На ветке под окном спальни Родригеса запел сначала один черный дрозд, потом его песню подхватили еще пятьдесят, и над Испанией встало утро, золотое и удивительное.

Сойдя вниз, Родригес увидел, что хозяин, весело потирая руки, уже хлопочет возле стола и улыбается, словно приветствуя новый день, который по всем приметам должен быть добрым. Мораньо же, напротив, выглядел так, будто он только что свалился с прекрасных небес и теперь крайне недоволен и землей, и ее мирскими делами.

Он презрительно отверг завтрак, а Родригес поел с удовольствием, и вскоре оба уже прощались с хозяином постоялого двора. Лошади были уже готовы, и они, тотчас взобравшись в седла, не торопясь выехали со двора в утреннюю рань. Лошади, однако, не успели как следует отдохнуть, и путники вынуждены были двигаться шагом или легкой рысью, время от времени спешиваясь и таща животных за собой. Прошло два часа, прежде чем они преодолели десять миль и достигли деревни, где стоял дом кузнеца и где все мостовые были из камня и все дома тоже.

К этому времени росистые травы уже утратили тот искристый блеск, какой бывает только на заре, однако утро все же было достаточно раннее, и многие жители деревни еще завтракали, когда Родригес и Мораньо прибыли к указанному им дому и постучались.

Им открыл кузнец Гонсалес – полный краснолицый крепыш лет пятидесяти с небольшим, примерный гражданин, занимающийся весьма почтенным делом, в прошлом – ах, в прошлом! – зеленый стрелок.

– Сеньор! – обратился к нему Родригес. – Наши лошади устали. Нам сказали, что у вас найдутся для нас свежие.

– Кто вам это сказал? – спросил Гонсалес.

– Лучники из Тенистой Долины, – ответил Родригес.

Как метеор, вспыхивая в ночном небе, освещает цветы и траву зеленоватым светом, одаряет каждую былинку длинной ломкой тенью, высвечивает лужайки, кусты и лесные потаенные местечки и на краткое мгновение рассеивает тихий сумрак ночи, так и неожиданный ответ Родригеса заставил воспоминания давних лет ярко вспыхнуть в памяти кузнеца, и их искристый огонь, танцующий на полянах давно оставленного леса, засветился в глазах Гонсалеса.

– Зеленые стрелки, сеньор! – воскликнул кузнец. – Ах, Тенистая Долина!..

– Мы только вчера оттуда, – уточнил Родригес.

Когда Гонсалес услышал это, он засыпал их вопросами:

– Лес, сеньор, как там лес? Что, кабаны все еще приходят напиться к Вересковой заводи? Все так же ли гнездятся гуси на Большом болоте? В этом году они должны были прилететь особенно рано. Как поживают Лариос, Рафаэль, Мигада? Кто нынче лучший охотник на вальдшнепов?

Вопросы текли рекой, не нуждаясь ни в ответах, ни в запоминании; просто Гонсалес уже несколько лет ни с кем не говорил о своем любимом лесе, и Родригес отвечал на его вопросы так, как на них отвечают всегда, уверяя Гонсалеса, что все в порядке, и время от времени уснащая свою речь мелкими подробностями из жизни леса, которыми кузнец дорожил, как дорожат крошечными ракушками в далеких от моря краях, когда их завозят туда путешественники; все, что бы ни говорил Родригес о лесе, казалось деревенскому кузнецу раковинами, собранными на далеких берегах времени, ведь когда-то он действительно был лучником.

Но никаких лошадей у него не оказалось. Была одна, которая возила тележку, но она не годилась для верховой езды. И Родригес опечалился, думая о долгих милях, пролегших между ним и далекой чужой страной и мешающих ему приблизиться к цели; это их бремя легло на его плечи тяжкой заботой. Кузнец сочувствовал ему, но лошадей ему взять было неоткуда.

– Покажите ему вашу монету, сеньор, – подсказал Мораньо.

– Ах да, монету… – сказал Родригес и вытащил из-под одежды золотой с изображением короны, по-прежнему висевший у него на шее на зеленой шелковой ленточке. – Это герб зеленых лучников, ведь верно?

Гонсалес посмотрел сначала на медальон, потом на Родригеса.

– Сеньор, – сказал он, – вы получите лошадей. Дайте мне только время, и вы их получите. – С этими словами он поклонился и широко распахнул дверь. – Не угодно ли вам подождать в доме, пока я схожу к соседям и приведу лошадей, сеньор?

Так они попали в дом, и кузнец со множеством учтивых поклонов вручил их попечению своей супруги, которая, поняв по поведению мужа, что перед ней важные персоны, сама стала относиться к ним соответственно, пригласив обоих еще раз позавтракать. И Родригес с Мораньо с удовольствием поели, как настоящие путешественники, способные отправиться в дорогу либо вообще без завтрака, либо съев два; ни то ни другое не по плечу тем, кто населяет города.

И пока полная матрона с почетом обслуживала их, ни Родригес, ни Мораньо не проронили ни слова о лесе, ибо не знали, какими представляются ей молодые годы мужа.

Едва только они закончили завтракать, как снаружи раздался цокот копыт по камням мостовой и Гонсалес постучал в дверь. Выйдя наружу, они увидели кузнеца, который держал в поводу двух коней, причем оба были уже оседланы и взнузданы. Тогда, подогнав стремена по своему росту, путники не мешкая вскочили в седла, и Родригес с сердечной благодарностью распрощался с женой кузнеца. Затем, повернувшись к Гонсалесу, он указал на двух усталых лошадей, которые все это время стояли привязанными ко вбитому в стену крюку.

– Пусть хозяин лошадей возьмет этих, пока его собственные кони не вернутся назад, – сказал он и добавил: – Кстати, как далеко на них можно уехать?

– Это добрые кони, – заметил кузнец.

– Да, – согласился Родригес.

– За сегодняшний день они сумеют пройти миль пятьдесят, – продолжил Гонсалес, – а завтра, пожалуй, сорок или чуть больше.

