Профессор сказал, что в одном только любопытстве достаточно семян всяческого зла, которого с лихвой хватит, чтобы мы были навеки прокляты. Однако, продолжил он, если Родригес желает увидеть еще какое-нибудь творение могучего магического искусства, то все тайны Сарагосы – в его распоряжении.

А Родригес, какой бы глубокой ни была охватившая его печаль и каким бы сильным ни было испытанное им потрясение, не мог все же позволить себе позабыть об элементарной вежливости. Он поблагодарил Профессора и еще раз восславил сарагосскую науку, однако, поскольку его вера в людей и надежда на светлое будущее мира только что были серьезно поколеблены, его не интересовало ничто из того, на что мы обычно не прочь взглянуть, и он совсем не желал видеть никаких забавных трюков, которые обычно развлекают молодежь.

– Я был бы счастлив, сеньор, – ответил он Рабу Ориона, – увидеть любое из чудес – лишь бы оно отстояло как можно дальше от нашей несчастной Земли, – которое позволило бы мне расширить мои познания и еще раз воздать должное вашему несравненному искусству.

Профессор поклонился и задернул на окнах небольшие занавесочки, цветом своим весьма схожие с его плащом. Прежде чем занавеси совершенно закрыли стекла, Мораньо попытался заглянуть в правое, но Родригес удержал его.

«Сквозь это окно открылось достаточно, – подумал он, – чтобы нарушить спокойствие мира», – однако ничего не сказал Мораньо, а просто удержал его за руку, пока Профессор задергивал шторки. Когда они наконец полностью закрыли стекла, Родригесу показалось, что окна за розовато-лиловой тканью исчезли и что их больше нет в комнате, однако об этом он мог только догадываться по некоторым косвенным признакам.

Затем Профессор извлек магический жезл и подошел с ним к небольшому шкафчику – к своей кладовой чудес. Из оной он достал удивительные ароматные травы, склянки с душистыми маслами и чистой росой и вылил все это в особый сосуд – широкую, вырезанную из агата чашу, одиноко стоявшую на столе посреди комнаты.

Потом он поджег смесь, которая вспыхнула невысоким, стелющимся бледно-зеленым пламенем; над пламенем он взмахнул своим жезлом, казавшимся сгустком черноты. Мораньо следил за этими манипуляциями, как дети смотрят на бродячего танцора, который появляется накануне прихода Весны и начинает ходить от деревни к деревне с новыми танцами или песнями, которым он научился в Азии[3]. Родригес же просто сидел и ждал. Профессор тем временем объяснил, что нашим телам – и живым, и даже мертвым – запрещено покидать эту Землю, за исключением нескольких человек, чьи имена надежно скрыты. Душа человека, однако, может быть освобождена при помощи особого заклинания, и тогда ее – свободную – способен отправить в путешествие разум, обладающий достаточными для этого силами, перешедшими к нему от мудрецов древности. И эти путешествия, уточнил Профессор, ничуть не ограничены холмами Земли.

– Да хранят нас все святые! – воскликнул при этом Мораньо, а Родригес только слегка улыбнулся. Его вера принадлежала одним лишь святым небесным. Он удивлялся их чудесам, восхищался их деяниями и не тратил веру на прочие дива, – иными словами, он не поверил Рабу Ориона.

– Желаете ли вы совершить подобное путешествие? – спросил Профессор.

– Мне было бы весьма любопытно, – ответил Родригес, – увидеть еще один пример вашего замечательного искусства.

– А ты? – спросил маг у Мораньо. Этот вопрос, похоже, несколько встревожил прежде спокойного слугу, но он ответил, что последует за своим господином.

Тут же Профессор простер над огнем свой эбеновый жезл, приказывая пламени подняться выше. Потом, отложив жезл, он принялся водить над огнем руками, и пальцы его трепетали. Наконец Родригес и Мораньо услышали, как Профессор заговорил: его глубокий мелодичный голос медленно поплыл в воздухе, хотя казалось, что Профессор едва шевелит губами, целиком сосредоточившись на движениях рук. Звук этот был негромким, чуть слышным, словно доносился он из каких-то сказочных долин, расположенных бесконечно далеко от испанской земли. Казалось, голос Профессора напоен не столько магией, сколько сном – сном странника в неведомой стране или сном в сказочном краю, который длится и длится. Услышав его, наши путешественники невольно задумались об отдаленных странах, о фантастических путешествиях и о своих прошедших годах.

Они не понимали, что говорит Профессор, не знали даже, на каком языке. Родригесу сначала показалось, что Профессор использует мавританское наречие, но потом он догадался, что это, должно быть, тайный язык магов древности; Мораньо же просто удивлялся. Понемногу мелодия незнакомых слов усыпила обоих, и они перестали задавать себе этот вопрос. Родригесу уже грезился печальный ангел-скиталец, который ненадолго присел отдохнуть на какую-нибудь горную вершину посреди африканских просторов и который разговаривает с безлюдными землями, повествуя одиноким долинам о тайнах своей сказочной обители. Убаюкиваемый же Мораньо расставался с бодрствованием неохотно и с тревогой. Зеленое пламя поднималось все выше, дрожащие пальцы отбрасывали странные тени, которые, казалось, тянутся к Родригесу и манят его за собой; даже сам Мораньо почувствовал их зов. Родригес тем временем закрыл глаза. Голос мага и мавританские заклинания сплетались в заунывную и тоскливую мелодию, напоминающую звучание золотого органа в никем не отысканных горах.

Ужас охватил Мораньо при мысли о том, кто способен говорить так, и он схватил Родригеса за запястье.

