Ночь выдалась на редкость тёмной. Мрак опустился на землю, поглощая не только свет факелов, но и звуки, обычно гулко разносящиеся над лагерем. Не было видно ни луны, ни звёзд – ничего. Лишь изредка, словно мираж, вдалеке мерцали огоньки костров, напоминая о жизни, которая, несмотря на непроглядную мглу, укутавшую всё вокруг, всё же не остановилась.

Поёжившись, Егор втянул голову в плечи. Стоять в дозоре ночью, когда ветер не утихал ни на мгновение, после целого дня, проведённого на скользком, покрытом водой льду, было невыносимо зябко.

После полудня, когда солнце уже начало клониться к закату и все работы были окончены, он подошёл к сотнику и попросился в дозор. Тот был удивлён такой просьбой. Была очередь другого человека, и обычно никто сам о таком не просил – с приходом темноты до сих пор было очень холодно. Но парень объяснил, что ему надоело таскать тела, ноги совершенно вымокли, и, так как после ночи на посту полагается целый день для отдыха – он и решил пойти.

Сотник, плечистый детина Пересвет, недоверчиво глянул на подчинённого, но в дозор записал. Егора снабдили ночным пайком – краюхой хлеба и двумя сушёными воблами, дали треть бутыля водки и отправили вперёд, на место между стоянкой и скалами Радоградского острова.

От каждого лагеря выделялось по трое постовых, или, как их называли, смотрящих в ночь. Они располагались в пяти десятках саженей друг от друга, сидя у высокого щита, напоминающего стену, собранную из толстых жердей. Это сооружение предназначалось для защиты дружинников от стрел лазутчиков. Через узкое окошко в барьере воины всю ночь вглядывались в непроглядную тьму, стараясь заметить приближение неприятеля.

Старший, один на три поста, с десятком дружины расположился позади, в сотне шагов. Время от времени он подавал сигнал, и дозорные по очереди, начиная слева, откликались:

– Покойно!

Если кто-то не отвечал, предполагалось, что его либо убил подкравшийся враг, либо он попросту уснул. В любом случае отряд под руководством десятника направлялся к нему для разбирательства.

Вначале, сразу после окружения города, за Радоградом наблюдали в полной темноте, чтобы избежать точных попаданий дальнобойного оружия. Однако вскоре стало очевидно, что на гладком белоснежном льду, даже в не самую ясную ночь, дозорный всё равно виден издалека. В связи с этим ввели новое правило: дружинникам, несущим службу после захода солнца, разрешалось зажигать небольшой костерок для обогрева.

Поэтому, заняв своё место у стены из жердей, Егор развёл огонь и начал всматриваться в сторону огромного, темнеющего впереди скалистого острова.

Ветер завывал громко, и пламя трепетало, словно крылья пойманного в ладони мотылька.

– Доклад! – послышался сзади громкий голос старшего.

– Покойно! – прокричал в ответ Егор.

– Покойно, – отозвался второй дозорный, несущий службу справа.

– Покойно! – следующий, более тихий отклик – голос третьего смотрящего в ночь, выставленного от их лагеря.

Время тянулось невыносимо медленно. Постепенно Егора начало клонить в сон, несмотря на холод и пробирающий до костей ветер. Обычно самое тяжёлое время – накануне рассвета. Перенесённая бессонная ночь наваливается всей своей тяжестью, и глаза закрываются сами собой, как ни старайся удержать их открытыми.

– Доклад!

– Покойно! – отозвался Егор, отогнав от себя дремоту.

– Покойно! – с опозданием послышались сонные крики других дружинников.

«Пора. Другие тоже начали дремать», – подумал про себя парень.

Взяв из костра пылающую головешку, он вышел перед щитом, так чтобы тот закрывал его спину от старшего. Стоя лицом к Радограду, он несколько раз быстро помахал поленом, описав в воздухе светящуюся дугу. Затем вернулся обратно и стал ждать.

Ничего не происходило. Минута тянулась за минутой, но ни единого звука не доносилось до его ушей.

Постепенно Егора охватил страх.

«Владыка Зарог, что ж я делаю-то? А если кто увидел? Что я тогда скажу? Дадут плетей, если подумают, что просто хотел с братом встретиться. А не поверят – бросят в прорубь», – мысли вихрем проносились в его голове, заставляя переживать всё сильнее и сильнее.

– Доклад!

– Покойно!

Внезапно Егор ощутил резкий толчок в щит. Кто-то грузно привалился к нему с обратной стороны. Волнение, охватившее парня, достигло пика. Сердце ушло в пятки. Тихим, дрожащим голосом он спросил:

– Кто тут?