– И куда я попаду? – спросил Родригес, указывая на прямую дорогу, ведшую как раз в том направлении, куда ему было нужно – на северо-восток.

– По этой дороге, – ответил Гонсалес, – вы доберетесь почти до самого Каспе! До города вам останется всего десять или двадцать миль.

– А где можно оставить лошадей? – уточнил Родригес.

– В любой деревне, где есть кузнец, господин, – ответил Гонсалес, – если вы только скажете: «Эти лошади принадлежат кузнецу Гонсалесу, который однажды придет за ними оттуда-то», – у вас их примут и сохранят. Однако, – прибавил Гонсалес, отойдя подальше от своей жены и держась вровень со ступающими по мостовой конями всадников, – к северу отсюда никто не знает о зеленых стрелках. Там вы не получите свежих лошадей, сеньор. Что вы тогда станете делать?

– Пойду пешком, – ответил Родригес.

Потом они стали прощаться, и на лице кузнеца появилось почти такое же выражение, какое, наверное, было на лицах детей человеческих из Книги Бытия, когда их на краткое время посетили ангелы.

От окраины поселка наши путешественники двигались бодрой ровной рысью и ехали так в течение трех часов. Настал полдень, но он не принес Мораньо долгожданного отдыха: он все так же вдыхал пыль да разглядывал однообразную дорогу, к которой был прикован его взгляд. Так прошел еще почти час, и наконец Мораньо увидел, как его господин останавливает коня и поворачивается в седле.

– Обед, – объявил Родригес.

И вся усталость Мораньо тут же исчезла, ибо снова настал благословенный час сковороды.

За этот утренний переход они удалились от дома Гонсалеса больше чем на двадцать одну милю, однако, несмотря на это, Мораньо – радуясь тому, что снова чувствует под ногами землю, – довольно проворно ринулся к ближайшим кустам и наломал веток для костра. Скоро он развел огонь, и вверх поднялся тонкий столбик серого дыма, который всегда был для Мораньо верным признаком того, что он опять дома. Когда сковорода разогрелась и свиной жир зашипел, когда запах жареной грудинки смешался с запахом дыма, Мораньо оказался там, куда стремятся все люди, мудрые и не очень, и куда и те и другие ненадолго забредают нечаянными путями, чтобы снова уйти, ибо этот смешанный с дымом аромат и есть настоящее счастье.

Но ни люди, ни лошади не отдыхали долго, ибо очень скоро цель Родригеса снова позвала его в дорогу, по которой, как он знал, ему предстоит пройти еще больше двухсот миль по земле Испании, а сколько еще сверх того, он знать не мог, да и не особенно стремился, ибо ему казалось, что сразу за испанской границей начинается загадочная и желанная страна романтических приключений, где дороги не длинны и где никогда не идет дождь. И они снова взобрались в седла и поскакали навстречу этой волшебной стране.

По пути им не встретилось ни одной деревни, при виде которой Мораньо не начинал бы мечтать о том, что уж здесь-то его мучения закончатся и что он слезет с седла и отдохнет, но Родригес и не думал останавливаться, и Мораньо следовал за ним; и под лай собак они торопились дальше, оставляя позади очередное селение. Много часов кряду двигались они медленной рысью, и Мораньо, вцепившийся в луку седла онемевшими пальцами, был уже близок к отчаянию, когда под вечер Родригес неожиданно остановился в крошечной деревне перед постоялым двором. Обещанные Гонсалесом пятьдесят миль и даже немножко больше они одолели.

Мораньо первым скатился с седла и постучал в маленькую зеленую дверь. На стук вышел хозяин; пощипывая кончик бороды, он разглядывал путников, а Родригес сидел в седле и смотрел на него. Здесь их ждал не столь теплый прием, как в доме Гонсалеса, однако для Родригеса нашлась свободная комната на ночь, а Мораньо было обещано то, о чем он просил, – солома; наконец, здесь было где оставить на ночь лошадей. И это было именно то, в чем нуждаются все путешественники.

Дети таращились на незнакомцев; сплетники высовывались из дверей, жадно ловя малейшие подробности о путешественниках, чтобы потом долго судить да рядить, и даже собаки отметили их появление, – вся крошечная деревня с любопытством наблюдала за путниками, но Родригес и Мораньо без задержки прошли в дом, и нежный красочный вечер пронесся мимо двух усталых людей, словно сон. Как ни утомлен был наш молодой человек, он все же обратил внимание на то, что хозяин прислуживает ему за столом с отменной вежливостью, которой отнюдь не было заметно, когда он вышел им навстречу; и Родригес был совершенно прав, когда счел эту перемену следствием какого-нибудь высказывания Мораньо, однако он не мог себе даже представить, что, болтая с хозяином, его слуга, с самым невинным видом тараща свои голубые глаза, мимоходом заметил, что не далее как неделю назад его господин проткнул шпагой одного не слишком гостеприимного владельца постоялого двора. Но доискиваться подлинных причин столь разительной перемены Родригес не стал. Поздние пташки еще не успели вернуться в гнезда, когда юноша отправился в свою комнату, и далеко не все они успели спрятать голову под крыло, как он уже уснул.

Еще одно утро вспыхнуло над горизонтом, явив себя Испании, и Родригес тут же проснулся. Настал восьмой день его странствий.

Позавтракав и заплатив за стол и ночлег мелкой серебряной монетой, Родригес и Мораньо тотчас отбыли, а хозяин еще долго стоял на крыльце и кланялся им вслед; при этом он поочередно дергал себя то за бороду, то за кончики усов, зажимая их между большим и указательным пальцем, а на его хитром лице застыло растерянное выражение, ибо в наше время мы, прибыв в гостиницу, оставляем о себе хоть какие-то сведения в книге для постояльцев на первом этаже; в традициях же хозяина было собирать подобную информацию самому, при помощи собственных зорких глаз. Но что бы ни вызнал он про Родригеса и Мораньо, их уже и след простыл.