– Сеньор! – вскричал он, однако именно в этот самый миг душа Родригеса, освобожденная одним из золотых звуков-заклинаний и не отягощенная больше ни весом, ни усталостью, ни болью или сном, покинула и тело юноши, и освещенную зеленоватым светом пламени волшебную комнату. Ничем не обремененная, она поднялась над камнями и над горой, и душа Мораньо последовала за ней.

Гора, на которую они взирали теперь с огромной высоты, мгновенно уменьшилась в размерах и исчезла, зато Земля, раскинувшись во все стороны, стала огромной и продолжала расти и расти, а потом тоже стала съеживаться. Только тогда Родригес и Мораньо увидели, что им предстоит совершенно удивительное и невероятное приключение.

Ты удивлен, читатель, почему я сказал «увидели», если у них не было глаз? Но они действительно видели, видели так, как никогда раньше, видели при помощи запредельного зрения, о существовании которого не догадывались и которое прежде не могли себе даже представить.

Наши глаза собирают в себе свет, и благодаря этим тоненьким лучам мы видим изображения вещей, видим вещи такими, какими они нам кажутся. Прости, читатель, что я называю их «вещами, какими они нам кажутся»; называй их, если хочешь, Вещами, Какие Они Есть На Самом Деле. Эти образы, эти крошечные осмысленности, которые мы извлекаем из необъятного мира, зрение доставляет нам в перевернутом виде, и мозг снова подправляет их, – вот как мы получаем возможность узнать хоть что-нибудь.

Врач-окулист мог бы рассказать вам, как все это действует. Он может признать, что эта схема – довольно топорная и примитивная, а может, храня престиж профессии, сказать, что все не так просто. Но, как бы там ни было на самом деле, наше зрение – это преграда между нами и бесконечностью. Наши пять чувств, которые нащупывают что-то там и прикасаются к чему-то сям, которые хранят и сравнивают полученные ощущения и иногда позволяют нам кое-что узнать, на самом деле являются барьером, который отгораживает нас от того, что может быть узнано. Родригес и Мораньо вышли за этот барьер.

Они видели так, как не могут видеть наши несовершенные глаза; слышали то, что оглушило бы уши; они преодолели атмосферу Земли, но не были сожжены скоростью и не замерзли насмерть в разряженном пространстве открытого космоса. Освободившись от бренного тела, Родригес и Мораньо стремительно начали свое долгое путешествие, которое тем не менее не могло не казаться им страшным, – путешествие, о конечной цели которого Родригес только начинал догадываться.

Они видели, как быстро бледнеют звезды, а затем их ослепил яркой вспышкой рассвет. Солнце взмыло в вышину и стало стремительно увеличиваться. Крутобокая Земля на глазах худела и вскоре превратилась в небольшой округлый оазис в туманном голубом пространстве космоса, в зеленый островок с вкрапленными в него горами. А солнечный диск продолжал расти вширь, и Родригес, мало что знавший о Солнце и планетах, понял наконец очевидное, – понял, куда должен привести их этот жуткий маршрут: они направлялись прямо к Солнцу. Душа Мораньо между тем была просто сильно удивлена; однако, будучи освобождена от тела, нисколько не страдала от тех неудобств, какие обычно доставляет нам крайняя степень изумления: души не способны вскрикивать и дрожать, их колени не подгибаются от слабости и их не тошнит от страха высоты.

Убывавшая Земля стала тем временем размером с крошечный, не нанесенный ни на одну карту остров, каким он виден с вершины горы, – клочком суши ярдов в сто или около того в поперечнике, похожим просто на большой стол.

Скорость – вещь относительная; скорость, с какой двигались наши путешественники, была огромной даже по сравнению с тем, как распространяется звук, и никакой современный снаряд не мог бы с ними состязаться; даже взрыв не бывает столь стремителен. И все же для духов, не обремененных материей и способных перемещаться в пространстве с умопомрачительной быстротой, к примеру со скоростью мысли, они двигались медленно. Их полетом управлял тот, кто остался на Земле и по-прежнему имел дело с вещами материальными; материей же, при помощи которой Профессор отправил души Родригеса и Мораньо в дальний путь, был свет, а использовать его для перемещений он научился в Сарагосе. И два духа мчались к Солнцу лишь со скоростью света.

Орбиту Венеры они пересекли вдалеке от места, где была в тот момент эта планета, и потому она даже не показалась им больше обычного; оставшаяся позади Земля выглядела ненамного крупнее Вечерней звезды и представлялась расплывчатой тусклой искоркой в жутком свете чудовищного дня.

Когда они достигли орбиты Меркурия, Меркурий выглядел крупнее нашей Луны и казался вдобавок таинственным и неестественным; перед собой же они по-прежнему видели ослепительное жаркое сияние, в котором купался Меркурий, – обжигающее и иссушающее сияние Солнца, увеличившегося более чем вдвое с тех пор, как души Мораньо и Родригеса покинули холмы Земли.

И все равно Солнце продолжало расти, пухнуть, заполнять собой середку неба, становясь все больше, и больше, и больше… Именно в этот момент души путешественников узрели то, что ослепило бы глаза, выжгло бы плоть, испарило бы любую защиту, какую только способен создать гений ученых и в наши дни. Там бессмысленно было говорить даже о времени, ибо в пустом пространстве между Солнцем и Меркурием нет ничего такого, к чему время может быть применимо. Еще меньше смысла во времени, когда дело касается человеческих душ, пребывающих в крайнем напряжении. Представьте себе, например, несколько минут в траншее под обстрелом, несколько часов боя, несколько недель блужданий в краю, где не проложены тропы, – эти минуты, часы и дни никогда не бывают короткими.

