Может, мне это и приснилось. Знаю одно – однажды я ушел с шумных, запруженных машинами городских улиц и отправился в доки. Затянутые склизким зеленым илом причалы отвесно уходили глубоко в воду, а серая громадина-река текла себе мимо, крутя, вертя и швыряя туда и сюда забытый хлам. А я размышлял о народах и о безжалостном Времени и дивился на царственные корабли, недавно прибывшие с моря.

Тогда-то, если не ошибаюсь, заметил я человека с золотыми серьгами в ушах – он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на корабли. Смуглый оттенок кожи выдавал в нем южанина; иссиня-черные усы чуть припорошила соль; на нем была темно-синяя матросская куртка и высокие сапоги, но взгляд его был устремлен куда-то за корабли; казалось, он прозревает дальние дали.

Даже когда я заговорил с ним, взгляд его не утратил своей отрешенности: незнакомец отвечал мне словно бы в полузабытьи, неотрывно глядя в никуда, как если бы мысленно покачивался на волнах далеких и пустынных морей. Я спросил его, на котором из кораблей он прибыл – ведь у пристани суда теснились во множестве. Были там шхуны с убранными парусами, их прямые мачты застыли недвижно, точно зимний лес; были там пароходы и громадные лайнеры, вхолостую попыхивающие дымом в вечерних сумерках.

– Ни на одном из них, – покачал головой незнакомец.

Я полюбопытствовал, на какой из судоходных линий он плавает – он ведь, со всей очевидностью, был моряком; я назвал несколько широко известных компаний, но он их не знал. Тогда я спросил, где же он все-таки работает и кем. И ответствовал он:

– В Саргассовом море; я последний из пиратов, последний, оставшийся в живых.

Я пожал ему руку – дважды, и трижды, и сам не знаю сколько раз, – и воскликнул:

– А мы-то боялись, что вы мертвы. Боялись, что вас уже и на свете-то нет!

И он удрученно промолвил:

– Нет-нет, слишком много нагрешил я в испанских морях; мне умереть не дозволено.