Родригес по-прежнему считал, что его христианский долг заключается в том, чтобы убить Мораньо. И все же больше, чем удобств и сухой погоды, ему недоставало бодрой болтовни слуги, равно как и его философии, в которую с одинаковой легкостью укладывались любые события. В первый день путешествия все было для Родригеса новым, и казалось, даже нежные анемоны составляют ему компанию, однако теперь юноша открыл для себя, что одинокому путнику дорога кажется намного длиннее.

Когда бы ни предложил он передохнуть или поесть, Мораньо немедленно соглашался со всеми его желаниями, и даже когда Родригес заговаривал о том, что завоюет замок участием в каких-то гипотетических войнах, слуга не сомневался в его словах. Теперь же он удалил Мораньо со своей службы и даже прогнал, угрожая шпагой, и у него не осталось никого, кто готовил бы ему еду и верил планам, которые строило его честолюбие. Никто больше не говорил о войнах как о естественном конце предпринятого Родригесом путешествия. Сейчас эти войны казались одиноко бредущему под дождем юноше слишком далекими, а мечты о замке – трудноосуществимыми. Между тем унылый дождь, капли которого нисколько не способствовали расцвету каких-бы то ни было надежд и фантазий, все лил, и лил, и лил…

Так, погруженный в горестные размышления, Родригес шел и шел сквозь мелкую изморось, и поселок Нижний Свет остался уже далеко позади, когда молодой человек неожиданно почуял запах жареной грудинки. Тогда он принялся оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь дома, откуда могли бы доноситься эти запахи, однако равнина вокруг оставалась пустынной и голой, если не считать разбросанных по ней невысоких кустарников. Посмотрев против ветра, который дул с запада и доносил до него знакомый (тут Родригес не мог ошибиться) запах, он увидел на фоне кустов небольшой костер, от которого поднимался серый дым, а рядом – скорчившуюся у огня фигуру какого-то толстяка, и, хотя лицо его было скрыто от Родригеса, это не мог быть не кто иной, как Мораньо. Когда же молодой человек увидел, что слуга нежно сжимает в руках злосчастную сковороду – то самое оружие, которое послужило неправедным делам его, – он чуть было снова не поддался благородному негодованию, однако сковорода навевала и другие, более приятные воспоминания, и Родригес неожиданно для себя рассердился совсем не так сильно, как ожидал. Что касалось его намерения убить Мораньо, то Родригес был уверен – во всяком случае, так ему казалось, – что нечестивый слуга расположился слишком далеко от дороги, чтобы его можно было настичь и подвергнуть заслуженному наказанию.

И, пренебрегая запахом грудинки, продолжавшим тревожить его обоняние, Родригес усмехнулся и зашагал по дороге дальше.

Между тем одна половина сковороды, стоявшей чуть набекрень, успела сильно разогреться, и растопленное сало стекло по ней к противоположному краю. Осторожно наклоняя сковороду, Мораньо заставлял жир медленно ползти по раскаленному металлу в обратном направлении, и тогда сало аппетитно шкварчало. Наконец Мораньо снял сковороду с огня и, захватив хорошо разгоревшееся полено, пошел вдоль дороги параллельно Родригесу. При этом он, словно нарочно, держался с наветренной стороны, и потому всякий раз, когда горячий жир шипел на сковороде, молодой человек ловил в воздухе его дразнящий запах.

Казалось бы, подобный пустяк не способен сколько-нибудь существенно воздействовать на процесс мышления, однако у Родригеса со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, и поэтому, хотя мысли его каждый раз начинались с благородного возмущения поступком Мораньо, под влиянием голода они понемногу менялись, и в конце концов молодому человеку пришло в голову, что, раз грудинка куплена на его деньги, значит он имеет право съесть ее в любой момент. Так раб может манипулировать своим господином, а тело – управлять мозгом.

Неожиданно свернув с дороги, Родригес подошел к Мораньо.

– Это моя грудинка, – сказал он.

– Сеньор, – заметил Мораньо, чувствуя, что еда уже начинает остывать, – позвольте мне развести еще один небольшой костер.

– И не зови меня больше сеньором, прохвост! – сурово отрезал Родригес.

Мораньо же, прекрасно разбиравшийся, когда следует говорить, а когда – нет, промолчал и, раздув тлеющий конец головни, которую держал в руке, принялся собирать с земли сучки и ветки. Вскоре он набрал их целую охапку и, стряхнув с дров дождевую воду, снова развел маленький костер и принялся разогревать еду. По правде говоря, он и не мог сказать ничего такого, что грудинка не сказала бы лучше и красноречивее, и Родригес, приканчивая этот аппетитный завтрак, пересмотрел дело Мораньо самым тщательным образом и обнаружил в нем некоторые стороны, о которых прежде не подумал. Например, он вспомнил, что для казни простолюдинов существует специальный человек, поэтому ему, пожалуй, следовало бы выдать Мораньо Ла Гарде. Еще одним вопросом, о котором задумался Родригес, был вопрос о том, где ему эту Ла Гарду найти. А следом за этой мыслью ему в голову простым и естественным образом пришла другая, а именно та, что как раз сейчас четверо жандармов – пусть они еще довольно далеко и пусть они движутся пешком – преследуют его самого.

Это соображение заставило разум молодого человека, прежде взиравшего на мир с точки зрения судьи, несколько изменить свое отношение к происходящему, и уже в следующую минуту Родригес пришел к выводу, что в целях предупреждения преступлений можно было бы не убивать Мораньо, а показать ему истинную природу его гнусного поступка, чтобы он никогда больше не совершал ничего подобного. Таким образом, восторжествовало то, что мы считаем лучшей чертой характера молодого человека – его спокойная рассудительность, каковая, одержав верх, заставила Родригеса поговорить с Мораньо, а не убивать его; Мораньо же, видя эту неожиданную перемену в пользу милосердия, приписывал всю заслугу грудинке.