Родригес и Мораньо находились в пути минут шесть или семь, но упоминать об этом было бы просто глупо.

А потом Солнце стало заполнять собой все небо впереди них. Уже в следующую минуту – если минуты здесь имеют смысл – они летели навстречу бескрайней огненной стране, которая была везде, которая протянулась и слева и справа, которая нависала над ними и полыхала огненной бездной внизу.

И тут Мораньо заговорил с Родригесом; подумал в направлении Родригеса, а Родригес узнал его мысли – именно таким способом общаются духи.

– Сеньор, – сказал Мораньо, – однажды, много лет назад, когда в Испании тоже была весна и когда я был строен и молод – а с той поры минуло уже лет двадцать, – в пору, когда должны были появиться первые бабочки и когда песни доносились отовсюду, я видел, как девушка босиком идет над ручьем среди цветов и собирает нежные анемоны…

Какой прекрасной казалась та неясная дева теперь, много лет спустя, и каким ярким и солнечным был тот далекий весенний день! Ведь Мораньо рассказывал о них не своими неуклюжими губами, – губы его оставались сомкнутыми в глубоком покое где-то за миллионы миль позади; он рассказывал Родригесу о своих переживаниях так, как это делают духи. Именно такая неопосредованная, прямая связь позволила молодому человеку достоверно представить себе те сияющие картины, что запечатлела память Мораньо: легкие и быстрые движения девичьих лодыжек, трепет весны, цветущие анемоны – такие большие, какими они никогда не были с тех самых пор, ястреба, неподвижно висящего в чистом воздухе, счастливую землю, голубые небеса, а между ними – сладкие грезы юности. Доведись тебе, читатель, увидеть грубо скроенное, тучное тело Мораньо, спящее в кресле в лаборатории Профессора, и ты никогда бы не сказал, что его душа хранит столь изящные, мирные и поэтично-пасторальные картины-воспоминания, которые предстали теперь перед Родригесом. Ни разу за всю свою жизнь этот простой человек не произнес и двух слов, которые хотя бы намеком указывали на то, что его думы напоминают собой туманные, как мечты, полотна Ватто[4]. Теперь же, когда в жутком и пустом космосе пред страшным ликом Солнца душа разговаривала с душой, Родригес ясно увидел всю прелесть и красоту того далекого дня, которая в свою очередь служила лишь бледным фоном, оттенявшим красоту одной молодой девушки, – увидел такими, какими они хранились в памяти Мораньо.

Как мне передать словами то, что без слов пропоет одна душа другой? Мы, поэты, можем состязаться друг с другом в умении подбирать пышные эпитеты, но, когда душа распахивает двери своей сокровищницы и извлекает на свет чистейшее золото, осиявшее собой весь ее земной путь, утешавшее усталое сердце и исцелявшее стертые ноги, все придуманные нами слова будут лишь плохим переводом.

Любовь, много лет назад витавшая над цветами Испании, нашла Мораньо; о ней не поведают слова, да они и не могут этого сделать: как озеро отражает плывущее в лазури небес облако, так и Родригес понял, почувствовал и пережил это воспоминание, явившееся из давно прошедших дней далекой юности Мораньо.

– И я грешил, сеньор, – продолжал Мораньо, – и должен был бы раскаиваться, но даже теперь, в этот грозный последний час, я не отрекусь от этого дня. Перед нами же, несомненно, ад, о чем и предупреждал меня святой отец.

Родригес попытался утешить Мораньо, прибегнув для этого к своему знанию астрономии, если, конечно, это можно назвать знанием. Разумеется, если бы он действительно что-то знал, он озадачил бы своего слугу еще больше, однако те крохи незнания, которые чудом задержались в его голове, оказались более чем пригодны для утешения. И все же Мораньо, которого долго учили ожидать в конце жизни именно этого огня, почти совсем потерял надежду; его душа не стала ничуть умнее, чем была на Земле, она просто освободилась от недостатков, присущих пяти несовершенным чувствам, и потому обрела способность наблюдать и самовыражаться так, как и не снилось лучшим художникам мира. Это было естественным следствием освобождения души от тела, однако ни ума, ни мудрости оно ему не прибавило; летя прямо в бескрайнее море огня, Мораньо каждую секунду ждал, что из раскаленной пучины вот-вот выскочит им навстречу сам Сатана. Не имея никакой надежды на будущее, он обратился к прошлому и вовсю наслаждался воспоминанием о давнем весеннем дне. Очевидно, такова была его еретическая, упрямая, не желающая раскаиваться душа.

Несмотря на то что безжалостное и свирепое море огня неуклонно приближалось, Родригес не испытывал страха, поскольку духи не страшатся никаких материальных опасностей, Мораньо же был испуган. Он боялся так, как дух может бояться духовного, ибо считал, что приблизился к владениям могущественного злого начала и что ареной предстоящей схватки с ним станет вечность. Этот страх был слишком велик, чтобы его могла выдержать бренная плоть. Возможно, дальнее эхо ужаса, накрепко сковавшего душу Мораньо, потревожило сон его расплывшегося тела, и не исключено, что все наши кошмарные сновидения питаются такими же далекими страхами.

Когда с того момента, как они покинули Землю, прошло десять минут и когда оба путешественника уже готовы были врезаться в самую середину бушующего пламени, маг, который управлял их движением с Земли, неожиданно остановил их в космосе над самыми высокими вершинами на поверхности Солнца. Там они зависли, словно два облачка, отставшие от своих товарищей и медленно дрейфующие между отрогами Альп, а внизу под ними вздымались и с грохотом рушились вселяющие ужас скалы, рядом с которыми и Атлас, и Тенерифе, и одинокая Кения показались бы неприметными холмиками. С каждым ударом, сотрясавшим основания солнечных гор, с их вершин срывались неистовые лавины расплавленного золота, которые с невообразимой яростью неслись вниз по пылающим склонам.

