохожих обронил его здесь, на площади. И Ирина, судя по всему, загребла этот кусочек ткани рукой, метаясь под ударами.

– Моя красавица… Как же тебе было больно…

Внезапно, будто молния пронзила Остапа. Кровь прилила к его лицу. Он медленно поднялся, и его фигура, неестественная, будто её скрючил паралич, нависла над фигурой несчастной.

Боярин стоял, перепачканный кровью своего ребёнка, в одном башмаке – второй он потерял, пока бежал из дома.

В дрожащей руке мужчина сжимал найденный платок. Взъерошенные, вставшие дыбом седые волосы придавали Туманскому оюлик человека, совершенно лишившегося рассудка. Его лицо исказилось, будто оно было сделано из воска, который под лучами солнца потерял форму и потёк.

– Кто?! – возопил он так громко, что голос сорвался на хрип. – Кто это сделал?! Кто убил её?! Моё единственное дитя!

Толпа, испугавшись, отпрянула от него, как от прокажённого, продолжая хранить угрюмое молчание. Остап, собрав последние силы, сделал несколько нетвёрдых, но стремительных шагов и вцепился в одежду ближайшего зеваки. Тот, объятый ужасом при виде искажённого лица, окаменел.

Над сборищем пронеслось: «С ума сошёл от горя».

– Говори! – закричал боярин, брызжа слюной. – Отвечай, кто это сделал!

– Я… – испуганно залепетал тот. – Я не знаю!

Взревев, Остап с силой оттолкнул его и схватил за грудки стоявшую рядом женщину.

– Говори, иначе убью! Горло перегрызу…

– Я… – заикаясь, ответила она. – Не видела… Говорили, муж ночью сек…

– Муж? – глаза Туманского, казалось, вот-вот выпадут из глазниц. – Муж?!

Он отпустил женщину и, шумно дыша и покачиваясь, направился к терему посадника, оглашая Храмовую площадь истошными криками:

– Тимофей! Тимооофей!

Толпа, переговариваясь, осторожно, на некотором расстоянии, последовала за ним. Когда мужчина приблизился к жилищу столичного главы, он попытался войти внутрь, но стража бесцеремонно оттолкнула его.

– А ну пропустить, я княжий наместник! Член Думы!

– Не велено, – отрезал охранник.

– Да я вас задушу! – снова попытался прорваться к двери Туманский. – А ну дайте пройти!

– Не велено пущать! – с лёгкостью отбросив его, повторил вооружённый молодец.

Видя, что в здание не прорваться, Остап принялся кружить около входа и пронзительно орать треснувшим голосом:

– Тимофей! Выходи, тварь!

В морозном утреннем воздухе его крики превращались в облачка пара. Не переставая звать, Туманский плакал. Иногда он, забывшись, начинал просто выть, как пёс, выгибая спину, но затем, очнувшись, снова принимался выкрикивать имя зятя.

– Тимофей! Тимофей!

Внезапно дверь отворилась, и на крыльцо, потягиваясь после пробуждения от крепкого сна, вышел улыбающийся посадник. Окинув взором собравшихся у его дома людей, он удивлённо произнёс:

– Что за шум ни свет ни заря? Остапка, ты зачем людей баламутишь? Опять пьяный, что ли? – Тимофей картинно покачал головой, всплеснув руками. – Ай-ай-ай… Не гоже в твоём возрасте так позориться! Ты это, ступай-ка лучше домой да проспись!

– Ты, сучье отродье! – вскричал Туманский, ринувшись на него.

Стража перехватила раздавленного горем отца на полпути. Пытаясь вырваться, он пыхтел и скрёб босыми ногами мерзлую землю, раздирая стопы до крови.

– Вот те на! – удивлённо произнёс посадник, подойдя к нему и заглянув в лицо. – Да ты, видать, белую горячку поймал? Остап Михайлович, так ведь и до беды недалеко! – и, обратившись к стражникам, весело добавил: – А ну, ребята, наваляйте-ка ему! Авось образумится.

Молодцы повалили боярина на землю и принялись безжалостно избивать ногами. Тяжёлые удары градом сыпались на мужчину, который, свернувшись в клубок, рыдал от боли и бессилия. Тимофей, стоя поодаль, с лёгкой улыбкой на пухлых губах наблюдал за происходящим, наслаждаясь зрелищем.

– Ну хватит, полно! – взмахнув рукой, он, наконец, остановил подручных.

Натянув на лицо сочувственную маску, посадник вальяжно подошёл к лежащему на земле, хнычущему Остапу и, сев рядом на корточки, вкрадчиво спросил, заглянув ему в глаза:

– Ну как, мил друг, образумился? Аль ещё лекарства отсыпать?