– Мораньо, – сказала лучшая часть Родригеса, – пренебречь законами рыцарства – значит заставить всех достойных людей ополчиться на тебя.

– Но у вас не было ни полшанса, сеньор, – возразил Мораньо.

– И это правильно, – отрезал Родригес.

– Хорошо, сеньор, – заметил на это Мораньо. – Теперь я тоже стану придерживаться этих законов. Я буду жарить вам грудинку, когда вы проголодаетесь, я стану чистить ваш плащ от пыли и следить за тем, чтобы вам было удобно. Ваше рыцарство ничего этого мне не запрещает. Но если я увижу, что вас хотят убить… что же мне, стоять сложа руки? Пусть убивают, так, что ли?

– Не всегда, – несколько сухо ответил Родригес, ибо ему показалось, что о священных для него вещах Мораньо говорит как-то уж слишком легко.

– Не всегда? – переспросил Мораньо.

– Нет, – ответил молодой человек.

– Умоляю вас, сеньор, – воскликнул Мораньо, – объясните мне, когда вас можно убивать, а когда нельзя, чтобы я снова чего-нибудь не нарушил.

Родригес метнул на слугу быстрый взгляд, однако обнаружил в его лице лишь недоумение и тревогу, а потому снизошел до того, чтобы удовлетворить просьбу Мораньо, и принялся объяснять ему начатки законов рыцарства.

– На войне, – сказал он, – ты можешь защищать меня от всех, кто бы на меня ни напал; то же относится к грабителям и простолюдинам. Однако если я договариваюсь о поединке с благородным господином, а какой-то мошенник совершит бесчестный поступок и вмешается, он будет проклят и ныне, и во веки веков, ибо законы рыцарства основываются на истинной религии и потому кара за их нарушение никоим образом не ограничивается этим миром.

– Сеньор, – ответил Мораньо задумчиво, – если я еще не проклят, то впредь я буду всячески остерегаться геенны огненной; отныне вас не убьет никто, кого вы ни выбрали бы для этой цели, а если вы кого-то избрали, тот должен будет непременно убить вас, как только вы пожелаете.

Родригес открыл рот, собираясь поправить Мораньо, однако неожиданно подумал о том, что слуга пусть грубо, по-простому, но все же истолковал закон рыцарства настолько верно, насколько позволил ему сделать это его разум. Поэтому Родригес коротко сказал «да», а потом поднялся и вернулся на дорогу, не приказав слуге следовать за ним; этим он сделал последнюю уступку законам рыцарства, требовавшим наказать Мораньо за проступок. Мораньо же подобрал сковороду и пошел за Родригесом; когда оба очутились на дороге, он просто зашагал позади господина.

Так они прошли мили три или четыре; Мораньо, понимая, что ему позволено следовать за Родригесом лишь с молчаливого попустительства последнего, старался не привлекать к себе внимания и не распускать свой говорливый язык. Однако примерно через час, когда дождь прекратился и выглянуло солнце, Мораньо снова заговорил.

– Сеньор, – сказал он, – как бы мне хотелось, чтобы следующий человек, которому вы доверите убить вас, оказался слишком низкородным, чтобы владеть приемами фехтования, и достаточно невежественным, чтобы понимать хоть что-нибудь в законах рыцарства. Да, сеньор, пусть это будет несчастный жирный дурак лет сорока с небольшим, слишком неуклюжий, чтобы увернуться от вашей шпаги, и слишком старый, чтобы ни о чем не жалеть, когда его убьют по законам вашего рыцарства, потому что в сорок пять самое интересное в жизни уже позади.

– Здесь есть дрова, – отозвался Родригес. – Сейчас мы пожарим еще грудинки, и ты подсушишь у огня мой плащ.

Этим юноша снова признал Мораньо своим слугой, однако он так и не сознался себе ни в том, что в прочувствованной речи Мораньо ему открылся подлинный характер слуги, ни что слова его проникли ему в самое сердце.

– Дрова, сеньор? – переспросил Мораньо, хотя Родригесу даже не было нужды указывать на огромные дубы, которые все чаще появлялись по обеим сторонам дороги; зато Мораньо понял, что все благополучно и что его больше не будут прогонять и преследовать.

Родригес махнул рукой в сторону огромных деревьев.

– Да, конечно, – кивнул Мораньо и принялся на ходу чистить сковородку.

И Родригес, от взгляда которого мало что ускользало, заметил, что в глазах слуги блеснули слезы, хотя голова Мораньо была опущена, а взгляд устремлен на сковороду, которую он держал перед собой. Молодой человек, однако, ничего больше не прибавил, потому что прощение было единственным, в чем нуждался Мораньо, а прощение он ему уже даровал; потом Родригес подумал, что за свое страшное преступление Мораньо получил сполна, и тогда он вовсе выкинул эту историю из головы.

Дорога между тем пошла под уклон, и путешественники миновали сначала один огромный дуб, а за ним другой. Все чаще и чаще проходили они мимо одиноких гигантов, и в конце концов могучие деревья обступили их с обеих сторон. Дорога под ногами понемногу сужалась и вскоре превратилась в тропу, земля за пределами которой была столь девственно-каменистой, что Родригес только оглядывался и удивлялся, что это за край такой. Но теперь ветви деревьев совершенно заслоняли от него горизонт, и лишь заросшая тропинка лежала под ногами путеводной нитью, всем своим видом молчаливо свидетельствуя, что люди пользуются этой дорогой крайне редко. За каждым новым деревом, мимо которого они проходили – а тропинка по-прежнему вела куда-то вниз, – Родригес надеялся наконец увидеть широкую долину, однако всякий раз оказывалось, что за намеченным им дубом растет еще один, и растет настолько близко, что сквозь спутанные кроны совершенно невозможно что-либо разглядеть. Прошло еще немного времени, и наш молодой человек понял, что они с Мораньо находятся в лесу. Это и была Тенистая Долина.