Путешественники видели, как под ними проносятся все новые и новые коронованные пламенем вершины, потому что Солнце – помнят об этом люди или нет – вращается; к счастью, колоссальная сила его тяготения, заставляющая планеты нестись по своим орбитам, не могла оказать никакого влияния на души, удерживаемые на месте силой могущественного заклинания, которое Профессор узнал в Сарагосском университете однажды в полночь, узнал от одного из наследников страшного рода, черпающего свои тайны из недоступного и неведомого нам древнего источника.

В очертаниях каждой горы есть что-то величественное, а горные цепи, проносившиеся внизу, были несоизмеримо больше любых гор, известных на Земле. Кроме того, они беспрестанно и с пугающей силой сотрясались, словно их коверкала и мяла какая-то неуправляемая сила.

Глядя на них и позабыв сады Земли, позабыв про весну, лето и ласковую благодать солнечного тепла, Родригес и Мораньо почувствовали, что целью Творения является зло! Столь потрясающая мысль может шокировать нас здесь, на Земле, где отлогие холмы сбегают к зеленым лугам или мирно глядятся в море, но там, среди объятых пламенем остроконечных пиков, Солнце отнюдь не казалось источником радости, света и жизни, а напоминало собой грозное стихийное бедствие, еще более страшное, чем непрекращающаяся война; средоточие жестокости и разрушений, гнева и ужаса, на которое нельзя смотреть без содрогания. Вот пронеслись внизу горы из меди, горящие вечным огнем и выбрасывающие на невообразимую высоту языки изумрудно-зеленого пламени. И железные горы, и горы из соли промчались мимо, грохочущие, вздрагивающие, и каждая отливала собственным цветом – железные неизменно были алыми, а соляные – голубыми. Доводилось путешественникам видеть и пики в тысячу миль высотой, которые от основания до самой вершины состояли из одного только огня, – могучие горы, чьей единственной формой существования было пламя. Эти постоянно взрывающиеся горы, порожденные союзом грома и судорожных сотрясений почвы и обрушивающие вниз раскаленные лавины, каждая из которых способна была похоронить под собой один из наших континентов, без устали выкачивали из огнедышащих глубин Солнца новую ужасную и великолепную материю; но это ревущее горнило, это безостановочное и расточительное уничтожение только что созданного было необходимо, чтобы в мире появились те цвета и оттенки, которые мы встречаем на крыльях наших бабочек. Не будь железных гор, и бабочки не щеголяли бы красной окантовкой крыл, и даже у мака не нашлось бы ни капли алого цвета для лепестков; без тех языков пламени, что хлестали отвесные склоны соляных скал, на крыльях мотыльков не было бы ни одного голубого пятна и для пчел нашей Земли не выросло бы ни одного голубого цветка, а без пугающего изумрудного свечения медных каньонов, непрекращающееся крушение которых повергло две души в благоговейный трепет, у всех листьев любимых нами лесов не нашлось бы ни капли зеленой краски, чтобы приветствовать приход Весны. Так, из пламени различных металлов и других удивительных веществ, что вечно сгорают в недрах Солнца, солнечный свет извлекает все цвета и переносит их на Землю почти невидимыми; лишь после этого мудрые маленькие насекомые и терпеливые растения начинают понемногу впитывать веселые, праздничные краски, которые мы так любим, и, кроме солнечного света, их неоткуда больше взять.

Но, несмотря на это, все, что видели Родригес и Мораньо, казалось им только отвратительным и злым.

Много времени спустя Родригес и Мораньо пытались определить, сколько времени они потратили на свои наблюдения, так как, разглядывая эти пугающие картины, они никак не могли различить дни и минуты; казалось, ничто вокруг них не избежало гибели и само время вело себя ничуть не спокойнее содрогающихся огнедышащих гор.

Наконец громовые кряжи пронеслись мимо; последним появился сверкающий пик – огромный, одинокий, словно целиком выкованный из золота. Если бы всему нашему миру можно было придать такую же остроконечную форму и поставить с ним рядом, то золотая гора намного возвышалась бы над ним; потребовалась бы, наверное, еще и Луна, чтобы достичь вершины этой ослепительно сверкавшей громады. Пик медленно надвигался на души путников в своем золотоносном величии и был выше всех протуберанцев, за исключением происходивших время от времени шальных выбросов какого-то газа, который, казалось, пытался бежать от беспощадных судорог вздрагивающего Солнца и вспыхивал ярким пламенем на огромной высоте, – выше даже, чем вершина этой горы.

По мере того как огромная масса золота, превосходящая своими размерами наш мир, придвигалась все ближе, Родригес и Мораньо ощутили исходящую от нее неземную угрозу, и, хотя она не могла причинить вреда душам, они чувствовали – в ней сокрыто что-то опасное и жуткое. Именно в колоссальных размерах и заключался тот ужас, в который гора способна была повергнуть любое живое существо на нашей планете. И Родригес и Мораньо тоже поддались ему, хотя души не могут ни вздрагивать, ни трястись от страха. А все дело было только в том, что по сравнению с этой горой Земля казалась ничтожным карликом.