Вскоре, однако, их скорость упала, лошадиная рысь замедлилась и перешла в шаг, и Родригес понял, каково это – путешествовать на усталых лошадях. Для Мораньо верховая езда была просто верховой ездой, а испытываемые при этом неудобства такими, что за ними он просто не замечал никакой особенной разницы. Для Родригеса же постоянные понукания и безжалостное пришпоривание, сожаления по поводу того, что он вынужден это делать, вкупе с полным отсутствием результата, равно как маячащая впереди цель и усталое животное под ним, а также его собственное тело, неизменно отстающее на несколько ярдов от убегающего вперед и манящего за собой духа, служили источником сильнейшей досады и раздражения, которые ведомы только тем, кто когда-либо проводил время в дороге. В конце концов им пришлось спешиться и пройти пешком несколько миль, но даже тогда лошади тащились сзади и тормозили их движение. Наконец путники сделали часовой привал, чтобы пообедать самим и дать лошадям возможность попастись и отдохнуть; после еды Родригес и Мораньо вернулись на дорогу, заметно вдохновленные заключенным в сковороде волшебством, но лошади были ничуть не бодрее прежнего.

Когда наши тела ленивы и расслаблены, когда они лежат неподвижно, не отзываясь ни на какие соблазны духа, – вот тогда мы познаем убийственную тоску, и бремя ее кажется нам тем более тяжким, если при этом мы продолжаем слышать слабый голос мечты, – так для какого-нибудь буканьера, томящегося в глубокой темнице, становится особенно невыносим груз цепей, когда он слышит обрывки песен товарищей, идущих под парусом вдоль побережья. Родригеса же отягощал главным образом вес его усталой лошади, свинцовой тяжестью повисший на всех фантастических надеждах, рожденных его мечтами. Дальше, чем на самом деле, казались юноше Пиренеи, грознее, чем когда-либо, представлялся ему их могучий заслон, туманней и туманней становилась страна романтических грез.

Но если надежды Родригеса угасали, если тускнели нарисованные его воображением фантазии, то какой материал остался у меня, чтобы мое дальнейшее повествование получилось достаточно занятным и чтобы взгляд читателя не отрывался от страниц? Да будет известно всем, что простые мечты, праздные фантазии, разного рода амурные, лирические переживания и прочие невещественные штучки и есть то самое, чем располагаем мы, писатели, чтобы создавать свои произведения, – как являются они единственным строительным материалом и в руках Незрячих, плетущих нити человеческой судьбы.

Так, то верхом, то пешком, с мыслью о долгих, долгих милях, которые неизменно окружали Родригеса и гасили надежды – покуда даже замок, который он должен был завоевать на войне, не побледнел в его воображении настолько, что юноша почти перестал его видеть, – усталые и растерявшие все свои иллюзии, они пришли туда, где в наступившей полутьме соперничал со звездным светом отблеск кузнечного горна. И Родригес понял, что за сегодняшний день они сделали сорок пять миль и находятся где-то в окрестностях Каспе.

Кузнец задержался за работой в своей кузнице, и, как только Родригес остановился подле нее, сразу поднял голову. Да, он знал Гонсалеса, кузнечных дел мастера, и готов был приютить у себя его лошадей.

Для двуногих же путешественников у него нашлись и отговорки, и даже многочисленные извинения, но только не место для ночлега. То же самое повторилось и в трех или четырех других домах, которые стояли тесной группой возле дороги. И тогда, вопреки усталости, лихорадка Родригесова честолюбия погнала его дальше, хотя Мораньо готов был лечь и заснуть, не сходя с места. Кузнец принял их лошадей, и молодого человека не заботило, предоставят ли крышу ему самому или нет, ибо альтернативой ночлегу была дорога, неуклонно приближавшая его к войнам и к замку, который он должен был завоевать. Мораньо же неизменно позволял фантазиям, звавшим и манившим его господина, увлечь и себя, хотя еще немного, и он бы упал прямо возле дороги и проспал до утра. К счастью, они отошли всего на несколько миль от кузни, где остались лошади, когда по пути им попался высокий и темный дом, постучавшись в дверь которого они нашли прибежище на ночь.

Впустила их пожилая женщина, жена фермера, у которой нашлись и комната и матрас, но никакой кровати. Оба наших путешественника слишком устали, чтобы есть, поэтому, не спрашивая об ужине, поднялись за хозяйкой по певучей внутренней лестнице – совершенно темной, освещенной только свечой в ее руке и полной огромных, танцующих теней, – и оказались на чердаке. Здесь был матрас, который женщина постелила для молодого господина, и охапка сена для Мораньо, но, когда Родригес преодолел последнюю ступеньку и вступил на чердак, где широкая тень металась между огоньком свечи и непотревоженным мраком в углах, ему на мгновение показалось, будто романтика поманила его снова, поманила, несмотря на усталость и уныние, несмотря на возможность того, что сам его поход на войну есть чистое безумие; на долю секунды он ощутил, что огромные тени, стонущие под ногами доски и даже клочья паутины, свисающие с почерневших стропил, – все это вещи глубоко романтичные; осознал, что его все же ждет славное приключение и что все предметы и явления, заполняющие темный чердак, представляются ему волшебными и таинственными именно потому, что только в таком виде они сопутствуют молодости и славе. Но уже в следующий миг это ощущение исчезло, и Родригес даже не успел понять, откуда оно к нему пришло. И хотя он помнил его до седой старости, когда наконец постиг назначение множества вещей, он так и не понял, что общего романтика могла иметь с ночными тенями и шорохами пустой комнаты; единственное, что знал Родригес, так это то, что фантазии эти явились к нему откуда-то из-за границ понимания, от мудрости или от безумия.

Мораньо заснул первым, о чем свидетельствовал его громкий храп, заснул прежде, чем затихло эхо шагов старой фермерши, спускавшейся по лестнице; вскоре и Родригес последовал за ним в страну снов, где фантастические желания могли оживать совершенно свободно, не боясь света дня, и ему снилось, будто идет он по улице, вдоль которой выстроились замки – неправдоподобно громадные в жутком свете звезд, с дверями, слишком широкими для любых человеческих надобностей, с бастионами, подпирающими ночное небо. И была война, и Родригес должен был выбрать себе один из замков, но гаргульи[7] на карнизах выглядели слишком свирепо и испортили сон.