По мере того как путники забирались все дальше в чащу, величественная красота утреннего леса – пронзенного лучами солнечного света, расцвеченного вспышками многоцветных бабочек и наполненного птичьим многоголосьем, едва перекрывавшим протяжный гул насекомых, – значительно улучшила настроение упавшего духом Родригеса. Он по-прежнему не обменял бы свою розу на весь этот лес, и все же по сравнению с его торжественной мощью тоска по юной даме – которую, как опасался Родригес, он потерял навсегда – уже не казалась ему самой серьезной вещью на свете, ибо густой сумрак чащи был вполне под стать его настроению, так как, когда сетуем мы на судьбу, все окружающее начинает казаться нам угрюмым и печальным. Мрачное настроение Родригеса как раз и было вызвано трагической утратой, гибелью начинания, предпринятого им в надежде добиться немедленного успеха и очутиться на вершине мира, чтобы проводить дни в преддверии рая, а его мечты и его первая любовь твердо обещали друг другу все это и даже немного больше; теперь же он очутился в одиночестве под унылым дождем. Именно в таком настроении судьба привела Родригеса к огромным старым дубам, высящимся среди теней, и властная хватка серо-коричневых пальцев, которыми могучие деревья веками удерживали принадлежащую им землю, была настолько сродни величию высоких надежд, питавших молодого человека некоторое время назад, что тенистый полумрак леса несколько умерил его отчаяние. И тогда Родригесу послышалось, что дерзкие птицы кричат ему: «Надейся!»

Углубившись в лес на несколько миль, путники разожгли костер, не дожидаясь полудня, поскольку Родригес покинул Нижний Свет очень рано. У этого костра Мораньо поджарил еще порцию грудинки и высушил плащ своего господина. Они поели, а потом сидели у огня до тех пор, пока вся их одежда не просохла; когда же пламя, охватившее огромные сучья, погасло и от костра остались одни уголья, путники продолжали протягивать руки к теплу, ибо для тех, кто путешествует, огонь – это и пища, и отдых, и уют. И только когда угли подернулись серым пеплом, они забросали костер землей и продолжили свой путь, хотя тропинка становилась все уже, а лес – все гуще.

Они прошли еще несколько миль от места привала, когда знакомый звук, который ни с чем нельзя было перепутать, заставил Родригеса посмотреть вперед. С правой стороны в ствол березы, росшей в десяти или двадцати шагах от них, впилась стрела; стоило Родригесу поднять голову, как вторая стрела вонзилась в дерево с противоположной стороны точно на такой же высоте, – теперь из березы, футах в десяти от земли, торчали сразу две стрелы. Родригес выхватил шпагу, но, когда над его головой просвистела третья стрела и – хлоп! – вонзилась точно посредине между первыми двумя, он понял – как понял бы даже глупец, – на что намекает невидимый стрелок, и потому вернул клинок в ножны и встал неподвижно. Мораньо глянул на своего господина, одними глазами спрашивая, что делать дальше, но Родригес только пожал плечами. И речи быть не могло о том, чтобы сражаться с противником, который прячется неизвестно где и стреляет так метко. Это Мораньо понимал и сам; просто он надеялся, что среди законов рыцарства нет ни одного, который предписывал бы Родригесу и дальше размахивать клинком в воздухе или рубить им березу до тех пор, пока его кто-нибудь не подстрелит. И Мораньо остался весьма доволен, когда такого правила не отыскалось.

Между тем из леса на дорогу бесшумно вышли с разных сторон люди. Все они были одеты в коричневую кожу, на голове носили зеленые, как листва, шляпы, а на шее у каждого висел медный кружок, покрытый какой-то гравировкой. Держа луки в руках, они приблизились к путешественникам, и предводитель заговорил с Родригесом:

– Сеньор, все путники, проезжающие через лес, должны заплатить дань королю Тенистой Долины. – При упоминании этого имени все мужчины прикоснулись к шляпам и склонили головы. – Чем заплатите вы?

Родригес никак не мог придумать, что ответить, однако после минутного размышления решил проявить лояльность и сказал:

– Я знаю только одного короля.

– Он и есть один в Тенистой Долине, – ответил ему старший лучник.

– Сеньор заплатит дань изумрудами, – заявил другой, разглядывая ножны Родригеса.

И они вдвоем принялись обыскивать молодого человека, в то время как остальные обыскивали Мораньо. Всего их было человек восемь или девять, и все были в зеленых шляпах, и у каждого на шее висела ленточка с медным кружком.

У Мораньо разбойники отобрали золотой и несколько истертых серебряных монет. Один из лучников отнял было у бедняги даже сковороду, но Мораньо сказал просто: «Я же умру с голоду!» – и так жалобно посмотрел на обидчика, что сковородка была ему немедленно возвращена.

Расстегнув пояс Родригеса, лучники забрали у него шпагу с ножнами и три золотых из его кошелька. Потом они нащупали золотой, висевший под камзолом на груди молодого человека. Внимательно его рассмотрев, они снова убрали этот медальон за отворот его камзола, а предводитель лучников собственноручно застегнул перевязь со шпагой вокруг талии Родригеса и вернул ему три золотых.

Остальные возвратили Мораньо все его деньги.

– Сеньор, – сказал тогда предводитель и поклонился Родригесу, держа свою зеленую шляпу в руке. – Чувствуйте себя как дома в лесу, принадлежащем нашему королю.

