Тёплый весенний день уступил место морозному вечеру. Закат окрасил улицы Радограда в кроваво-красные тона. Трубы редких домов, оставшихся жилыми, выпускали в студёный воздух тонкие, извивающиеся струйки дыма, которые, казалось, танцевали, напоминая полупрозрачные, эфемерные фигуры – души умерших горожан.

Небо над городом усыпали ранние звёзды, мерцавшие, как драгоценные камни, невидимой рукой разбросанные по бескрайнему полотну из тёмного бархата. Тонкий серп молодой луны, похожий на застенчивую улыбку юной девушки, освещал крыши.

Иван, стремительно двигаясь по безлюдным улицам в сгустившихся сумерках, внимательным взглядом исследовал каждый закоулок. Подчинённые следовали за ним по пятам, ловя каждое слово командующего.

– Выставить заградительный отряд у Торговой площади! – твёрдым голосом раздавал он указания. – Усилить стражу у ворот в детинец!

Сотники, один за другим, безмолвно отделялись от сонма и отправлялись выполнять приказ.

Иван направлялся ко входу во внутреннюю крепость.

Стража у ворот почтительно приветствовала его кивком. Не удостоив их взглядом, командующий прошёл сквозь распахнутые створки. Улица за улицей, переулок за переулком, он добрался до своего терема – небольшого каменного строения в два уровня.

На первом этаже располагался просторный зал для приёмов и совещаний, а также комната для работы. На втором – личные покои головы городской стражи.

В густой тьме Иван заметил у входа в здание десятника. Перед ним, выстроившись в ряд, замерли люди – обычные горожане, не менее дюжины. Приблизившись, глава стражи окинул их суровым взглядом.

– Кто это?

– Задержаны сегодня согласно твоему распоряжению, – пояснил десятник. – Распространяли неправды против Великого князя.

Иван молча кивнул.

Простые радоградцы – мужчины и женщины разных возрастов – стояли молча, опустив глаза. Их худые, осунувшиеся фигуры выдавали крайнее изнеможение. Возможно, задержанные не ели уже несколько дней. Некоторые тихо всхлипывали, на лицах виднелись свежие следы побоев.

Сделав несколько шагов вперёд, командующий остановился напротив мужчины преклонного возраста, одетого в грязное серое рубище, явно не по погоде. Тот не смотрел на Ивана – его седая голова тряслась, то ли от холода, то ли от страха.

– Этот что сделал?

– Еремей Титюхин, – доложил десятник. – Попрошайка. Выкрикивал, что голод в городе – вина князя. Говорил, что он, государь, проклят Владыкой.

Преступник не пытался оправдаться. Втянув шею в плечи, он тихо всхлипывал, не поднимая глаз. Укоризненно покачав головой, Иван сделал ещё шаг и остановился рядом с женщиной средних лет, в испачканной, но добротной одежде.

– Авдотья Гришникова. В разговоре со знакомой проклинала Великого князя. Заявляла, будто он виноват в начавшемся море. Схвачена после того, как её соседка донесла страже – за что была вознаграждена бутылью воды.

– У меня умерла грудная дочка, Степанидушка, я была не в себе… – запричитала женщина, полными слёз глазами глядя на Ивана.

– Молчать! – рявкнул он, не дослушав.

Не обращая внимания на мольбы, командующий сделал ещё шаг, к следующему задержанному.

– Это Тихон Сывырьев. Пытался украсть паёк у дозорного. Когда был пойман, выкрикнул, что городская стража – псы кровавого захватчика Роговолда.

– Моя жена и сын умирают от голода. Отпустите ради Зарога… – взмолился Тихон, худой и высокий мужчина, едва стоящий на тонких, как спицы, ногах.

– Закрой рот! – грубо оборвал его Иван и, для убедительности, несильно ударил ладонью по уху.

Преступник вздрогнул всем телом, пошатнулся и рухнул на землю. Смерив его презрительным взглядом, голова стражи прошёл вперёд ещё немного.

– Эта женщина говорила детям, что придёт добрый князь вместо Роговолда и накормит их, – бесстрастно доложил десятник. – Соседи услышали и донесли.

– Это неправда! – истошно закричала она. – Эти сволочи – родня моего покойного мужа! Они просто хотят отобрать мою избу!

– Где её дети? – обернувшись к десятнику, спросил Иван.

– Их не брали. Остались в хате. Может, отправить кого?

– Куда?

