Это были дни, которые Родригес помнил всегда, однако бок о бок с ними жили в памяти и сопровождали его на протяжении еще многих-многих лет дни и ночи, когда он преодолевал Пиренеи, а также воспоминания о том, как он шел, когда должен был бы спать, но ему приходилось шагать, чтобы не замерзнуть. И по какому-то удивительному закону, которому подвластны мы все, он одинаково дорожил и счастливыми днями, проведенными в саду Серафины, и морозными ночами, которые коротал в обществе горных вершин.

А Серафина показала Родригесу сад, который располагался сразу за домом, длинным и узким клином вторгаясь в дикие заросли. Здесь были большие, серые, густо заплетенные гелиотропами валуны, из-за которых выглядывали другие цветы; буйно цвели азалии, а с деревьев свешивались ползучие лианы, также усыпанные цветами. Были здесь и олеандры, и растения, которые в народе называли Радость Юга, а вдоль всего сада тянулись узенькие тропинки, выложенные по краям ракушками, привезенными с далеких морских берегов.

В селении Нижний Свет была всего одна улица, поэтому стоило немного углубиться в сад, пройдя по тропке между азалиями, и коньки крыш исчезали из виду, а еще через несколько шагов выложенные раковинами с далекого моря дорожки неожиданно обрывались вовсе, и вы оказывались лицом к лицу с величайшим из садовников – с Матерью-Природой, заботливо пестующей своих диких отпрысков. В ее саду тоже были и азалии, и олеандры, только росли они не так часто, как в саду доньи Мираны; были там и свои узенькие укромные тропинки, но они не были обложены ракушками и не имели конца. И, глядя из узкого, вытянутого сада позади дома на сад более обширный, опоясывающий весь мир и отгороженный Космосом от садов Венеры и Марса, вы вряд ли заметили бы между ними разницу или увидели, где именно они соприкасаются, так как расстояние скрадывало промежутки между одиночными азалиями, и от этого казалось, будто от поселка Нижний Свет и до самого горизонта протянулся один пышный и цветущий сад. И в последующие годы, когда бы Родригес ни слышал слово «Испания», произнесенное устами ее верных сынов, он всегда представлял свою страну именно как сад, каким она предстала ему тогда.

Здесь он полюбил прогуливаться с Серафиной, когда прохладным утром она ухаживала за цветами или выходила вечером, чтобы напоить водой любимый росток. На эти прогулки Родригес брал с собой мандолину и время от времени легонько прикасался к струнам и даже пел, когда, любуясь тенистыми зарослями на далеком сияющем холме, они отдыхали на какой-нибудь резной скамейке в дальнем уголке сада, однако большую часть времени он слушал, как Серафина говорит о вещах, ею любимых, или о том, какие мотыльки залетают в этот сад, какие здесь поют птицы и какие разные растут цветы. Юная донья больше не выходила по вечерам сидеть на своем балконе, и они, скрывая праздность под иными именами, подолгу бродили вдвоем по обложенным морскими раковинами тропинкам, но даже в этих неторопливых прогулках были изящество и грация, которых ныне не осталось и в наших танцах. И вечер, тайком прокрадывавшийся сюда со стороны зарослей, частенько заставал их еще в саду, и Родригес либо пел, нимало не скрывая своей беззаботной радости, либо со рвением помогал Серафине в ее простеньких заботах, подвязывая какой-нибудь росток, который вдруг начал расти криво, или подпирая чем-нибудь магнолию, которую повредил ветер. За этими заботами он почти не замечал, как садилось солнце и многоцветный костер заката понемногу гас, уступая место мягким сумеркам, в которых столь удивительным образом меняются все цветы, загораясь тем особенным светом, каким они сияют только в вечернем полумраке. Потом они возвращались в дом, и притихший сад с его сумеречными тайнами оставался за их спинами, а впереди, словно другая страна, распахивало им свои объятья теплое мерцание многочисленных свечей. И после ужина Родригес и дон Альдерон обыкновенно еще долго сидели вдвоем, попивая вино и обсуждая грядущее мира; Родригес придерживался той точки зрения, что именно Испании назначено править миром, а его молодой хозяин опасался, что мир отойдет под власть мавров.

Так проходили дни.