Мораньо был очень доволен честью, оказанной его хозяину, однако Родригес так удивился, что, будучи человеком, которого только по-настоящему важные причины могли заставить быть немногословным, не нашел ничего лучшего, кроме как спросить коротко:

– Почему?

– Потому что мы – ваши слуги, – ответил ему кто-то.

– Но кто вы такие? – снова спросил Родригес.

– Мы – зеленые стрелки, сеньор, – объяснил ему тот же человек. – Охраняем лес нашего короля.

– А кто ваш король? – в третий раз спросил Родригес.

И лучник ответил ему:

– Король Тенистой Долины. – И все зеленые стрелки прикоснулись к своим шляпам и склонили головы.

Тогда молодой человек, видя, что загадка короля нисколько не проясняется, попросил:

– Отведите меня к вашему королю.

– Этого, сеньор, мы никак не можем сделать, – сказал ему предводитель стрелков. – В лесу множество деревьев, и он может устроить прием под каждым из них. Когда мы нужны ему, звучит его звонкая труба. Когда же он нужен кому-то… Кто знает, в какой из теней, что лежат под деревьями, следует искать нашего короля?

Было ли в этой загадке что-нибудь интересное или нет, но Родригесу вся эта таинственность казалась попросту досадной; обнаружив, что нисколько не приблизился к разгадке, наш молодой человек переключил свое внимание на мысли о том, о чем по меньшей мере раз в день задумывается каждый путешественник, – о ночлеге.

– Есть ли впереди хоть какой-нибудь дом, сеньор, – спросил он, – где мы могли бы остановиться на ночь?

– В десяти милях отсюда, – ответил лучник, – и совсем недалеко от дороги, расположен лучший в этом лесу дом. Он ваш, сеньор, если вы почтите его своим присутствием.

– Идемте же, – сказал на это Родригес. – И благодарю вас, сеньор.

Так они тронулись в путь: Родригес и предводитель зеленых стрелков шли впереди, а Мораньо и остальные лучники следовали за ними. Скоро стрелки стали распевать лесные песни, охотничьи песни, зимние песни, песни для долгих летних вечеров и любовные песни. Под их веселый аккомпанемент миля за милей незаметно ложились под ноги путников.

Из песен этих людей Родригес понемногу узнавал, кто они такие и как им живется в лесу, среди лесных тварей; так он понял, что живут они почти как звери, убивая только из необходимости, чтобы не голодать, или защищая обитателей леса от чужих людей; что летними вечерами они желанными гостями бродят от деревни к деревне и что единственным своим владыкой признают они только короля Тенистой Долины.

Предводитель стрелков рассказал Родригесу, что его зовут Мигель Три Гуся и что имя это было дано ему в честь одного случая, происшедшего с ним в молодости, когда он всю ночь просидел со своим луком в засаде у одного из больших лесных озер; он также сообщил Родригесу, что лес протянулся в длину на добрую сотню миль и что расположен он главным образом вдоль огромной долины, которую они как раз и пересекают. Упомянул Мигель и о том, что когда-то люди леса хранили верность владыкам Испании, но теперь не признают над собой никого, кроме короля Тенистой Долины, потому что однажды посланцы короля испанского попытались вырубить участок их священного и неприкосновенного леса. А позади них лучники всё пели о лесных зверях и о деревенских садах; так, с песнями и смехом, они добрались до своей цели.

В лесу стоял дом, очень похожий на все деревенские дома, с тем единственным различием, что у строителя, похоже, не было недостатка в материалах. Он и выстроен-то был по-крестьянски, под соломенной крышей, однако всякого, кто видел его, дом поражал своими огромными размерами.

Мигель первым вошел в двери и пошептал что-то тем, кто собрался внутри – еще примерно двадцати стрелкам, сидевшим за столом, – после чего все они поднялись и поклонились появившемуся на пороге Родригесу. Ни в одном крестьянском доме не могло быть, конечно, никакого обеденного зала, однако именно так выглядела огромная комната, занимавшая добрую его половину и не уступавшая своим размером залу для банкетов в каком-нибудь замке. Стены ее были сложены из толстых дубовых бревен, а в обоих концах, высоко под крышей, были проделаны окна, забранные рамами с неровными голубоватыми стеклами квадратной формы, которые в те времена были в Испании большой редкостью. Вдоль комнаты тянулся длинный стол, вырезанный из цельного дубового ствола, гладко отполированная поверхность которого потемнела от прикосновений множества людей, сиживавших за ним. На стенах висели копья для охоты на кабанов, огромные оленьи рога и кабаньи клыки; между ними увидел Родригес и резную корону из дубовых листьев, которую тотчас узнал; она же была повторена и на спинке высокого темного кресла, стоявшего пустым в дальнем конце стола. Такая корона была выгравирована и на его золотой монете, о которой Родригес ни разу не вспомнил, торопясь в Нижний Свет, и которую лицо Серафины совершенно вытеснило из его памяти.

– Но… – начал Родригес и замолчал, решив, что больше узнает из наблюдений, чем из расспросов.

Тем временем его попутчики тоже вошли в дом и расселись на скамьях за обширным столом; тут же появилась и прозрачная светлая медовуха, которую зеленые стрелки называли лесной водицей. Все принялись угощаться, и Родригес, приглядевшись повнимательнее к своим соседям, заметил в свете низкого солнца, проникавшего в залу сквозь одно из окон, что на медных кружочках, которые каждый из лесных жителей носил на груди на зеленой ленточке, выбито одно и то же изображение. Оно, правда, было поменьше, чем на его золотой монете, однако, несомненно, это была все та же странная корона из листьев. «Носите ее, когда будете проезжать через Тенистую Долину», – припомнил юноша слова незнакомца, которые тот произнес, надевая ему на шею собственноручно вырезанный из золотой монеты медальон. Но почему? Очевидно, потому, что корона была для этих людей чем-то вроде герба.