– За мальцами. Помрут ведь одни.

– У тебя есть лишняя еда? – холодно осведомился командующий.

– У меня? – растерянно переспросил дружинник. – У меня нет.

– Тогда и говорить не о чем. С этими понятно, – отвернувшись от задержанных, заключил Иван. – Всех повесить на Торговой площади в назидание. Глашатай пусть в течение дня выкрикивает их преступления, чтобы другим было неповадно.

Командующий резко развернулся на каблуках и быстрым шагом вошёл в терем под жалобный вой осуждённых.

Попав сюда впервые, мужчина был удивлён простотой обстановки. Ни дорогих вещей, ни искусно сделанной мебели – лишь грубые лавки да неказистые столы. В Каменце голова стражи был уважаемым вельможей, но в Радограде он, казалось, ничем не отличался от обычного горожанина. Видимо, предшественника – Ростислава – удобства вовсе не заботили.

Теперь внутреннее убранство жилища изменилось. На стенах висели яркие гобелены с изображением Радони. На столах блестела серебряная посуда. Роговолд лично распорядился обустроить это место – слуги принесли вещи из опустевших княжеских покоев, ранее отведённых княжичам.

Иван прошёл по коридору и, войдя в рабочую комнату, сел за дубовый стол, погрузившись в чтение донесений, разложенных перед ним. Даже тут, за толстыми каменными стенами, он слышал стоны и плач задержанных.

Ничего нового. В последнее время, этот звук неизменно сопровождал каждый его вечер.

Голова городской стражи давно привык к подобным сценам. Они не вызывали в нём ни раздражения, ни жалости. Иван воспринимал насилие как неотъемлемую часть жизни каждого человека.

Он вступил в дружину в четырнадцать лет и к своим тридцати повидал многое: смерть, кровь, пытки – всё. Он научился не замечать чужих страданий. Всегда кому-то будет плохо, и лучше, если мучения падут на плечи таких вот болтунов, неспособных держать язык за зубами. Они никчемны и уйдут незаметно – как и жили.

О чём тут сожалеть?

Сердце Ивана давно очерствело. Он не видел в этих людях мужчин и женщин с именами и фамилиями. Они были для него лишь безликими тенями, представляющими угрозу их с князем общему делу. Для себя глава стражи давно сделал выбор между сожалением и верностью. Он был предан своему долгу и готов был защищать город любой ценой, не испытывая сочувствия к тем, кто не разделял его преданности Роговолду.

Командующий считал, что смерть – это нечто обыденное, часть естественного хода вещей. Ничего значительного в ней нет. Люди часто думают, что их жизнь – это что-то важное. Что она не может оборваться просто так, из-за какой-нибудь мелочи. Например, случайно брошенной фразы.

Они считают, что раз у них отнимают самое дорогое – их жизнь – то на это должна быть веская причина. По их мнению, даже произойти это должно как-то значимо – грянуть гром, разверзнуться небеса или случиться что-то в этом роде. Мир обязан как-то оплакать их уход! Чем-то отметить его, не омрачать холодным безразличием.

Но когда палач накидывает им на шеи петлю – они видят, что ничего не меняется. Голуби всё так же гадят на крыши, прохожие, бредущие по своим делам, даже не сбавляют шага, чтобы посмотреть им в лица, запомнить их. Стоя на пороге смерти, люди очень расстраиваются, понимая, как были неправы, мня себя хоть сколь-нибудь важными для мира. Разочарование, самое большое в их жизни, будоражит и отрезвляет каждого. Жаль лишь, что оно приходит так поздно, когда ничего уже нельзя изменить. Знай они заранее о том, как буднично будут погибать – вели бы себя осторожнее.

Иван же таких иллюзий никогда не питал. Он отдавал себе отчёт в том, что таких, как он, обычных радонцев, уже было множество и будет ещё множество. И все они, даже те, кто красивее, сильнее и умнее его, всё равно однажды окончат свой земной путь. И далеко не каждая смерть будет иметь хоть какой-нибудь смысл.

Так уж устроен мир! Таким его создал Зарог.

Раз уж тебе выпал жребий умереть – умри. Чего вопить и причитать, мешая людям работать? Судьба – это неизбежность. И не важно, по какой причине она настигла тебя: из-за кражи, драки или доноса соседей. Случайность – это основа жизни, и не стоит думать, что она обойдёт тебя, единственного из всех, стороной.