Но однажды вечером, когда Родригес и Серафина снова вышли в сад, они заметили, что цветы – бледные и неясные в темноте – выглядят загадочнее обычного и что они благоухают как-то особенно сильно, приветствуя приближение ночи и сзывая крупных бражников слететь из затоплявших сад сумерек, чтобы повисеть перед каждой раскрытой чашечкой на трепещущих крыльях, – слишком быстрых, чтобы их можно было рассмотреть; казалось, еще немного, и из азалий выглянут ночные феи, и замешкавшиеся в саду Родригес и Серафина неожиданно почувствовали, что волшебство уже здесь. Должно быть, это был самый сокровенный час из всех, какими богата Природа, – час, который человек может лицезреть, только если отважится выйти из дома впотьмах; и сова, покинув свое потаенное убежище, приблизилась к границам сада и один раз крикнула в темноте пронзительно и чисто, как бы напоминая об этом Родригесу, но он не внял ее голосу и продолжал шагать по дорожке в молчании.

Он уже сыграл на мандолине, и она вплела в торжественную неподвижность всепонимающего вечера то, что сумела выразить, а после ее плача, прозвучавшего особенно печально и исполненного страданий множества людей, ибо это была достаточно старая мандолина, Родригес погрузился в угрюмое оцепенение, сознавая, что его жалкие слова ничего к этому не прибавят.

Заговори он, и Серафина поняла бы его, ибо ее мысли все еще дрожали в такт голосу мандолины, пришедшему к ней послом от Родригеса, но наш молодой человек никак не мог найти слов, которые соответствовали бы той высокой тональности, какую играючи взяла мандолина. Его глаза говорили, а вздохи подтверждали все то, что высказал певучий инструмент, но язык оставался нем.

И тогда заговорила Серафина, первой нарушив гнетущую тишину, которая незримо следовала за ними вдоль извилистой стены цветущих азалий:

– Любите ли вы цветы, сеньор?

– Я обожаю их, сеньорита, – ответил Родригес.

– В самом деле? – переспросила Серафина.

– Конечно да, – кивнул Родригес.

– Но тогда, если я только не ошибаюсь… – сказала донья Серафина. – Разве не был несколько увядшим и поблекшим цветок, который вы держали в руках, когда проезжали под нашим балконом?

– Разумеется, он завял, – ответил Родригес. – Ведь этой розе исполнилось уже несколько недель.

– Я полагала, – заметила на это Серафина, – что того, кто любит цветы, свежие розы должны волновать больше.

В каком бы тупом оцепенении ни пребывал в те минуты Родригес, природная сообразительность не оставила его. Признаться, что он получил эту розу от Серафины, означало бы предъявить на нее какие-то права, словно то, что доселе оставалось для него лишь надеждой, было неопровержимо доказано.

– Сеньорита, – сказал он, – я нашел этот цветок на святой земле.

– Я не знала, – ответила Серафина, – что вы путешествовали так далеко.

– Я нашел его здесь, – сказал он, – под вашим балконом.

– Возможно, я случайно уронила его, – промолвила Серафина, опуская глаза. – С моей стороны это было неосторожно.

– Я до сих пор храню его, – признался Родригес и протянул ей потрепанную, побуревшую розу.

– С моей стороны это было неосторожно, – повторила Серафина.

И тут, прямо в этом благоуханном саду, при тусклом вечернем свете, призрак давно увядшей розы представил друг другу души Родригеса и Серафины, и внимательные цветы вокруг услышали, как Родригес рассказывает историю своей любви, а склонившись над тропинкой, выложенной по краям белыми раковинами, услышали они и ответ Серафины, хотя со стороны могло показаться, будто все цветы только и делают, что любуются вечером и слегка приподнимают листья в ожидании дождя.