Взгляд Родригеса вернулся к изображению, вырезанному на стене.

– Корона лесов, – подсказал Мигель, заметив, куда направлен взгляд молодого человека, и добавил: – Как вы, несомненно, знаете, сеньор.

Но почему он должен это знать? Конечно же потому, что и сам носит медальон с подобным изображением.

– Чья это корона? – спросил Родригес.

– Короля Тенистой Долины.

Мораньо же все это мало интересовало; добрый напиток не вызвал в нем сомнений, и теперь он сидел за столом с кубком из рога в руке, столь же счастливый, как если бы находился в замке своего господина, хотя этот замок еще предстояло завоевать.

Тем временем солнце село за вершины деревьев, и зал наполнился красноватым отсветом заката, отчего копья на стенах стали алыми, а медные лица веселых лучников побагровели еще больше. Около дюжины стрелков поднялись из-за стола и вышли наружу, как объяснил Мигель, для того, чтобы сменить стражу в лесу; так Родригес узнал, что на пути через Тенистую Долину он миновал цепь часовых, не заметив ни одного из них. Вскоре в дом вошли двенадцать других стрелков, вернувшихся со своих постов в чаще; они сняли с плеч луки и, повесив их на вбитые в стену костыли, подсели к столу. Тут же разнесся негромкий шепот, новоприбывшие поднялись со своих мест и поклонились Родригесу, и молодой человек уловил сказанные кем-то слова «лесной принц». Вот только что они означали?

Вскоре в зале стало совсем темно, и любовь к свету выгнала Родригеса наружу – полюбоваться закатом. Солнце спустилось из неописуемо прекрасных облаков и – огромное и желтое – блестело теперь между стволами деревьев, с необыкновенной щедростью разливая свое великолепие по лесным полянам. Наконец оно зашло; западный край неба сделался кроваво-красным и лиловым, а с другой, ночной стороны небосвода уже вставала любопытная луна. В лесу сразу стало удивительно тихо и по-вечернему прохладно; свет дня угасал в буйстве красок, и в абсолютной тишине таинственная неподвижность деревьев казалась колдовской. Даже песня черного дрозда в ветвях зазвучала в этот час не по-земному, а так, словно доносилась из какой-то волшебной страны, и Родригесу вдруг захотелось, чтобы его честолюбие не простиралось слишком далеко и не стремилось завоевать на войне замок, ибо на этих лесных полянах, в окружении этих дубов, он понял, что счастье можно отыскать даже под соломенными крышами. И все же, определив себе цель, он не мог от нее отказаться.

В доме тем временем зажглись свечи с фитилями из озерного тростника, и окно длинной залы озарилось желтым. Тишину леса нарушило журчание ручья, которое Родригес прежде не замечал, а среди ветвей неуверенно взял ноту ранний соловей.

– Лес прекрасен, не так ли? – сказал рядом Мигель.

А у Родригеса не нашлось подходящих слов для ответа. Облечь в слова всю красоту, что отражением дивного вечера осеняла его мысли, было не легче, чем древесине отразить что-либо наподобие зеркала.

– Вы любите свой лес, – ответил он наконец.

– Это единственный край, сеньор, – сказал Мигель, – в котором мы хотели бы прожить свои жизни. В мире существуют дороги и города, но человек не предназначен для них. Я не знаю, сеньор, какую судьбу уготовал нам Господь, но в городах каждый наш шаг оказывается противен промыслу Божию, в то время как здесь, в лесу, мы движемся в русле его замыслов.

– Я тоже хотел бы жить здесь всегда, – признался Родригес.

– Этот дом – ваш, – повторил Мигель, но молодой человек ответил:

– Завтра утром я отправляюсь на войну.

После этого они повернулись и не торопясь вернулись в огромный дом, разом окунувшись после тишины сумерек в теплый свет и громкие голоса множества людей. Впрочем, в обеденном зале они не задержались и, выйдя из него через дверь в левой стене, очутились в просторной опочивальне – единственной комнате в доме, кроме трапезной.

– Ваша спальня, сеньор, – сказал Мигель Три Гуся.

Эта комната не казалась такой огромной, как зал, где собрались лучники, однако ее размеры были все же довольно внушительными. Деревянная кровать была украшена искусной резьбой, изображавшей псовую охоту на оленя, ибо были в лесу и свои мастера. Полог над кроватью поддерживали четыре высоких столба: это были молодые березки, казалось, все еще покрытые тонкой светлой корой, однако на самом деле они были искусно раскрашены каким-то лесным художником. Кресла возле кровати не отличались, правда, той красотой, которая придет позже, в век великого расцвета искусства мебельщиков, однако в них уже чувствовалось достоинство, какое не снилось нашему коммерческому веку. Каждое было вырезано из целой дубовой колоды, так что места соединений и стыков нигде не нарушали их строгой гармонии; одно из таких кресел дожило даже до наших дней.

Стены спальни были обиты оленьими шкурами, на полу стояли огромные глиняные кувшины и миски, и все они тоже явно были сделаны в лесу. Даже тени, шепчущиеся друг с другом по углам, говорили, казалось, только о лесе. В целом спальня выглядела довольно неказисто, однако именно потому, что она была лишена каких-либо украшений – не считая, конечно, простых работ лесных мастеров, – никто, кто бы в нее ни зашел, не был бы оскорблен никаким бьющим в глаза несоответствием обычаям и традициям этого лесного края. Любой лесной дух мог явиться сюда и выспаться – если, конечно, духи вообще спят – в огромной постели, а на рассвете покинуть гостеприимный дом, ни в коей мере не чувствуя себя униженным. Возможно, все дело в том, что тот век еще не знал вульгарности.