Одно сновидение сменялось другим с лихорадочной быстротой, как это бывает у чрезмерно усталых людей; они мчались наперегонки, подталкивали друг дружку, спутывались и плясали в одной пестрой компании; мириады и мириады их проносились над головой Родригеса серыми, неистовыми, туманными сонмищами, и с последним из них пришел рассвет.

Родригес встал с матраса скорее с чувством облегчения, что этот суматошливый отдых наконец прекратился, чем действительно освеженный. Оставив Мораньо храпеть, он спустился вниз и, дождавшись, пока пожилая женщина сготовит завтрак, снова поднялся на чердак, чтобы разбудить слугу.

Мораньо, даже проснувшись на охапке сена, остался привержен фантастическому путешествию своего господина, как верблюд остается верен долгому пути в Мекку. Его пробуждение, правда, сопровождалось ворчанием – так верблюд ворчит и фыркает на рассвете, пока на него, лежачего, нагружают поклажу, – однако ни на секунду Мораньо не усомнился, что их путь приведет обоих к победоносным войнам, где молодой господин завоюет себе замок, увенчанный великолепными башнями.

Завтрак подействовал на путников весьма благотворно, а когда пожилая женщина сообщила Родригесу, что до Каспе осталось меньше трех часов пешей ходьбы, они приободрились еще больше, ибо Каспе стоял на реке Эбро, бывшей для молодого человека чем-то вроде важного рубежа, преодолеть который в его воображении было так же легко, как Пиренеи. По какой дороге он пойдет после того, как окажется в Каспе, юноша пока не думал. И уже очень скоро Родригес пылко попрощался с пожилой женщиной и произнес множество цветистых фраз, которые долго оставались в памяти хозяйки; визит же двух путников стал одним из самых удивительных событий в истории этого дома и на протяжении многих лет оставался главенствующим среди воспоминаний, которые неощутимо витали среди стропил длинной чердачной комнаты.

Трех часов, чтобы дойти до Каспе, Родригесу и Мораньо не хватило, так как оба устали и шли не торопясь; ведь сколько бы человек ни сопротивлялся усталости, в конце концов всегда наступает время, когда она его одолевает. Сознание того, что Каспе, где они наверняка найдут место для ночлега, расположен очень недалеко, даже несколько поумерило нетерпение Родригеса. На ходу путники разговаривали, и оба пришли к мысли, что Ла Гарда, должно быть, отстала от них слишком намного, чтобы продолжать преследование.

Через четыре часа Родригес и Мораньо достигли берега Эбро и увидели Каспе совсем рядом, однако не отправились в город немедленно, а остановились пообедать на мягкой траве возле реки, ибо оба путешественника уже успели полюбить те зеленые скатерти, что стелила им земля.

Пора было определиться с дальнейшими планами. Страна мечты лежала еще довольно далеко, а они остались без лошадей.

– Может быть, вы купите лошадей, сеньор? – предложил Мораньо.

– Вряд ли мы сумеем переправить их через Пиренеи, – ответил ему Родригес, хотя в уме у него была более веская причина, а именно та, что на три золотых нельзя купить двух лошадей и седла. Не было у них в Каспе и никаких друзей, у которых они могли бы их нанять, и Мораньо призадумался. При этом он сидел на берегу Эбро и болтал ногами над водой.

– Сеньор, – сказал он некоторое время спустя, – эта река течет как раз туда, куда нам надо. Давайте поплывем в лодке, господин, и течение преспокойно доставит нас во Францию.

Заставить реку перевалить через горный хребет было посложнее, чем сделать то же самое с лошадьми. На кое-какие трудности этого предприятия Родригес и намекнул Мораньо, но тот, с трудом найдя решение, не мог так легко с ним расстаться.

– Но она же течет в нашу сторону, сеньор, – повторил он, пальцем указывая на Эбро.

В этот момент до слуха Родригеса и Мораньо донеслась песня, какую обычно поют гребцы на реке, двигаясь по течению, когда им не остается ничего, кроме безделья, и когда их ленивые мысли обращаются к предметам чувственным, и очень скоро наши путники увидели человека в ярком голубом шарфе, который плыл вниз по Эбро. На заре он рыбачил, а теперь возвращался домой.

– Сеньор, – сказал Мораньо, – этот мошенник сможет доставить нас куда нам надо.

Родригес, видя, что идея накрепко засела в голове Мораньо, решил, что факты помогут вышибить ее оттуда много быстрее, чем любой спор, и ничего не ответил.

– Поговорить с ним, сеньор? – спросил Мораньо.

– Да, – кивнул Родригес, – узнай только, сумеет ли он переправить нас на лодке через Пиренеи.

Так молодой человек дал слуге разрешение, которого тот добивался, и тогда ужасный крик вырвался из глотки Мораньо и настиг гребца. Лодочник – молодой парень с сильными, коричневыми от загара руками – лениво поднял голову и повернул в направлении Мораньо свои черные усы. И снова Мораньо окликнул его, после чего побежал вдоль берега, туда, куда течением сносило лодку; лодочник же стал править к нему. В конце концов Мораньо удалось убедить рыбака пристать к берегу, чтобы узнать, чего же хочет от него этот горлан; и вот уже лодка врезалась носом в дно в том месте, где в реку впадал ручей, и они с Мораньо принялись спорить и торговаться. Родригес же остался стоять там, где стоял, удивляясь, сколько же нужно времени, чтобы отговорить его слугу от пришедшей ему в голову нелепой идеи. Наконец Мораньо вернулся.

– Сеньор, – сказал он, – этот человек берется отвезти нас к самым Пиренеям.

– К Пиренеям?! – воскликнул Родригес. – Но Эбро впадает в море!