– Это я, – тяжело дыша, ответил Вячеслав.

Егор, медленно наклонившись, заглянул за щит. Там, одетый во всё белое, на льду у самого основания бревенчатого барьера неподвижно лежал брат. Его грудь часто вздымалась, как после изматывающей работы.

Руки молодого дружинника онемели. Ему показалось, что от переживаний он вот-вот лишится чувств.

– Ты что, полз? – снова спрятавшись за стеной из жердей, тихо спросил он.

– Да. От самого острова.

– А сверху как спустился? По лестнице?

– На верёвке спустили.

Старший снова потребовал доклада, и Егор, крикнув, как ему показалось, гораздо громче обычного, ответил.

– Нас могут увидеть! – колотясь всем телом, прошептал он. – Тогда нам обоим несдобровать!

– Тогда давай быстро, – последовал едва слышный ответ.

– Говори, чего хотел!

Некоторое время Вячеслав молчал, видимо, собираясь с духом. Но вскоре до ушей Егора донёсся вздох, и брат, наконец, начал:

– Зачем ты предал князя?

– Я не предавал! – опешил молодой дружинник от такого вопроса. – Я поступил по совести! Видит Зарог – я храбро сражался за него! Но когда понял, что Роговолд – захватчик и преступник, пошедший против законов людей и Владыки, я перестал поддерживать его. На моём месте так должен был поступить любой радонец!

– Это тебе Владимир объяснил? – недоверчиво осведомился Вячеслав.

– Что объяснил?

– Что так должен поступать любой радонец.

– Да, – с вызовом ответил Егор. – Он! Он добр и милосерден. И Зарог на его стороне! Ты не видел, как он бьётся бок о бок со своими людьми! А я видел. Пока Роговолд отсиживается за стенами, князь Владимир рискует жизнью наравне с нами!

– Брат, это ничего не значит…

– Значит, Вячеслав, значит! – отрезал парень. – Но и это не всё. Я видел кое-что… Все мы видели… Когда он принял княжеский венец, Зарог явил нам чудо! Сокол, огромный – я таких раньше не видывал – спустился с небес и озарил своим криком площадь! Это его знак, Владыки!

– Но…

– Нет, брось. Меня не удастся переубедить! Если ты пришёл поговорить об этом – уходи, пока нас не заметили.

Вячеслав снова замолк. Казалось, он, словно призрак, растворился в ночной мгле. Долгое время единственным звуком, нарушающим наступившее безмолвие, был вой ветра, разгулявшегося над рекой.

Егор сидел, прислонившись спиной к шершавым, обледенелым жердям, чувствуя, как холод постепенно пробирается под одежду. В какой-то момент ему даже показалось, что старший брат действительно ушёл, оставив его одного.

– Эй, ты ещё тут? – проверил он.

– Тут. Ты ведь был в Изборове?

– Был.

– Видал сестёр?

– Да. И бабулю видал.

– Ничего себе! Она ещё жива?

– Да, держится пока.

– Это ж сколько ей уже лет-то?

– Не знаю даже, – пожал плечами младший. – Никто ведь не считал никогда.

– А девочки как, выросли небось? – при упоминании о родных голос Вячеслава стал мягче, теплее.

– Нет, такие же крохотные. Даже, кажется, ещё меньше чем раньше. Хотя, наверно, просто я сам стал побольше.

Оба они, сидя по разные стороны бревенчатой преграды, улыбнулись, представляя своих маленьких сестричек, мирно спящих на печи.

– Послушай, – нарушил молчание Вячеслав. – Я ведь не просто так пришёл. Меня послали к тебе.

– Послали? – Егор резко обернулся, коснувшись щита кончиком носа. – Кто тебя послал?

– Иван, – тяжело вздохнув, сообщил брат. – Он поплечник князя Роговолда. Вся городская стража под ним.

– И чего этот Иван хочет от меня?

– Чтобы… чтобы ты убил Владимира.

На мгновение Егор задохнулся, будто слова родича, подобно удару под дых, вышибли из его груди весь воздух.

– Я? – выкрикнул он и тут же, испугавшись своего вопля, осёкся, прижав ладонь ко рту.

Испуг привёл парня в чувство, и он повторил тише:

– Я?

Вячеслав не видел лица младшего брата, но мог себе представить, насколько тот был возмущён.

– Ты вхож в лагерь! Больше некому.

– Да как ты смеешь предлагать мне предательство? А ну уходи, а не то я сам тебя выдам!

– Братец, они убьют сестёр. И бабулю убьют, и меня тоже. Всех до единого вырежут.

Молодой дружинник снова осёкся. Некоторое время он молча открывал и закрывал рот, подобно рыбе, которую только что выудили из воды.