Как только Мигель Три Гуся вышел, в спальню проник Мораньо.

– Сеньор, – сказал он, – они готовят в вашу честь роскошный ужин.

– Хорошо, – кивнул Родригес. – Мы непременно выйдем и угостимся на славу.

И он стал ждать, что еще скажет Мораньо, ибо ему было ясно, что слуга пришел не только затем, чтобы сообщить ему о пиршестве.

– Сеньор, – продолжил Мораньо, – я разговаривал с лучниками. Они готовы дать вам все, чего бы вы ни попросили. Это добрые люди, и они рады исполнить любое желание вашей милости.

Родригесу вовсе не хотелось показывать слуге, что именно это и заставляет его недоумевать.

– Они очень дружелюбны, – заметил он.

– Сеньор, – заявил Мораньо, добравшись наконец до сути, – эти жандармы… Они наверняка продолжают идти за нами. Сейчас они, должно быть, уже в Нижнем Свете, и у них впереди целая ночь, чтобы перековать лошадей. А завтра, господин, завтра, если мы все еще будем идти пешком…

Родригес задумался. Ему показалось, что Мораньо говорит дело.

– И ты согласен прокатиться верхом? – спросил он у слуги.

– Господин, – ответил тот, – верховая езда ужасна, но гаррота муниципального палача не лучше. – И он задумчиво погладил свои бакенбарды.

– Стрелки дадут нам лошадей? – задал новый вопрос Родригес.

– Я уверен, что эти добрые люди дадут вам все, что угодно.

– Они должны знать также, по какой дороге жандармы двинутся из Нижнего Света, – раздумчиво пробормотал наш молодой человек.

– Стрелки говорят, что Ла Гарда ни за что не осмелится ехать через лес, – продолжил Мораньо, – однако в тридцати милях отсюда лес кончается. Жандармы будут двигаться окружным путем, а мы пойдем напрямки.

– Но нам дадут лошадей? – снова повторил Родригес.

– Конечно, – уверенно ответил Мораньо.

А потом Родригес осведомился, где именно зеленые стрелки готовят ужин, поскольку в этом огромном доме было только две комнаты, а он не заметил никаких приготовлений ни возле очага, ни где-либо еще. Мораньо же указал молодому господину на окно в глубине спальни, за которым среди деревьев виднелся другой дом, отстоящий от первого шагов на пятьдесят. Из окон его лился красноватый отблеск огня, ясно видимый в сгущающейся тьме леса.

– Это их кухня, сеньор, – сказал он. – Весь дом – одна большая кухня.

И глаза Мораньо оживленно заблестели, потому что хотя он и любил грудинку, однако многочисленные признаки того, что сегодняшний ужин может быть бесконечно разнообразнее, не могли оставить его равнодушным.

Когда Мораньо и его господин вернулись в обеденный зал, на столе уже были расставлены огромные тарелки из полированного дерева. Родригеса усадили по правую руку от высокого кресла, на спинке которого была вырезана лесная корона.

– Чье это кресло? – спросил Родригес.

– Короля Тенистой Долины, – ответили ему.

– Значит, его здесь нет? – уточнил юноша.

– Кто знает, – отозвался какой-то лучник.

– Это его кресло, – вступил другой. – Оно всегда готово и ждет. Никто не может знать намерений короля Тенистой Долины.

– Иногда он появляется именно в эти часы, – поддакнул третий, – словно кабан, который на закате выходит к Вересковой заводи. Но это бывает не всегда. Никто не может предсказать, какое решение он примет.

– Если короля схватят, – вступил еще кто-то, – лес без него погибнет. Никто не любит лес, как наш король, никто не знает его лучше и никто, кроме него, не может надежно защитить Тенистую Долину.

– Увы, – вставил Мигель, – однажды, когда короля здесь не будет, они снова придут в наш лес.

И все поняли, кого он имеет в виду под словом «они».

– Тогда исчезнут могучие деревья…

Он говорил словно человек, предрекающий гибель мира, а остальные внимали ему как люди, которым объявили о событии ничуть не менее важном, чем конец света, – ведь все они любили Тенистую Долину.

Как узнал Родригес, за все годы, что король правил лесом, никто не смог проникнуть в чащу со злыми намерениями. Ни одно дерево не было повалено иначе, как по велению короля, а безрассудные смельчаки, пробиравшиеся в долину без его разрешения, не успевали нанести по облюбованному дереву и нескольких ударов топором, как он бесшумно появлялся рядом, выступая из сумрака под деревьями, словно разгневанный дух леса.

Все это стрелки рассказали Родригесу, но так и не сообщили ему о своем короле ничего определенного; они не знали ни где он был вчера, ни где он может быть сейчас, а все вопросы об этом воспринимались так, словно они противоречили лесному закону.

А потом, к немалому восторгу Мораньо, в зал внесли угощение; широко раскрыв голубые глаза, слуга следил за тем, как сквозь входную дверь появляются несметные сокровища, жареные и тушеные. Кабаньи головы, вальдшнепы, бекасы, подносы с рыбой, мелкие яйца самых разных расцветок, нежное мясо косули и несколько кроликов – все эти блюда одно за другим были внесены в обеденный зал, и стрелки принялись за еду, ловко орудуя ножами с костяными рукоятками, каждая из которых была сделана из кабаньего клыка. И, как это бывает за едой, в комнату вернулось веселье, и над столом зазвучали сказки о давних охотах, разговоры о лесе и истории о короле Тенистой Долины.