Существует лишь один способ придать своей жизни осмысленность – служить великой цели. И такую цель ему дал Роговолд. Лишь это важно. А крики и стоны осуждённых за стенами терема имели для командующего такое же значение, как вой ветра или стук колёс телеги о брусчатку.

Потерев глаза, командующий отложил бумаги. Очень хотелось пить.

Иван плеснул воды в кубок. Она была чистой – из запасов детинца, которые тоже почти иссякли. Совсем немного, на самое дно, буквально один глоток. Он бережно перелил жидкость в рот и долго сидел, смакуя, не решаясь проглотить.

Почти сутки мужчине не доводилось промочить горло. Сосуд, стоявший на столе, был полон, но Иван больше не потратил на себя ни единой капли, хотя жажда мучительно терзала его.

Питьё было предназначено другому.

«Вкусная!» – с сожалением подумал глава стражи, глядя на дно пустого кубка. – «Когда закончится осада – нырну в Радонь с головой и буду пить, пока не лопну!»

Внезапно в дверь постучали. Иван откинулся на спинку грубого деревянного кресла. Он ожидал посетителя и знал, кто пришёл к нему в столь поздний час.

– Входи! – разрешил он.

Петли скрипнули, и из темноты коридора в освещённую пламенем свечи комнату вошёл, опасливо оглядываясь, Вячеслав. Командующий, улыбнувшись, встал и, подойдя к смущённому дружиннику, обнял его за плечи, как старого друга.

– А, наш герой! – гостеприимно произнёс он. – Я очень рад тебя видеть! Как здоровье, рана не беспокоит?

– Эм… Хорошо. Да узрит Зарог твою доброту, – воин растерялся от такой тёплой встречи. – Уже почти зажила.

– Ну, это хорошо. Садись! – Хозяин придвинул ему кресло. – Я позвал тебя, чтобы ещё раз поблагодарить. То, что ты сделал тогда, на стене, действительно было бесценно для князя.

Гость, смущённо улыбнувшись, опустил взгляд на сложенные на коленях руки.

– Хочешь воды? – с той же доброжелательной улыбкой спросил командующий.

– Да, если можно, – тут же оживился ратник.

От предвкушения Вячеслав облизнул высохшие губы. Иван, подняв тяжёлый кувшин, наполнил кубок до краёв. Затем, с особой осторожностью, чтобы не пролить ни единой капли драгоценной жидкости, передал его дружиннику.

Воин тут же, несколькими глотками, осушил его, закатив глаза от удовольствия. Иван с завистью отметил, как быстро вода исчезла в горле гостя.

– Оооох, очень вкусно! – воскликнул ратник, со стуком поставив кубок на место.

Командующий тут же натянул на лицо радушную улыбку.

– Ещё?

– Если можно.

– Конечно. Для такого молодца ничего не жалко!

Голова стражи отвернулся, скрывая охватившее его раздражение.

«Вот же бездонная бочка. Мог бы и отказаться, бесстыжий деревенщина», – пронеслось у него в голове.

Подняв кувшин, он вылил остатки. Получилось чуть меньше половины кубка. С вожделением взглянув на воду, обернулся и с прежним дружелюбным выражением лица протянул её Вячеславу.

– Пусть Зарог семь раз благословит тебя! – радостно произнёс дружинник и, как в первый раз, осушив сосуд в два глотка.

Дождавшись, когда гость напьётся, Иван, медленно обойдя стол, сел напротив него прямо на дубовую столешницу. Некоторое время голова стражи внимательно разглядывал Вячеслава, который с простодушным интересом пялился по сторонам.

– Такой воин, как ты, обязательно должен расти по службе! – наконец изрёк командующий, глядя на расплывшегося в улыбке ратника. – Я уже говорил тебе, что в будущем ты можешь стать десятником. А там и до сотника недалеко! Представляешь, какая это честь? У тебя в роду кто-то мог похвастаться чем-то подобным?

– Нет, – скромно ответил Вячеслав. – Я из семьи простых крестьян.

– А ты сможешь! – ударив по столу ладонью, воскликнул Иван. – Это совсем другая жизнь. Уважение, деньги! Еда! Девки какие пожелаешь! Скажи мне, ты хочешь этого?

– Да, голова! Хочу! Очень!

– Это хорошо. Но, понимаешь, есть одна проблема, мешающая этому.

– Да? – с досадой пробормотал дружинник. – Какая?

Иван внезапно переменился в лице, словно в один миг превратился в холодную каменную статую. Добродушная улыбка, ещё недавно озарявшая его черты, бесследно исчезла.