Человек помнит о том, как он мал, – ему напоминают об этом горы; есть маленькие страны и маленькие народы, и лишь мечты человеческие с лихвой компенсируют все наши слабости и недостатки, краткость нашей жизни и наш ограниченный кругозор; перешагивая все границы, наши мечты уносятся все дальше и дальше. Но гигантский пик делал и мир, и все остальное крошечным и незначительным, и каждый, кто увидел его, тут же понял бы, сколь ничтожны самые дерзкие его мечты. Пред этой горой человек выглядел жалкой козявкой, а Земля и все представления человека относительно самого себя и своего дома – ограниченными и пустыми.

Золотой исполин незаметно оказался прямо перед наблюдавшими за ним душами; он словно бросал вызов их крошечному миру своей вознесенной на невероятную высоту главой, но уже в следующее мгновение этот колосс содрогнулся до основания и канул в чудовищные глубины Солнца. С оглушительным грохотом остроконечный пик начал проваливаться прямо на глазах у Родригеса и Мораньо, и над сверкающей вершиной в одночасье сомкнулись расплавленные равнины; на поверхности остались только небольшие, размером с Европу, водовороты, похожие на разбегающиеся все шире и в конце концов исчезающие круги, какие появляются на поверхности проточной воды, когда она натыкается на камни дна.

Кошмарный пик, однако, явился кульминацией ужаса, после которого у Солнца не осталось ничего достойного внимания; как только он исчез, Родригес и Мораньо почувствовали, что Профессор зовет их с Земли.

Над равнинами Солнца продолжал свирепствовать шторм и проносились завывающие огненные валы, но магическое заклинание уже повлекло странствующие души обратно. У нас нет слов, чтобы описать величественную ярость бури; ее порывы достигали такой скорости, что, будь она выражена в цифрах, получилось бы совершенно бессмысленное число, а жар был столь сильным, что его нельзя измерить никакими приборами. Достаточно сказать, что, если бы такой ураган хоть секунду бушевал над Землей, оба полюса закипели бы. Когда путешественники покидали Солнце, свирепый тайфун галопом мчался его равнинами, подгоняемый неутомимыми спазмами расплавленной массы и исхлестанный в огненную пену яростной силой шторма. Между тем Солнце постепенно удалялось, становясь все меньше и меньше, и очень скоро невиданная буря стала похожа просто на пятнышко света, стремительно скользящее по пустым равнинам, – то бежал прочь от могилы гигантской золотой горы присутствовавший на похоронах убийца.

Тут заклинание Профессора взялось за души всерьез, и Солнце стало уменьшаться еще быстрее. Так же споро, как он отправил их в это путешествие, маг торопился теперь вернуть Родригеса и Мораньо назад. Вот они настигли и перегнали уже слышанные ими громы и снова очутились в безмолвном пространстве, которое не в силах преодолеть даже оглушительный гнев Солнца, не долетающий и до Меркурия.

Я сказал, что духи не устают и не изнывают от тоски, однако обоими нашими героями владела сильнейшая печаль; они чувствовали себя как люди, которые долгое время подвергались опасности и наконец благополучно выпутались из рискованной ситуации. Родригес и Мораньо стали свидетелями катастроф слишком грандиозных, недоступных человеческому воображению, и теперь скорбь и ощущение мрачной пресыщенности увиденным овладели ими. После этого оба, наверное, смогли бы целыми днями смотреть на какой-нибудь цветок и не стремились бы ни к каким иным переживаниям; так раненый способен чувствовать себя счастливым, глядя на огонек свечи.

Пересекая орбиты Меркурия и Венеры, путешественники обратили внимание на то, что обе планеты не сдвинулись с места, и Родригес, помнивший, что небесные тела странствуют в пространстве, догадался, что их отсутствие на Земле не длилось и нескольких часов.

Вид неуклонно уменьшающегося Солнца заставил путешественников воспрянуть духом. Когда их полет назад только начинался, они видели, как через солнечные равнины несется свирепый шторм; теперь же крошечное пятнышко огненного циклона представлялось неподвижным, словно буря навечно застыла на середине яростного прыжка, в слепом бешенстве круша один и тот же уголок солнечной равнины.

Оставив позади орбиту Венеры и двигаясь по-прежнему со скоростью света, Родригес и Мораньо заметили, что Земля перестала казаться звездой и стала понемногу увеличиваться. Наверное, никогда еще родной край не казался таким желанным ни одному страннику, издалека увидевшему отчий кров на пути домой.

По мере того как Земля становилась все больше, путешественники смогли различить на ее поверхности какие-то темные тени, напоминавшие моря и горные массивы, и тут же принялись выискивать свою собственную страну, но не могли найти, ибо, двигаясь от Солнца, они приближались к Земле с той стороны, какой она была повернута к дневному светилу; иными словами, Родригес и Мораньо летели прямо в Китай, в то время как Испания еще была погружена во тьму.

Только вблизи Земли, когда ее горы стали видны совсем отчетливо, Профессор повлек их над миром в ту его часть, где господствовала ночь, повлек над Испанией, чтобы два духа закончили свое чудесное путешествие, как заканчивает полет бекас, дождевой каплей падая с небес на родное болото. Так они возвращались домой, а Земля, казалось, звала их на разные голоса, манила воспоминаниями, пейзажами, запахами и негромкими звуками; звала с тревогой, словно они отсутствовали слишком долго и теперь должны были поторопиться.