– Ты, нелюдь… – глотая слёзы, ответил ему боярин. – Ты убил мою дочь!

– Кто? Я? – удивился Тимофей, подняв кустистые брови.

– Ты! Ты искалечил её! Раздел и бросил голой в грязь! Ты сек её, ты разорвал её лицо!

– Сон тебе, что ли, дурной приснился, не пойму… – пожал плечами посадник. – Ты вот что, мил друг, больше то вино, что пил – не пей. Плохое оно! Лучше я тебе своего пришлю. Хочешь?

Туманский поднял вверх дрожащую руку, испачканную кровью Ирины.

– Ты не человек. Ты зверь! Что она могла сделать такого, чтобы ты так жестоко убил её? Я растил её, я был с ней с первого её дня, с первого крика! Она была красивой, доброй девушкой! – подвывая, выкрикивал он. – Она могла жить! Могла родить детей! Но ты убил её, тварь! Ну сказала она тебе что-то… Ну поругай её. Ну ударь разок. Ну если не любишь – верни её мне, назад, в мой дом! Но зачем убивать? Калечить зачем? Тело рвать зачем? Обидела? Неужели нельзя стерпеть? Неужели ты никогда никого не любил?

Закончив, Туманский разрыдался. Толпа зевак, поражённая его словами, застыла в оцепенении.

– В тот день ты обещал… Уверял, что будешь добр к ней… А теперь она мертва!

С минуту Тимофей продолжал сидеть на корточках, погружённый в молчание. Затем, с презрением поглядев на лежащего у его ног тестя, медленно поднялся. Расставив руки в стороны, он обратился к толпе:

– Где моя жена – я не знаю. Она никогда не чтила меня, своего мужа! Более того, девица была нечиста когда я взял её. Отец не доглядел за ней! Я, по присущей мне доброте, надеялся, что Иринка изменится, но, видит Зарог, я жестоко ошибся!

Люди встретили его слова молчанием.

– Из-за присущей мне доброты, не хочу даже думать, что с ней действительно что-то случилось, – продолжил он, расхаживая взад и вперёд. – Но, если и так – я не имею к этому отношения! Этот человек, – Тимофей, не глядя, пальцем указал на лежащего в грязи Остапа, – выдвинул мне тяжкое обвинение. Но правдивы ли его слова? Видел ли кто-то, как я убивал супругу? Если такой человек найдётся, он, без сомнения, – лжесвидетель, которого следует казнить за клевету!

Сдвинув брови, он оскалился, как волк.

– Среди вас есть такие?

Скрестив могучие руки на груди, посадник скользнул полным угрозы взглядом по лицам зевак. Как он и ожидал – сборище, скованное страхом перед могущественным Первым наместником, не издало ни единого звука. Горожане старательно отводили глаза в сторону.

Посадник удовлетворённо хмыкнул.

– То, что наплёл этот юродивый – конечно, враньё, – продолжил он. – Но даже если бы всё и было так, как он сказал – что с того? Разве я не вправе наказать жену за непослушание и оскорбительные речи? За своеволие и непочтительность? В семейных делах всякое бывает, и каждому мужику известно, как иногда сложно удержаться, когда баба лезет на рожон. Плох тот муж, кто иногда не поколачивает свою жену! Особенно такую порочную бабёнку, как Иринка.

– Ты врёшь, тварь! Она была чиста. Чиста и прекрасна, а ты разорвал её лицо! Её красивое лицо!

Закричав, Остап схватил Тимофея за ногу, пытаясь повалить его на землю, но силы были неравны. Посадник крепкой и толстой, похожей на бочонок ногой с размаху ударил его. Послышался хруст, и кровь брызнула из носа Туманского. Ослабев, он безвольно откинулся на спину.

– Расходитесь по добру, по здорову! – прорычал, обращаясь к толпе, Тимофей. – А не то каждому достанется так, что мало не покажется!

Развернувшись, он направился в терем. Люди, испуганно перешептываясь, начали медленно разбредаться в разные стороны.

Остап лежал на земле, не имея возможности пошевелиться. Через мгновение к нему подбежал тиун и, с трудом подняв хозяина под руку, потащил в дом.

– Что же ты, батюшка, такое с собой учинил… Еле жив… – причитал Мартын, ещё больше сгорбившись под весом Остапа.

Туманский молчал, шмыгая сломанным носом. Его грязная и избитая фигура безвольно повисла на плече слуги. Силы окончательно покинули его, и голова бессильно болталась из стороны в сторону в такт шагам управляющего. Немигающий, затуманенный взгляд боярина был устремлён под ноги.

– Ответишь… за всё ответишь… – снова и снова повторял он, едва шевеля губами.