– Твой брат – предатель, нарушивший присягу и сражающийся против Великого князя, – глядя прямо в глаза Вячеслава, прошипел он.

Вырвав кубок из рук гостя, командующий с силой ударил им о стол. Ратник вздрогнул от резкого звука. Подавшись всем телом вперёд, Иван грозно навис над ним.

– Как говорится: в лисьей норе – все лисы, – тихим, металлическим голосом бросил он в растерянное лицо собеседника. – Как я могу назначить тебя, если член твоей семьи – враг и изменник?

– Это не так, голова! Егор… он хороший… Его обманули, заставили!

– То есть ты хочешь сказать, что он по-прежнему верен нашему государю?

– Да, конечно! – без тени сомнения закивал Вячеслав, подпрыгнув в кресле. – Я и думать иначе не могу!

– Что ж, – с сомнением произнёс Иван. – Тогда пусть докажет это.

– Докажет? Как? Если хочешь, я завтра крикну с Бирюзового пятака и спрошу…

Командующий невольно закатил глаза, поразившись наивной простоте крестьянского сына.

– Нет. Это ничего нам не даст.

– А что тогда нужно сделать?

– Пусть убьёт Владимира. Лишь это будет весомым доказательством его преданности.

Вячеслав онемел, уставившись на невозмутимо сидящего перед ним начальника.

– Убьёт Владимира? Но… но как?

– Насколько мне известно, Изборовский князь каждый день находится в лагере, среди своей дружины. Возможность найдётся, если постараться. Так твой брат сможет очистить свою совесть. Мы снова примем его в войско, а ты станешь десятником. Или, возможно, даже сотником!

– Это большой грех – ежели исподтишка, – потупил взгляд ратник. – А если он откажется?

– Вы же родня. Найди такие слова, чтобы Егор согласился, – развёл руками Иван.

Встав со стола, он медленно обошёл кресло, на котором сидел гость, встав у него за спиной. Уперевшись руками в спинку, склонился над ним и тихо проговорил:

– Я тебе помогу. Знаешь ли, в старину семьи предателей вырезали полностью. Под корень. А у вас ведь сёстры в Изборове. Кажется, близняшки, верно?

Тело Вячеслава покрылось гусиной кожей. Предчувствуя что-то нехорошее, он, замерев, слушал стальной голос командующего.

– Согласись, будет плохо, если из-за необдуманного поступка Егора пострадают другие. Например, невинные девочки. У Великого князя Роговолда до сих пор немало друзей в Изборове, готовых отомстить за измену. Стоит лишь попросить…

– Не надо! – воскликнул дружинник.

– Тогда уговори брата.

– Но… но как мне с ним поговорить?

– Вы читать умеете?

– Да, оба мы начинали учиться кузнечному делу и немного грамоте, – нервно кивнул Вячеслав, не в силах обернуться.

– Ну вот и отлично, – удовлетворённо воскликнул глава стражи. – Мы поступим так. Насколько я знаю, Егор занимается тем, что убирает мёртвых…

***

Егор уже третий день таскал к полынье тела, которых, несмотря на все усилия, не становилось меньше. Работа была несложной: сначала требовалось подойти как можно ближе к Нижнему пятаку, укрываясь за деревянным щитом, затем, раскрутив четырёхконечный крюк над головой, метнуть его в кучу, выросшую у лестницы, после чего тащить. Иногда крюк цеплялся, иногда – нет. Тогда бросок приходилось повторять.

Для этой задачи сотники выдали прочные кожаные рукавицы, которые следовало ежедневно полоскать в проруби, а также плотные повязки для лица, закрывающие нос и рот.

Люди работали парами: один старался вытащить мертвеца, другой прикрывал себя и товарища от возможного обстрела. Занятие не из приятных, но не требовало особого ума и, уж точно, оно было лучше праздного, сводящего с ума шатания по лагерю.

Напарник Егора, Ероха, был человеком нервным, с тяжёлым характером. Он постоянно ворчал и любых избегал разговоров, которые могли бы хоть как-то помочь скоротать день.

Высокий и сутулый, Ероха носил над ушами длинные, засаленные волосы мышиного цвета, в то время как вся остальная голова была совершенно лысой. Его загнутый книзу, крючковатый нос напоминал клюв ворона и мелко трясся каждый раз, когда его хозяин был чем-то недоволен.