На границе света и тени духи Родригеса и Мораньо услышали сонный крик петуха и много других звуков, большинство из которых не описать словами; лишь орган может порой дать о них примерное представление. Это звала их Земля. Сколько бы мы ни говорили о своих мечтах, которые легко выходят за ее пределы, и о своих надеждах, которые обитают вне ее, мать-Земля крепко удерживает нас подле себя; и потому, как только она поняла, что вот-вот может стать слишком поздно и что двое ее детей находятся на краю гибели, мириады ее голосов слились в единый крик. И ее тревога не была напрасной, ведь, кроме всего прочего, наши души, которые подчас воспаряют так высоко, что пересекают небесные пути ангелов и иногда вечерами слышат обрывки их бесед, и которые на краткие мгновения способны сравняться с Духами Света, должны еще двигать нашими пальцами и ступнями, которые просто-напросто холодеют и отмирают, если наши гордые души слишком надолго забывают о своих обязанностях.

Тело Мораньо, оставшееся на Земле, стало уже холодным, синюшным и страшным; что касается Родригеса, то, несмотря на смертную бледность щек, его лицо сохраняло свою изящную красоту.

Напротив них, в той же позе, что и в момент, когда души Родригеса и Мораньо отправились в свое далекое путешествие, стоял Профессор; между ним и двумя неподвижными телами были только стол и широкое блюдо на нем, в котором догорало низкое, отчаянно трепещущее изумрудное пламя, и маг наблюдал за его неуверенной пульсацией с беспокойством, ясно читавшимся в тонких чертах его лица.

Наконец, с необычной для него торопливостью, он совершил в воздухе быстрый пасс рукой в направлении каждого тела, что сидели неподвижно, окоченело, освещенные последними призрачными отблесками зеленого пламени, и, повинуясь этим стремительным жестам, странствующие души вернулись в свои обиталища.

Казалось, они просто просыпаются после крепкого сна. Снова Родригес и Мораньо увидели стоящего перед ними Профессора, но теперь они смотрели на него всего лишь глазами и видели его, как могут видеть глаза, догадываясь об уме по чертам лица, а о намерениях – по движениям рук, строя свои предположения вслепую, как делают это все люди, хотя всего лишь мгновение назад они видели Профессора насквозь и понимали его душу до самого дна. Теперь же они были ошеломлены, растеряны и мало что помнили: застоявшаяся кровь снова потекла в пальцы ног и заставила порозоветь синеватые ногти на руках, ток ее сопровождался сильнейшей болью, и они забыли про свои души. Затем все скорби земные в мгновение ока заполнили их разум, и им захотелось заплакать без всякой видимой причины, как плачут маленькие дети.

Профессор дал этому настроению время пройти, ибо оно уже менялось. Теплая кровь окрасила бледные щеки, а легкое покалывание пришло на смену острой боли в пальцах рук и ног; вслед за покалыванием по всем членам путников растеклось приятное тепло, и мысли их вернулись к каждодневным проблемам и заботам Земли, к обыденным делам и нуждам тела. Тогда они почувствовали радость, и Мораньо радовался ничуть не меньше Родригеса, хотя тело, в котором обитала его душа, было довольно обыкновенным и не слишком изящным.

Когда Профессор увидел, что первая печаль, которую по возвращении испытывают все души, прошла и что Родригес и Мораньо снова обрели способность радоваться мирскому, – только тогда он заговорил.

– Сеньор! – сказал он. – За орбитой Марса кружится в пространстве множество миров, которые я хотел бы показать вам. Самый большой из этих миров – Юпитер, к которому с почитанием и любовью относятся все последователи моего священного искусства. Самые же маленькие из них – те, что ноябрьскими ночами падают на Землю и вспыхивают зеленым огнем, – размером не больше яблока…

Профессор говорил о нашем мире так уверенно и с такой гордостью, словно владел им безраздельно и полностью, владел благодаря своему сверхъестественному искусству.

– Мир, который мы называем Аргола, – сказал он, – по своим размерам гораздо меньше Испании. Его нельзя увидеть с Земли, и поэтому он известен только тем, кто беседовал с духами, чьи пути пролегли далеко за орбиту Марса. Вы увидите, что примерно половину Арголы покрывают дремучие леса, которые нисколько не выше мха, а обитающие в них слоны – не больше наших жуков. В мире Арголы вы непременно увидите самые миниатюрные и чудесные вещи, которые мне особенно хотелось бы показать, ибо из всех планет, о которых не знают обычные люди, этот мир знаком нам – тем, кто постиг великое Искусство, – лучше всего. Несомненно, Аргола и есть та награда, которая досталась нам за то, что мы назначили себе заниматься вещами, выходящими далеко за рамки законов, которые эти вещи запрещают.

И пока Профессор говорил, зеленое пламя в чаше перед ним погасло, и он двинулся к своей кладовой чудес. Видя это, Родригес принялся торопливо благодарить Профессора за его величайшую любезность, выразившуюся в том, как щедро он рассыпает пред своим гостем тайны и чудеса, скрытые прежде в глубине веков; затем молодой человек упомянул о том, что вряд ли достоин подобного к себе отношения, и, сославшись на поздний час и на предполагаемую усталость хозяина, прозрачно намекнул на важность того, чтобы Познанию непременно предшествовал длительный отдых, способный освежить прославленный ум Профессора. Но все, что он говорил, Профессор парировал вежливыми поклонами, продолжая тем временем доставать из своей удивительной кладовой все новые и новые компоненты, чтобы наполнить ими стоящую на столе чашу. Только тогда Родригес понял, что попал в лапы коллекционера, который, отдав жизнь любимому занятию, будет похваляться своими сокровищами до тех пор, пока не покажет их все, и что звезды – как и другие небесные тела, известные магической науке, – значили для Профессора ничуть не меньше, чем все те безделушки, которые со страстью и самозабвением коллекционируют обычные люди, сжигаемые желанием продемонстрировать свои сокровища любому, кого бы ни привела к ним в дом судьба. Родригес очень боялся нового ужасного путешествия, возможно даже – за пределы Солнечной системы, и, хотя ему было известно, что ничто материальное не в силах повредить духу, он не мог предвидеть, с какими еще путниками ему доведется столкнуться на пустынных дорогах, протянувшихся за орбиту Марса. Именно поэтому, когда его последняя попытка возразить, отвергнутая мрачной улыбкой и вежливой фразой, ни к чему не привела и когда, бросив взгляд на Мораньо, Родригес убедился, что тот разделяет опасения своего господина, он преисполнился решимости во что бы то ни стало остаться в уютном старом мире, который мы знаем или – по крайней мере, в юности – полагаем, что знаем.