И всегда, когда бы лучники ни заговаривали о нем, они произносили его имя не только с уважением, но и – как показалось Родригесу – с оглядкой, как говорят о человеке, который может внезапно оказаться за твоей спиной и который не терпит никакого легкомыслия в отношении своей высокой персоны. Затем лесные жители снова запели, запели песни, похожие на те, что Родригес уже слышал по дороге сюда, и перед его глазами возникали отчетливые картины их вольной жизни, ибо мы предстаем в наших песнях так ясно, как ни один человек не предстает в истории. И наш молодой человек в который раз с сожалением задумался о своем честолюбивом желании и о своем долгом несчастливом пути, на протяжении которого удача уже дважды отвернулась от него: в первый раз – в поселке Нижний Свет, где счастье выскользнуло у него из рук, и во второй раз здесь, в Тенистой Долине, где он сам отказывался от своего счастья. Как прекрасно они с Мораньо могли бы устроиться тут, став членами лесной общины, размышлял Родригес, и жить, оставив все заботы в городах, ибо уже в те времена города были больны суетой. Вскоре, однако, он прогнал от себя эту мысль и, повернувшись к Мигелю, рассказал ему об инциденте с Ла Гардой, а под конец поднял вопрос о лошадях. И пока остальные стрелки пели за столом, Мигель печально сказал Родригесу:

– Сеньор, Ла Гарда никогда не схватит вас в Тенистой Долине, но если вы все же намерены покинуть нас, чтобы искать счастье на войне – хотя ваше счастье ждет вас здесь, – то для вас и вашего слуги найдется в Тенистой Долине множество лошадей, и вы получите лучших.

– Завтра утром, сеньор? – уточнил Родригес.

– Даже так, – ответил Мигель.

– А как мне вернуть их вам? – спросил молодой человек.

– Они ваши, сеньор, – просто сказал Мигель.

Но Родригес не мог на это согласиться, поскольку до сих пор лишь смутно догадывался о том, какое отношение он может иметь к Тенистой Долине; доселе все его умопостроения касались главным образом личности идальго, с которым он сражался прошлой ночью, а также того, кем этот идальго приходится Серафине, подарок которой – розу – Родригес хранил на груди. Словом, разум молодого человека был занят вопросами, которые больше пристали его возрасту. Наконец они договорились, что Родригес и Мораньо оставят лошадей у одного кузнеца с равнин, который жил дальше всех от леса и, по сведениям лучников, хранил верность их королю. Его дом отстоял от северного края Тенистой Долины на шестьдесят миль, и там путники могли получить свежих лошадей, если, конечно, у кузнеца – преданного лучникам человека – таковые найдутся. Звали его Гонсалес, а жил он в необычном зеленом доме, который легко можно было узнать.

Ненадолго Родригес и Мигель отвлеклись, чтобы послушать охотничью песню о смерти дикого вепря, слова которой подхватили все лучники. Ее веселый и лихой мотив захватил обоих, не давая закончить беседу. Наконец Мигель снова заговорил.

– Вам не следовало бы покидать лес, – сказал он печально.

Родригес в ответ только вздохнул: вопрос был решен.

Тогда Мигель рассказал ему о дороге, бежавшей на северо-восток, двигаясь по которой наш молодой человек уже через день мог оказаться за пределами Испании. Он рассказал Родригесу о городах и селениях, которые встретятся ему по пути, о реке Эбро и – с особым благоговейным почтением – о могучих Пиренеях.

Наконец Родригес поднялся из-за стола – ведь он планировал выехать на рассвете – и тихо вышел из звеневшего песнями зала в комнату, где ждала его широкая постель. Вскоре он уснул, а снилась ему бесконечная охота на оленей в Тенистой Долине, вырезанная на деревянных панелях кровати.

Прошло, казалось, совсем немного времени, и Родригес услышал голоса – сначала далекие, потом все ближе и ближе – и неохотно пробудился от глубокого сна. Это звали его Мигель и Мораньо.

Выйдя наконец из спальни в просторный обеденный зал, он увидел, что там не осталось никаких следов вчерашнего веселого пира и лишь спокойная красота леса вливалась сквозь оба окна яркими лучами только что пробудившегося солнца и утренними голосами птиц; благодаря этому комната не выглядела печальной и не навевала грусти, как это бывает, когда мы наутро – или в следующем столетии – навещаем места, где недавно веселились, и обнаруживаем, что звуки музыки и песен покинули их навсегда.

Пока Родригес завтракал, зеленые стрелки с натянутыми луками на плечах дожидались его у дверей. Когда молодой человек был готов, вся компания отправилась в путь через утренний лес.

Родригес ничуть не подвергал сомнению свои честолюбивые желания; они парили слишком высоко, чтобы быть доступными холодной логике, однако, шагая по тропе среди лесных красот, в обществе веселых и свободных людей, наш молодой человек не мог не сожалеть о принятом решении. Но все мы должны руководствоваться некоей честолюбивой мечтой, и Родригес, выбрав себе цель, продолжал придерживаться ее. Была у него и другая мечта, но ее крылья были слишком слабы, чтобы она сумела подняться достаточно высоко и воплотиться хотя бы в надежду. К тому же осуществление ее непосредственно зависело от первой. Как чувствовал Родригес, только завоевав в бою замок, он мог питать какие-то надежды относительно Нижнего Света.

Его спутники почти не разговаривали, и наш молодой человек оставался наедине со своими мыслями. Часа через два пути они встретили зеленого лучника, который держал в поводу двух оседланных лошадей. К этому моменту они прошли лесом миль восемь.

– Лес прощается с вами, – сказал Мигель юноше, причем в голосе его отчетливо прозвучал вопрос. Неужели Родригес все-таки решится покинуть их, казалось, спрашивал он.

– Прощай, лес, – отозвался Родригес.