Именно так учили его в заведении Святого Иосифа.

– Он доставит нас туда и возьмет по золотому за каждый день, а грести будет по пять часов, – настаивал Мораньо.

На двоих у них было целых четыре золотых, но даже это не могло заставить Эбро свернуть на север. На самом деле, однако, оказалось, что Эбро, как и говорил Мораньо, тек в нужную им сторону еще на протяжении двадцати или тридцати миль, после чего сливался с рекой под названием Сегре и поворачивал на восток, зато русло Сегре вело как раз туда, куда они хотели попасть, – на север, хотя, чтобы достичь истоков, им пришлось бы выгребать против течения.

– Как далек этот путь? – уточнил Родригес.

– Лодочник говорит – сто миль, – ответил Мораньо. – Он хорошо знает эту реку.

Родригес быстро сосчитал в уме. В первую очередь он прибавил к названной Мораньо цифре еще миль тридцать, ибо ему было хорошо известно, сколь небрежно его соотечественники относятся к определению длины пути, не позволяя никакому расстоянию огорчить их своей действительной величиной в самом начале путешествия. Затем он прикинул, что первые тридцать миль лодочник будет делать по пять миль в час, благо что плыть нужно по течению; в дальнейшем же Родригес надеялся, что, когда придется идти вверх по Сегре, лодочник сумеет делать по три мили за каждый час, пока они не приблизятся к самым горам, где течение станет чересчур сильным.

– Мораньо, – сказал он строго, – нам тоже придется грести.

– Грести, сеньор? – переспросил Мораньо.

– Мы можем заплатить ему за четыре дня, – пояснил Родригес. – Если мы будем грести все по очереди, то сумеем подняться против течения намного дальше.

– Но это все же лучше, чем езда верхом, – с полным смирением ответил Мораньо.

И они вдвоем вернулись к ручью, и Родригес приветствовал рыбака, которого звали Перес. Затем они вошли в лодку, Перес налег на весла и доставил их в Каспе. Там, в доме рыбака, Родригес провел ночь в большой полутемной комнате, заваленной самыми разнообразными снастями; спали же они на грудах чего-то такого, что, без сомнения, имело отношение к реке и рыбной ловле.

Было уже поздно, когда Родригес заснул, ибо перед мысленным взором юноши замаячил наконец финал его путешествия; когда же он все-таки задремал, ему пригрезились Пиренеи. Всю длинную ночь они отрицательно качали могучими головами, в молчании всматриваясь мимо него в какую-то дальнюю даль, и только под утро, когда сны Родригеса стали более приятными, они поманили его к себе, но это продолжалось недолго – до того мгновения, когда какая-то залетевшая в Каспе птица взяла звонкую чистую ноту и наступил рассвет. С первыми его лучами Родригес проснулся и растолкал Мораньо; покинув свой ночлег, где нашли пристанище рыбацкие снасти и прочее барахло, они обнаружили, что Перес тоже просыпается. Торопливо позавтракав, все трое быстро спустились в утреннем свете к лодке, ибо неизвестность, ожидающая нас в конце каждого удивительного путешествия, заставляла их невольно ускорять шаги.

Первым за весла сел Перес, а потом, по очереди, и Родригес с Мораньо. Целое утро они плыли вниз по течению широкого Эбро и вскоре после полудня достигли того места, где в него впадала Сегре. Здесь они высадились на берег и, слегка размяв натруженные члены, разожгли костер и хорошенько пообедали, прежде чем бросить вызов течению, которое было теперь против них. Потом они поплыли дальше.

К тому времени, когда уже при свете звезд они снова пристали к берегу и развернули кусок парусины, заранее положенный Пересом в лодку, – обнаружив попутно, насколько плохо приспособлен звездный свет для того, чтобы ставить палатки, – Родригес и Мораньо уже посидели за веслами по четыре часа каждый, а Перес – пять. Они не захватили с собой шестов, и им пришлось воспользоваться веслами в качестве опор для палатки, а колышки они выстругали небольшим топориком, который оказался у лодочника.

Ставя палатку, они все время запинались о камни, то и дело теряли парусину и в конце концов порвали ее о кусты, на практике постигая нелегкое ремесло путешественников. Наконец они справились с этим трудным делом: палатка стояла, а перед входом пылал приветливый яркий огонь. Мораньо приготовил ужин, и они стали есть и разговаривать, а потом отправились спать. И пока они спали, свет звезд в небе погас, и в тускло-сером зареве, в котором никто из них не мог бы даже заподозрить рассвет, раздались пять нот, показавшихся среди ночной тишины столь высокими и пронзительными, что наполовину разбуженный Родригес сонно удивился, что за птица зовет их из темноты; ответ же на свой вопрос он получил немедленно, когда у палатки грянул целый хор птичьих голосов.

Родригес растолкал Мораньо, который, ежась от утренней прохлады, принялся раздувать угли вчерашнего костра и вскоре развел новый огонь. Путешественники быстро позавтракали, свернули палатку и вскоре уже плыли дальше вверх по течению Сегре. В этот день Мораньо греб уже намного ловчее, а Родригес снял платок с мандолины и наигрывал на ней, когда приходил его черед отдыхать. И мандолина рассказала им то, что не в силах были передать ничьи слова: что они движутся навстречу приключениям в королевстве Романтики и что скоро настанет время, когда отринуто будет тоскливое однообразие скучных планов и побеждено чувство неудовлетворенности в душе человеческой; и мандолина либо пела о днях, которые еще не настали, либо просто лгала.

Вечером три умудренных опытом путешественника разбили свой лагерь еще до того, как в небе вспыхнули звезды. Они поднялись уже высоко по течению Сегре.

На следующий день путники на протяжении тринадцати часов налегали на весла или расслабленно лежали на дне лодки. Родригес же, когда наступала его очередь отдыхать, брался за мандолину и играл, а Сегре катилась мимо них.

Со стороны наши путники ничем не напоминали людей, спешащих на войну; напротив, казалось, что они мешкают и не торопятся, как не торопилась река, катившая свои воды к морю с беспечной легкостью, совершенно свободная от всего, в том числе и от времени.