Профессор тем временем вернулся к столу, неся в руках целые пригоршни чудес; Родригес разглядел там пыль с упавшей звезды, хрустальные флаконы со слезами разлученных любовников, яд и золото из страны эльфов и множество подобных веществ. Когда же Профессор начал ссыпать их в сосуд, ладонь Родригеса метнулась к рукояти шпаги, но, как ни напрягал он руку, клинок не хотел покидать ножны, намертво схваченный потоком магической энергии.

А Профессор продолжал наполнять чашу. Он добавил в нее аромат, выделенный из лепестков сонной розы, три капли желчи сказочного зверя и щепотку праха, который когда-то был человеком. Много еще чего добавлял туда маг, а мой читатель, наверное, уже начал задавать себе вопрос, не собираюсь ли я перечислить всё; в ответ же я скажу, что освободить дух от цепких объятий тела не так-то просто, и пусть тебя, читатель, не удивляет, что Профессор использовал для этого могучие и странные силы. Мораньо в это время пытался выковырять гвоздь, при помощи которого крепилась к сковороде деревянная ручка.

И как раз в тот момент, когда Профессор высыпал в фиал последние снадобья (а среди них было два порошка, о которых не слыхали даже в Азии), когда он смешал с порошками таинственные жидкости и превратил содержимое чаши в однородную смесь серо-зеленого цвета, Мораньо ухитрился вытащить гвоздь и освободить ручку сковороды.

Профессор поджег смесь в чаше; снова потянулось вверх зеленое пламя, и снова зазвучал обращенный к душам голос мага, способный сравниться по красоте и гипнотической силе разве что с голосом падшего ангела. Дух Родригеса был пред ним совершенно беспомощен и готов был уже сорваться в новое кошмарное путешествие, но Мораньо успел снять с перевязи своего господина клинок с ножнами и примотать поперек них рукоятку от сковороды – примотать чуть ниже эфеса шпаги с помощью обрывка бечевки.

За столом напротив него – за узким столом – выпевал свои заклинания Профессор, однако его голос доносился словно издалека, с дальней стороны сумерек, красной и золотой палитрой завершивших давно прошедший день. Голос мага словно вобрал в себя мелодию красок, сквозь которые он плыл; он звал Родригеса откуда-то из невообразимой дали, звал такими словами, не откликнуться на которые было бы святотатством, мукой, задачей невозможной и невыполнимой, требующей усилий больших, чем по плечу простому смертному. И тут Мораньо поднял над столом шпагу в ножнах, к которой была накрест привязана ручка сковороды.

Родригес, удивленный тем, что Профессор запнулся на полуслове, поднял голову и увидел, что тот во все глаза уставился на ножны, которые Мораньо держал прямо перед его лицом, освещенным зеленым светом магического пламени. Маг больше не был похож на падшего ангела, и его голос, произносивший заклинание, затих. Сейчас он был похож на учителя, который забыл тему своей лекции и молчит перед ожидающим классом.

Мораньо держал перед ним крест.

– Вы предали меня! – выкрикнул наконец Раб Ориона; зеленый огонь в чаше тут же погас, и Профессор быстрым шагом вышел из комнаты, путаясь в развевающемся плаще.

– Сеньор! – сказал Мораньо. – Крест всегда помогает против магии.

Родригес тотчас же взялся за клинок, и он легко вышел из ножен, ибо поток магических сил, которые удерживали его, иссяк.

Молодой человек неуверенно поблагодарил Мораньо: он не был до конца уверен, что тот действовал, как полагается воспитанному слуге гостя в доме хозяина. С другой стороны, как только Родригес припомнил чудовищные заклинания Профессора, которые зашвырнули их к Солнцу, к его кошмарным огненным вершинам, а могли бы послать вообще неизвестно куда, чтобы познакомиться неизвестно с чем, он тут же решил, что Мораньо был совершенно прав, положив конец столь любезным сердцу Раба Ориона опытам, пусть для этого и потребовались чрезвычайные меры. И тогда он поблагодарил Мораньо от всего сердца, как того заслуживала недремлющая смекалка слуги.

– Мы едва не опоздали с возвращением с прошлой нашей прогулки, господин, – заметил ему Мораньо.

– Откуда ты знаешь? – удивился Родригес.

– Мое старое тело знает, – объяснил Мораньо. – Эти удары сердца и это тепло в руках и ногах – все то, что заставляет мою жирную тушу чувствовать себя уютно, – все готово было прекратиться, исчезнуть… Короче говоря, ради этого сеньора я никуда больше не полечу.