Мораньо тоже поглядывал на своего господина искоса, словно гадая, каким будет его ответ; когда же ответ прозвучал, он без возражений принял его и немедленно пошел к лошадям. Родригес вскочил в седло, а дружеские руки помогли сделать то же самое Мораньо.

– Прощайте, – еще раз повторил Мигель, и все лучники тоже прокричали:

– Прощайте!

– Попрощайтесь от моего имени, – прибавил Родригес, – с королем Тенистой Долины.

И тут в лесу громко треснул сучок.

– Чу! – воскликнул Мигель. – Должно быть, это кабан!

– Я не могу задерживаться для охоты, – ответил на это Родригес, – потому что мне предстоит далекий путь.

– А может, это король прощался с вами.

Молодой человек пристально всмотрелся в лесную чащу, но никого не увидел.

– Прощайте, – повторил он в последний раз.

Лошади были свежими, и Родригес пустил свою во весь опор, Мораньо тяжело поскакал следом. Мили через две лес кончился, и они поднялись вверх по каменистому склону, за гребнем которого снова начиналась равнина. Еще одно приключение осталось позади, и Родригес обернулся, чтобы с высоты бросить взгляд на зеленое, безмятежное, чуть колышущееся море листвы. Лес спал под ярким солнцем так спокойно, словно с их уходом под пологом его не осталось ни одного человека.

Потом они поехали дальше. В первый час, двигаясь легким галопом, путники покрыли расстояние в десять миль, а потом перешли на аллюр, который в нашем веке и в нашей стране люди, выбравшие тот же, что и мы, род занятий, называют «собачьей рысью», а это – семь миль в час. После двух таких часов они дали лошадям отдохнуть, ибо настал час сковороды. Спешившись, Мораньо со стоном потянулся, а потом достал из мешка самое разное мясо, на которое Родригес посмотрел с удивлением.

– Это для войн, сеньор, – пояснил Мораньо, ибо на какие бы войны они ни направлялись, зеленые стрелки снабдили их продовольствием с большим запасом.

Они поели, и Родригес думал о войнах, так как мысли о Серафине заставляли его печалиться, равно как и воспоминания о том, как он отказался от жизни в лесу; так он пытался черпать в будущем утешение, которого не могло дать прошлое.

После обеда они снова взобрались в седла и ехали почти три часа, пока наконец не увидели вдали на холме деревню, от которой, по словам Мигеля, до леса было пятьдесят миль.

– Заночуем там, – объявил Родригес, показывая рукой вперед, хотя до деревни оставалось еще миль семь или восемь.

– Да славятся все святые! – откликнулся Мораньо.

Тут они спешились и пошли пешком, потому что лошади их устали. Только к вечеру они шагом въехали на окраину деревни. На постоялом дворе, гостеприимный и приветливый облик которого ничуть не напоминал недоброй памяти гостиницу «Рыцарь и дракон», путники потребовали пристанища для всех четверых. Первым делом оба отправились на конюшню и только после того, как лошади были переданы заботам конюха, вернулись в гостиницу, причем Родригес и хозяин вынуждены были помочь Мораньо преодолеть три ступеньки перед входом, ибо за сегодняшний день бедняга прошел пешком девять миль и проскакал верхом пятьдесят и в результате оказался не в силах даже взобраться на крыльцо.

Несколько позднее Родригес в одиночестве сидел за столом, накрытым обильно и разнообразно, ибо в его честь хозяин распахнул двери своей кладовой, однако ел мало и без аппетита, как едят очень усталые люди. Вскоре он вознамерился лечь спать, и вот тут-то, на старой скрипучей лестнице, по которой молодой человек поднимался в обществе хозяина, он увидел льнущего к стене Мораньо.

Что же сказать о Мораньо? Я вижу, читатель, что твое сочувствие уже готово принять сторону бедного, усталого человека. Между тем Мораньо не совсем его заслуживает, как бы ни пытался он тебя провести. Он, читатель, был просто-напросто пьян. Я сообщаю тебе сию прискорбную правду, чтобы этот прохвост не удостоился твоей жалости, не имея на это никаких прав. Кроме того, он умер уже больше трехсот лет назад, в полной мере насладившись отпущенным ему сроком. Заслуживает ли он в связи с этим твоего сожаления? Или зависти? Кому или чему ты скорей позавидуешь? Как бы там ни было, Мораньо не заслужил никакого сочувствия за то, что так безбожно напился. С другой стороны, он сильно страдал от жажды, он слишком устал, чтобы есть, и крайне нуждался в чем-нибудь бодрящем; кроме того, веских причин избегать доброго вина у него было не больше, чем опасаться улыбок принцессы, а вина, весело сверкавшего и искрившегося перед его глазами, в таверне оказалось достаточно.

И теперь – зато теперь, – каким бы усталым и утомленным ни был Мораньо всего час назад (впрочем, беспокойное течение времени уже потеряло для него всякое значение), он стоял на ногах твердо, в то время как все окружающие его предметы и люди плавно раскачивались.

– Мораньо, – сказал Родригес, проходя мимо этой нелепой фигуры, – завтра нам надо покрыть шестьдесят миль.

– Шестьдесят, сеньор? – переспросил Мораньо. – Сто миль, сеньор, двести!

– Ступай лучше отдохни, – посоветовал Родригес.

– Двести миль, сеньор, двести миль! – откликнулся Мораньо весело.

С тем Родригес его и оставил и слышал, как Мораньо бросает дальней дороге свой дерзкий вызов: «Двести миль, двести миль!» – а старая лестница эхом повторяет его бормотание.

Наконец Родригес вошел в спальню, о которой потом мало что мог вспомнить, ибо в ней обитал сон; и уже очень скоро он унесся в своих сновидениях очень далеко – дальше, чем может последовать за ним мое перо.