В этот день они услышали первое упоминание о Пиренеях: по дороге вдоль реки шли двое мужчин и женщина, и их голоса доносились по воде до лодки, а говорили они именно о горах. На следующий день – точно таким же образом – они подслушали, как мужчины говорят о войне, идущей по ту сторону гор, спасаясь от которой несколько фермеров бежали в здешние края. И, услыхав обрывки этих случайных разговоров, Родригес почувствовал, что его мечты приблизились настолько, что вот-вот пересекут границу, которая отделяет фантазию от реальности.

Этот день был последним рабочим днем для Переса. Греб он отменно, но они уже слишком приблизились к истокам Сегре, и ему приходилось напрягать всю свою молодую силу, чтобы справиться с течением. Наконец в поле зрения путников появились серые вершины, вынянчившие эту реку, а над зелеными холмами замаячили серые лики скал. Это и были Пиренеи.

Когда Родригес увидел эти могучие горы, у него перехватило дыхание, и он не смог говорить, однако вскоре холмы по берегам реки снова скрыли горную цепь, и лишь самые высокие пики время от времени выглядывали из-за них, словно высматривая, кто это тревожит веслами воды Сегре.

Но вот и солнце село, а они все не разбивали лагерь, и Перес продолжал грести при свете звезд. В этот день он греб целых шесть часов.

Наконец, действуя в кромешной темноте, они, как могли, расправили палатку и, вдыхая свежий, будто крахмальный от близости Пиренеев воздух, уснули на пороге приключения.

И снова Родригес проснулся в холодную рань и услышал на самой границе ночи первую песню черного дрозда – одинокого певца серых предрассветных сумерек, единственного соперника соловья, состязающегося с ним, подобно тому как в людской толпе кто-то неизвестный, наделенный голосом более высоким и плавным, чем у менестреля, выпевает соло несколько первых тактов всеми любимой песни, но, когда толпа подхватывает слова, этот чудесный голос теряется в шуме, и имени солиста никто никогда не знает. Так и первую трель черного дрозда тотчас подхватили сотни других птиц, откликнувшихся ему из темных кустов, едва выступавших из ночного мрака. Их звонкоголосый хор разбудил и Переса, и даже Мораньо.

Все трое позавтракали вместе, а потом наши путешественники попрощались с лодочником. Вскоре он уже исчез за поворотом реки вместе со своим ярко-голубым шарфом. Уносимый течением Сегре по направлению к дому, Перес получил хорошую плату, и все же, уплывая вдаль, он пел чуть-чуть печально, ибо совсем недавно он был членом экспедиции, а теперь оставил ее у порога приключения, у подножия величественных гор, за которыми лежали романтические неведомые земли. Но он уплыл, и Родригес с Мораньо продолжили свой путь с легким сердцем, тем более что уже давно они не изнуряли себя долгими пешими переходами, а сейчас новая великая дорога разворачивала перед ними свои долгие лиги.

А впереди снова вставали горные вершины. Путники шли пешком, как в первые дни своего похода, и по мере приближения горы становились все ясней и отчетливее, один за другим сбрасывая с себя таинственные покровы расстояния, скрывавшие их могучие очертания, и являя путешественникам свою величественную красоту. Так продолжалось весь день, и вечером Родригес и Мораньо остановились на вершине отлогого холма, с волнением глядя на колоссальную горную цепь, которая вздымалась много выше всех равнин Земли, как будто вершины эти не принадлежали нашему миру, как будто сравнялись они с судьбой и глядели теперь на нас безразлично.

Родригес и Мораньо застыли на месте и рассматривали горы в молчании. С утра они прошли двадцать миль, устали и проголодались, однако надменные вершины продолжали приковывать к себе их взгляды; так они и стояли, не думая ни об отдыхе, ни о пище.

Чуть впереди, в долине между холмами, приютилась крошечная деревушка. Дым из труб поднимался высоко в вечернее небо, а за деревней карабкались вверх по склону темные леса, однако выше дыма и выше самых высоких деревьев были задумчивые голые вершины. Разглядывая их суровую, аскетичную красоту, Родригес размышлял о том, какой секрет они хранят на протяжении столетий, и пытался угадать, какую тайную весть они знают и скрывают от людей, однако вскоре понял, что загадка, которую охраняют вечные горы, касалась вещей, о которых он ничего не знает и не узнает никогда.

– Дилинь-донн! – запели колокола в церкви, невидимой среди домов далекой деревни.

– Дилинь-донн! – откликнулся прикрывавший деревню гребень холма.

Прошло немного времени, и средь голубой и мрачной тишины гор раздался и их голос, угрюмый голос столетий, – дилинь-донн!

Вот такой обыденный и незамысловатый ответ принесло эхо из пустоты между обителями могучих, куда оно ринулось жалким звоном крошечного колокольчика, надеясь смутить их холодную венценосную отчужденность.

Тогда Родригес и Мораньо пошли дальше, и горы кутались в разноцветную мантию заката до тех пор, пока в небе не засияли звезды, а в домах не вспыхнули огни. Было уже совсем темно, когда, под удивленный лай собак, путешественники вступали в деревню, куда редко кто приходил, ибо стояла она на самом краю испанской земли, огороженная могучими горными цепями, и даже сами здешние жители мало что знали о странах, лежащих за ними.

В деревне путники постучались в дом, над дверью которого болталась вывеска с надписью: «Постоялый двор „У края мира“»; надпись эту давным-давно сделал странствующий школяр и, несомненно, получил за работу хорошие деньги, ибо в те времена грамота была редкостью.