Остатки неуверенности по поводу того, хорошо ли гостю критиковать хозяина, а также практическая жилка в характере Родригеса, неожиданно проявившая себя в заботе о постели – а час действительно был поздним, – заставили молодого человека быстро переменить тему. Он хотел позвать старого слугу, встретившего их у дверей, но не осмеливался позвонить в колокольчик, ибо опасался, как минимум, того, что все звонки в этом удивительном и страшном доме могут оказаться такими же, как колокол у входной двери, то есть соединенными с каким-нибудь острым крюком, который – стоило только кому-нибудь взяться за ручку или потянуть за цепь – начинал терзать нечто вмурованное в фундамент здания, дабы пронзительными криками боли сзывать прислужников мрачного Профессора. Это было серьезное затруднение, и Родригес обратился за советом к Мораньо, который немедленно вызвался отыскать каморку, где обитал старый слуга, – отыскать благодаря особому чувству целесообразности вещей, которым он обладал; с этим Мораньо и отправился на розыски, однако, прежде чем покинуть комнату, он вооружился ножнами с привязанной к ним ручкой от сковороды, которые он нес перед собой на вытянутых руках, словно возглавляя какую-то торжественную процессию. Вскоре он вернулся вместе со старым слугой Профессора, который повел их полутемными каменными коридорами; при этом, хотя лакей и показывал путь, Мораньо шел первым и держал ножны над головой, а Родригес с обнаженным клинком в руке замыкал шествие.

В таком порядке они и добрались до просторной, освещенной пламенем единственной свечи комнаты, которую, по словам их провожатого, Профессор приготовил для своего гостя. Посреди комнаты стояла огромная кровать; когда же дверь отворилась, навстречу им ринулись какие-то тени и раздался шорох, словно от множества крыл.

– Нетопыри, – объяснил старик, но Мораньо продолжал верить, что при помощи ножен господина и ручки от своей собственной сковороды он сумел изгнать из комнаты обосновавшиеся там силы зла. Кто знает, кем или чем эти силы могли прикинуться в доме, где злые духи и летучие мыши вечно скрываются от метел добра и света?

После этого древний слуга с губами, как у лесной твари, ушел, а Родригес направился к огромной кровати. Мораньо же устроился поперек дверей на охапке брошенной в комнате соломы, предварительно установив ножны вертикально в крысиной норе возле своей головы.

Родригес лег, не выпуская из рук обнаженного клинка. В эту комнату вела только одна дверь, и ее охранял Мораньо. Окна, которые были прорезаны в стенах, оказались забраны крепкими ставнями из удивительно толстых, неструганых дубовых досок, а за плотными бархатными портьерами молодой человек уже пошарил своей шпагой. Глядя на внушительное тело Мораньо, преграждающее вход, Родригес чувствовал себя в безопасности, – во всяком случае, он мог не опасаться нападения существ, принадлежащих к тому же миру, что и он сам. Мораньо же не боялся больше ни духов, ни заклинаний, совершенно уверенный в том, что его символ способен одолеть и Профессора, и всех его возможных союзников, коих маг мог иметь как в доме, так и Бог весть где еще. Увы, не всегда победа над силами зла дается нам так легко.

Потом в каменном коридоре послышались шаги, звучавшие как шаги человека преклонных годов, и они поняли, что это возвращается престарелый слуга Профессора. Защелка на двери дрогнула и приподнялась, и массивная дубовая дверь несильно толкнула в бок Мораньо, который с ворчанием поднялся со своей соломы. Это и в самом деле был старик.

– Профессор, – сказал он под недовольным взглядом Мораньо, – немедленно возвращается со всем своим имуществом в Сарагосу, дабы возобновить исследования, которые прославили его имя, ибо в настоящий момент имеет место благоприятное сочетание светил.

Тут даже Мораньо усомнился. Как это звезды, движение которых, как он знал, происходит весьма постепенно, успели так быстро поменять положение и склониться в пользу профессорского искусства, хотя совсем недавно они отнюдь ему не благоприятствовали? Родригес же сонно кивнул в знак того, что все понял, и приноровился снова лечь, предусмотрительно не выпуская из рук клинка, но приближенный слуга Профессора повторил свои новости, вкладывая в них столько выразительности, сколько он был в состоянии придать своему старческому голосу.

– Со всем своим имуществом, сеньор!

– Хорошо, – пробормотал Родригес. – До свидания.

И старый слуга, в третий раз пробормотавши: «Он забирает с собой все свое имущество!» – шаркая ногами вышел из комнаты и неуверенно прикрыл за собой дверь. Прежде чем звук его медлительных шагов перестал доноситься до спальни, Мораньо успел снова заснуть под своим самодельным крестом. Родригес же еще некоторое время наблюдал, как прыгают и шарахаются от пламени свечи тени, как они карабкаются на потолок, как движутся широким шагом вдоль стен то к нему, то от него и как сквозняк заставляет пригибаться и трепетать красноватый огонек свечи. Затем, крепче стиснув в ладони рукоять своей шпаги, словно она могла помочь ему против магии, он заснул крепким сном усталого человека.

Ни один звук не потревожил Родригеса и Мораньо до самого их пробуждения, случившегося поздним утром на голых скалах. Разбудило их солнце, поднявшееся над вершинами гор и осветившее их лица. Родригес все так же сжимал в руке клинок, а крест Мораньо упал и теперь валялся рядом с ним, но, несмотря на падение, ручка сковороды осталась на своем месте, накрепко привязанная к ножнам бечевкой. Молодая, неприрученная лесная белка весело прыгала по камням неподалеку, хотя поблизости, насколько хватало глаз, не было никаких лесов, откуда она могла бы прибежать. Пушистый зверек радостно скакал и кувыркался, словно наслаждаясь своей юностью, и делал это столь самозабвенно, словно юность только что пришла к нему или была отнята, а потом снова вернулась.

И нигде на горе, сколько они ни вглядывались, не было ни дома и никаких других признаков обитания духа или человека.