Помимо склочного характера, у напарника были проблемы с хером, из-за чего он постоянно отлучался справить нужду. Это приводило к тому, что сотник бранил их обоих, ведь Егор в это время простаивал. Ероха же оправдывался тем, что мокрые ноги нестерпимо мёрзнут и он простудился.

Егор не спорил – возможно, так и было.

Мочился склочник долго и с усилием, кряхтя и едва выпуская тонкую, желтоватую струйку. Явно стесняясь, он каждый раз отходил шагов на двадцать, чтобы не демонстрировать перед молодым напарником свою хворь.

Сначала Егор пытался подружиться с ним. Но вскоре понял: Ероха – товарищ так себе.

– Не понимаю, чего ядром не стрельнуть? – спросил молодой дружинник в первый день совместной работы. – Ударить по этой куче – и всё!

– Аль ты умом обделён? – тут же вспылил брюзга. – Видал, как метательное орудие работает? Где стрельнет – там взрыв! Разметает гниющие ошмётки по всей Радони! И в лагерь к нам прилетит! Что тогда делать? Снимать осаду?

Любой, даже самый короткий разговор Ероха обычно заканчивал в одной и той же манере, недвусмысленно демонстрирующей его мнение об умственных способностях собеседника:

– Ох, Владыка, нарожают бабы полудурков, а нам с ними мучайся!

После такой отповеди желание общаться с напарником обычно пропадало надолго, хотя работать молча Егору было тяжело.

Всё изменилось, когда он увидел брата. С тех пор парень больше не переживал из-за угрюмости Ерохи. Теперь он только и делал, что смотрел на стену, пытаясь снова увидеть Вячеслава.

Утром третьего дня, закончив заутрок, дружинники, как обычно, отправились на работы. Егор, по привычке, не отрывал взгляда от Бирюзового пятака, надеясь снова заметить там родича.

Всё утро брат не показывался. Но ближе к полудню, шлёпая мокрыми ногами по воде и забрасывая крюк в сторону горы мёртвых тел, Егор, наконец, заприметил его наверху.

Увидев Вячеслава, он помахал рукой. Тот, улыбнувшись, ответил тем же.

– Иди давай! – недовольно буркнул напарник. – Стал как пень!

Не сводя глаз с Бирюзового пятака, молодой дружинник, поскальзываясь, продолжил тянуть труп в сторону полыньи.

Время шло.

Через час Ероха снова попросился по нужде. Отойдя в сторону, Егор принялся ждать, пока он, пыхтя и чертыхаясь, пытался выжать из себя тонкую струйку.

Пользуясь передышкой, молодой дружинник, почти не моргая, глядел на брата. Внезапно Егор заметил, как Вячеслав взял в руки лук и, наложив стрелу на тетиву, направил оружие на него. Парень испугался: не хочет ли родственник убить его, предателя?

Когда брат выстрелил, Егор невольно вздрогнул. Стрела упала в сотне шагов от него и, ударившись о лёд, проскользила по белой, влажной глади вперёд, замерев недалеко от деревянного щита.

Озадаченный, парень уставился на неё, затем перевёл взгляд на Бирюзовый пятак. Вячеслав, стоя у самого обрыва, махнул рукой, словно приглашая приблизиться к стреле.

«На ней что-то есть!» – вдруг осенило Егора.

Он замер в нерешительности. Подойти или не стоит? В памяти всплыли слова сотника о том, что ничего из того, что пришло из Радограда, брать нельзя. Но ведь стрела пущена не кем-то, а его родным братом!

«Владыка Зарог, что же мне делать?».

Парень оглянулся.

Напарник продолжал ссать, кряхтя и охая. Собравшись с духом, парень быстро и тихо, согнувшись, пробежал до стрелы и, подобрав её, тут же вернулся назад.

Тяжело дыша, он посмотрел на зажатое в руке древко. На нём была записка, обёрнутая вокруг и покрытая воском, и только поэтому не размокшая в талой воде.

Боясь повредить послание, парень аккуратными движениями пальцев снял его и прочёл:

«Попросись сегодня в ночной дозор у ворот. Помаши огнём. Есть разговор. Дело важное».

Закончив чтение, он, опомнившись, резко отбросил древко в сторону. Затем, бережно сложив бумагу пополам, спрятал её за пазухой.

– Ну что, отдохнул, олух? – послышался голос вернувшегося Ерохи. – Давай, хватай щит, пошли работать, пока начальство не заметило.