Дверь им открыл сам хозяин; он пригласил путешественников в комнату, где за одним столом ужинало несколько человек. Все они были фермерами с испанской стороны Пиренеев, которых привели в эту деревеньку дела и дороги матери-Земли; назавтра они должны были возвратиться обратно к своим наделам и потому ничего не могли рассказать о том, что творится по другую сторону гор, хотя и было дотуда рукой подать; благодаря этому искомый край остался для наших путников загадочным и непонятным – таким, где действительно могут обитать романтика и приключения. И, ничего не зная об этой земле, собравшиеся в гостинице люди дорожили любыми слухами и выдумками, которые изредка долетали до них с той стороны; и об этом они говорили сейчас, а хозяин, к которому рано или поздно стекались все сведения, с жадностью слушал – ведь больше всего ему нравились рассказы о том, что происходило за горами.

Родригес и Мораньо сидели молча и тоже прислушивались, ибо фермеры говорили о войне. Сведения эти, конечно, были неопределенными и противоречивыми, порой совершенно сказочными, и лишь одно слухи утверждали определенно: по ту сторону гор идет самая настоящая война.

Наверное, ни один человек, ведомый достаточно безумной идеей, не может не усомниться в ее истинности хотя бы раз, однако стоит только подтвердить его теорию фактом или даже фактиком, как он начинает испытывать то же, что и мать, чей ребенок-инвалид после нескольких лет полной неподвижности выиграл приз на каких-нибудь спортивных состязаниях. И как только Родригес услышал, что война где-то близко, он сразу стал думать о своем замке так, словно он уже его завоевал, ибо мысли его бежали дальше и светлыми сумерками плыли через поселок Нижний Свет, медленно фланируя то в одну, то в другую сторону под балконом Серафины, где юная донья любила сидеть по вечерам.

Между тем одни утверждали, что герцог никогда не осмелится напасть на принца, потому что тетка герцога была принцессой из страны Трубадуров; другие говорили, что война будет непременно; третьи уверяли, что война уже идет и что никому теперь не под силу остановить ее, но все считали, что она должна скоро закончиться.

А один фермер сказал, что это – последняя война, потому что из-за пороха сражаться станет совершенно невозможно. Этот порох, как он утверждал, мог поражать человека на расстоянии двухсот шагов, так что солдат погибал, зачастую даже не видя того, с кем сражается. Воевать любят многие, заключил он, и многие любят мир, но порох не по душе ни тем ни другим.

– Мне не нравится, сеньор, что тут говорят об этом порохе, – сказал Мораньо Родригесу.

– Никому не нравится, – ответил ему один из мужчин за столом. – Но это значит, что войнам – конец.

И при этих словах некоторые фермеры вздохнули, а другие обрадовались. А Родригес решил поскорее двигаться дальше, пока последняя война не закончилась.

Утром следующего дня Родригес отдал за постой последнее серебро и вместе с Мораньо тронулся в путь, прежде чем кто-либо, за исключением хозяина гостиницы, успел проснуться. Но впереди – там, куда они шли, – по-прежнему не видать было ничего, кроме гор.

Наши путники поднимались по склону все утро и вскоре достигли пояса пихтовых лесов. Там они развели огромный костер, и Мораньо снял с плеча сковороду. За обедом они проинспектировали запасы провизии и обнаружили, что, как бы много всякой всячины ни было у Мораньо, когда они покидали гостеприимную Тенистую Долину, теперь еды осталось всего на три дня; кроме того, у них вышли все деньги. Что касалось последних, то в этой горной пустынной местности их отсутствие представлялось совершенным пустяком, однако потерпевшие значительный урон запасы мяса заставили Родригеса поторапливаться, поскольку человек либо являлся на рандеву с этими скалистыми чудовищами, загодя обеспечив себя всем необходимым, либо погибал незамеченным пред их каменными лицами. Весь день после полудня они пробирались через пихтовник и миновали последнее дерево, когда тени начали удлиняться. Теперь и деревня, и поля вокруг, и дорога, по которой пришли наши путники, – все было в беспорядке разбросано далеко внизу, как что-то неважное и банальное, видное будто сквозь туман, – так представляются человеку, чья память с возрастом ослабела, вещи и события далекого прошлого. Расстояние сделало их карликовыми, и холодное внимание могучих вершин не задерживалось на них.

Потом на деревню упала тень, в которой засветились крошечные огоньки. Там наступила ночь, но наши путешественники продолжали карабкаться по тропе еще при дневном свете. Глядя на скалы перед собой, они едва замечали, как тьма взбирается за ними на крутизну, но, когда Родригес поднял голову и посмотрел на небо, чтобы определить, сколько светлых часов у них осталось, он вдруг встретил холодный взгляд вечерней звезды и понял, что ночь и горные вершины уже встретились и что любой вторгшийся в их царство человек кажется им ничтожной козявкой.

– Мораньо, – сказал Родригес, – нам придется остановиться на ночлег здесь.

Мораньо с недовольной миной огляделся по сторонам, однако его протест был вызван отнюдь не словами господина, а видом угловатых и жестких скал вокруг. На этих голых камнях почти ничего не росло, к тому же путники поднялись уже почти к самым снегам, полыхавшим на закате всеми оттенками розового; теперь же они были серы и холодны. Седые утесы смотрели, казалось, в вечность, и человек – короткоживущий сын мгновения, который бездомным скитался в холоде среди тех, кто во всем его превосходил, – был рядом с ними совершенно неуместен и ничтожен. Для наших путников здесь не было ни привета, ни приюта, и, какие бы другие чувства ни будили в них величественные горы, это Родригес и Мораньо ощущали достаточно ясно. Их окружали те, кто преследовал иные цели, кто ставил перед собой иные задачи и кто человека знать не хотел; пронизывающий холод снегов и звездного космоса помог им быстро усвоить эту мысль.

Все же они пошли дальше, надеясь отыскать место получше, – так поступил бы на их месте каждый, – однако ничего не нашли. Наконец они улеглись прямо на холодной земле под скалой, которая кое-как укрывала их от ветра, и там попытались забыться сном, однако вместо него пришел лютый холод, в то время как сон старательно избегал соседства огромных вершин Пиренеев, отстраненно взиравших на все вокруг из своей поднебесной выси.