– Как убьют? За что?

– За то, что ты переметнулся, предал. Весь род вырежут. Под корень.

– Твой князь – истинный бес! – накрыв побелевшее лицо ладонями, с отчаянием в голосе воскликнул Егор. – Угрожать беззащитным девочкам и старухе! Будь он проклят!

– Выбора нет, – не унимался Вячеслав. – Ты должен.

– Должен? С чего вдруг? Что мне такого дал твой хозяин, что я ему должен?

Он громко пыхтел, пытаясь восстановить самообладание.

– Как ты не понимаешь? Если я сделаю это – меня убьют! Мне некуда бежать отсюда!

– Братец, князь Роговолд смилуется и примет тебя назад! Своим поступком ты искупишь свою вину перед ним. Мы снова будем вместе, и девочки останутся живы!

– Нет, я не буду этого делать! Мы знаем, что у вас мор. Скоро Владимир возьмёт город, и твой князь лишится головы. Или его сожгут заживо – и этого Ивана, подлеца, вместе с ним!

Вячеслав покачал головой.

– Брат, он не возьмёт город. Даже если в Радограде умрут все, кроме сотни дружинников – вам не преодолеть стены. Они неприступны. Погода уже поменялась, ещё неделя-другая – и всё, осаде конец. Вам придётся уйти. А там – к Роговолду придёт подмога из Каменца или, того гляди, сам хан явится! Изборовскому князю конец, братец. Но если ты не согласишься – худо придётся не только ему, но и нашим сёстрам. Ваше дело – гиблое. Будет плохо, если из-за него пострадают Олька и Аниська.

Слушая Вячеслава, Егор задрожал, как от сильного озноба, но причина была не в стуже. Он сжал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Грудь дружинника сдавило. Он вдруг ощутил себя загнанным в угол.

– Доклад!

– Покойно! – чуть помедлив, отозвался Егор.

“Покойно”, “Покойно”.

– Уходи к нам в лагерь, Вячеслав, – после раздумий предложил он. – Мы вместе пойдём к Владимиру. Расскажем всё. Он добрый, он защитит наших родных.

– У Роговолда есть люди в Изборове. Мы не сможем ничего сделать. Да и куда нам бежать, когда осаду снимут? Когда Владимиру самому придётся спасаться? Предлагаешь всю жизнь скрываться от мести государя? Скитаться, не имея своего угла? Такой жизни ты желаешь нам всем? Пойми, нет другого выхода, братец, нет!

От бессилия на глаза Егора навернулись слёзы. Издав звук, похожий на рык, он процедил сквозь зубы:

– Как же я ненавижу Роговолда! Ненавижу! Сволочь! Сука! – и, срывающимся голосом добавил: – Я не предатель!

– Я не считаю тебя предателем. Эта война – война князей. Мы не виноваты в их брани. Но девочки виноваты ещё меньше. Мы, как старшие, должны защитить их.

– Не мы, а я! Ты хочешь, чтобы за всё отвечал я один! Чтобы совершил злодеяние, взяв грех на себя! Ты обрекаешь меня на вечные страдания! Что я отвечу Зарогу, когда он спросит меня о том, что совершил?

– Ответишь, что спасал сестёр.

– Я никогда не попаду в Славию. Никогда не встречусь с отцом и матерью! – парень захлёбывался, проглатывая слёзы.

– Я бы занял твоё место, но ты ведь и сам знаешь, что не могу. Нет иного выхода. Это придётся сделать тебе. Но, если это поможет – я попаду в Навию, в вечное забвение вместе с тобой. Ведь это я заставляю тебя сделать такой шаг.

Егор ничего не ответил. Обхватив руками колени, он часто дышал. Сердце колотилось всё быстрее, мысли путались.

– Выжди удобный момент и убей его, – снова услышал он голос Вячеслава из-за щита. – А затем сразу беги наверх, к стене. Направление ты знаешь, каждый день там таскаешь тела. Стражу предупредят, тебя пропустят.

Младший не ответил.

– Ты сделаешь это?

– Ступай, брат, – глухо отозвался он.

Сквозь стену было слышно, как Вячеслав поёрзал на льду.

– Только не затягивай. И постарайся выжить. Всё будет хорошо, братец.

Молодой дружинник снова промолчал. Его слух уловил тихий шорох – ночной гость медленно пополз назад, к острову.

Вскоре наступила полная тишина.

Посеревшее на горизонте небо предвещало скорый рассвет. Парень, погружённый в тяжёлые раздумья, поднял взгляд к потускневшим звёздам. В сон его больше не клонило.

– Доклад!

– Покойно!

“Покойно”, “Покойно”.