Когда на небо поднялась ущербная луна, Родригес встал и тронул Мораньо за плечо. Преодолевая усталость, они медленно пошли дальше. Вообрази себе, читатель, эти две жалкие, согбенные фигурки с вырезанными в лесу нелепыми палками в руках, дрожащие от холода и усталости, еле бредущие под насмешливыми взглядами огромных гор, видимые при лунном свете ясно, как на ладони!

Ходьба, однако, почти не согревала, а бежать они не могли, ибо слишком много истратили сил; довольно скоро Родригес и Мораньо остановились и сожгли свои палки и несколько коротких мгновений наслаждались теплом крошечного костра, который казался слабым и чужим в этих необитаемых пустынных местах.

Потом они пошли дальше, но тропа с каждым шагом становилась все круче. И снова усталость вынудила путников сделать еще одну короткую остановку, но холод погнал их дальше, и они с трудом поднялись с холодных камней, и все это время горные пики глядели мимо них в даль, неподвластную человеческой мысли.

Но наступало утро, и задолго до того, как Испания узнала о приближении рассвета, огромный исполин, упирающийся головой в небо, уже улыбался ему; то была гора, поднявшаяся высоко над своими состарившимися детьми. Она приветствовала солнце так, словно ее одинокая вершина, с презрением взиравшая на человечество с самого его появления на свет, наконец-то встретилась в космосе с кем-то равным себе по могуществу. Огромный пик загорелся, засверкал, и его серые соплеменники лениво, отнюдь не все сразу, а поочередно, тоже начали светиться, посылая свой привет солнцу. В городах же и селениях Испании по-прежнему властвовала ночь.

Мерцание этой холодной вершины согрело Родригеса и Мораньо, хотя, конечно, никакого тепла она не излучала; просто ее вид подбодрил усталых путников, биение их сердец обрело свой нормальный ритм, и им стало чуть теплее в этот холодный предрассветный час.

А скоро окончательно рассвело, и путники увидели, что они совсем близко подошли к перевалу и к вечно сверкающим над ним снегам.

Здесь не было ничего горючего, что сгодилось бы для костра, поэтому они без аппетита пожевали холодного мяса и устало поплелись дальше. Им потребовалось, однако, совсем немного времени, чтобы миновать это жуткое скопище горных вершин. К полудню они шли уже по небольшому ровному плато.

После полудня, измотанный ночным путешествием и жарким солнцем, Родригес доверил рассудку то, что Мораньо сделал бы инстинктивно: он решил, что настало время отдохнуть, и с этой мыслью завернулся в плащ и улегся на землю. Мораньо, последовавший примеру господина, уснул тотчас же, а молодой человек – чуть позже. На закате солнца обоих разбудила вечерняя прохлада.

Чувствуя себя удивительно посвежевшими и отдохнувшими, они еще раз поели и поспешили дальше, чтобы снова не замерзнуть ночью. Тропа все еще шла по плато, и путники двигались по ней энергичным и легким шагом, радуясь тому, что подъем остался позади. Несколько позже они сбавили темп и уже не гнались за скоростью, а старались просто не замерзнуть. Потом наступил такой момент, когда дорога пошла под уклон, и они сразу почувствовали это; правда, при свете звезд мало что можно было рассмотреть, однако обоим было ясно, что они спускаются теперь вниз, в край мечты Родригеса.

Вспыхнувшие горные пики, первыми приветствовавшие новый день, вступивший в сотканную из туманного утреннего воздуха бальную залу, оказались теперь за спинами путешественников, а впереди и внизу, все еще укрытая тьмой, лежала страна их мечты, которая доселе неизменно исчезала с рассветом. Теперь же из пелены тумана появились сначала верхушки холмов, затем показались леса, изгороди и наконец поля; в первое время все они выглядели серыми и неясными, но постепенно становились все более реальными в холодном и ярком свете утренней зари. Панорама страны, которую они так долго искали, – которой, как иногда казалось Мораньо, на Земле не существовало вовсе и которая запросто могла исчезнуть, испариться, как только затихнут разговоры о ней, – изгнала из тел наших путешественников последние следы усталости, и они бодро двинулись навстречу мечте, подгоняемые уклоном Пиренейских гор и взбодренные просыпающимся солнцем. Понемногу им стало попадаться и кое-что приятное человеческому глазу: сначала это были просто невысокие, усыпанные цветами кусты, но уже к полудню путники достигли настоящего пихтового леса. Едва войдя в него, они развели веселый костер и сидели, слушая пение птиц, которое бесконечно радовало обоих, ибо великие горные пики только надменно молчали.

Съев все, что приготовил Мораньо, они еще долго оставались возле огня, впитывая его тепло и наслаждаясь уютом; после этого путешественники немного поспали, а проснувшись – заторопились через лес дальше, все ниже и ниже по склону, навстречу стране грез, ибо им не терпелось убедиться, что она действительно существует.

Выйдя из леса, путники очутились в лабиринте зовущих тропинок, невысоких холмов, каменистых распадков, зарослей вереска и протяженных, прихотливо извивающихся долин. Преодолев и этот участок, они оставили наконец горный склон. Косые лучи заката, придавшие равнинам Франции мягкую бархатистость, застали путешественников все еще на ногах, но остроконечные горные вершины высились уже далеко позади; сурово уставившись в пространство, они, казалось, напрочь позабыли о недавнем вторжении человека. И Родригес, и Мораньо, шагавшие в свете угасающего дня мимо тучных полей – все еще чуть наклонных, так как находились они у подножий Пиренеев, – почти не радовались взошедшей вечерней звезде, ибо впереди уже замерцало мягким светом окно в каком-то доме и они поняли, что снова спустились на землю, которая всегда была и остается матерью людям.

Между тем бездушные горы, застывшие в своей холодной свирепости, сначала украсили себя, подобно богам, красками заката, а потом все пики разом помрачнели и в угрюмом единении растворились в ночи. И эта тихая ночь услыхала негромкий звук: то рука Мораньо легонько стучала в дверь дома, в котором приветливо и ярко светилось окно.