Один за другим темные, сумеречные покровы опускались на землю оттуда, где еще недавно светилась вечерняя заря, словно армия тьмы раскинула свои шатры на землях, покинутых детьми света. С холмов слетелись к саду совы, и их протяжные высокие крики, перемежающиеся периодами полной тишины, предупреждали всех и каждого в этом краю, что настал час, не предназначенный для людей, но ни Родригес, ни Серафина их не слышали. Тем временем в бледно-голубом небе, где никто не ожидал ее увидеть, появилась улыбчивая звезда. То была Венера, с радостью покровительствовавшая всем влюбленным, о чем и просили ее люди всех канувших в прошлое столетий, которые давным-давно назвали ее так и с тех пор молились ей с вершин холмов, опустив глаза долу и простирая руки навстречу ее вечному, внимательному оку. Под мерцающими лучами звезды, устремившимися к земле, чтобы благословить их, Родригес и Серафина негромко говорили друг с другом на виду у богини, и их голоса то шепотом, то легким дуновением разносились среди цветов, нисколько не беспокоя маленьких пугливых зверьков, которые лишь в сумерках с осторожностью выползают из своих нор и укрытий. И Природа простила их за то, что в этот час они еще здесь, хотя совсем рядом, как будто бы даже за стволом ближайшей азалии, чуть слышно чаровала и пела самая старая из вечных тайн.

Когда цветы замерцали в полумраке, когда заулыбалась Венера, а все остальное сделалось серым и неясным, Родригес и Серафина повернулись и рука об руку пошли по одной из узких тропинок, ведущих к дому.

Донья Мирана только взглянула в глаза дочери, но ничего не сказала. Дон Альдерон же возобновил свою беседу с Родригесом и привел пришедшие ему на ум прошлой ночью доводы, которые подтверждали его опасения насчет того, что весь мир может быть завоеван маврами, и Родригес согласился со всем, что говорил его радушный хозяин, однако на самом деле он мало что понимал, ибо душа его была полна грез и мечтаний, которые танцевали позади свечных огоньков под какую-то удивительную, странную, неслыханную прежде мелодию, звучавшую в его сердце. Зато он много смотрел на Серафину и говорил мало.

Этой ночью Родригес не выпил с доном Альдероном ни капли вина, да и зачем ему было вино? Быстрее ласточки, быстрее самого великого странника – белогрудого гуся – его молодые мысли уносились в отдаленное будущее, к несметному числу золотых вечеров и грядущих лет, проходя по тем удивительным дорогам, по которым не может последовать за ними мое перо, каким бы проворным ни было крыло, из коего оно добыто. Но что же разглядел он там? В самом ли деле увидел эти будущие дни? Достаточно того, что он представил их все, увидел их череду, как какой-нибудь одинокий пастух, сидя на побережье на вершине мелового холма, вдруг видит приплывший из далеких восточных стран иноземный галеон, который проходит мимо под звуки удивительной музыки; его паруса наполнены ветром, на мачтах сверкают незнакомые стяги, и герои в диковинных нарядах поют новые песни. Но безымянный галеон торопится дальше, и вот уже песня стихает вдали. Что это был за корабль? Куда шел? Почему именно этим фарватером? Пастуху нет до этого дела, с него довольно того, что он видел. Так и мы, отводя взгляд от солнца, сразу замечаем все великолепие погожих дней, юность же больше всего похожа на вознесенный над морем мыс, с которого только и можно наблюдать за далеким горизонтом.

На следующий день Родригес имел беседу с доньей Мираной. Он мало что мог добавить к тому, что мать и дочь долго обсуждали вдвоем, и лишь об одной вещи, когда его о ней спросили, он ничего не мог сказать, а ведь речь шла о его замке. Наконец он признал, что замок у него есть, но, когда донья Мирана поинтересовалась, где он расположен, Родригес ответил неопределенно, указав только, что он находится на севере. Юноша, однако, верил слову короля Тенистой Долины и потому вел речь о своем замке как человек, говорящий правду. Когда же донья Мирана повторила свой вопрос, желая знать, стоит ли его замок в горах, на берегу реки или среди лесов, Родригес принялся описывать его десять башен, выстроенных из камня легкого розового оттенка и сверкающих, особенно на закате, так, что их видно издалека; внезапно он остановился, поймав себя на том, что, сам того не сознавая, повторяет слова дона Альвидара и описывает донье Миране тот самый нежно-розовый замок на берегу Эбро. И тогда донья Мирана догадалась, что с домом Родригеса связана какая-то тайна.

Далее она говорила с доном Родригесом приветливо, однако при этом не дала своего согласия, но и не отказала, и из ее речей молодой человек понял, что осуществление его мечты откладывается. И как ни изящны были поклоны, проделанные Родригесом, прежде чем удалиться, сказать ему было нечего. Весь день после этого воображаемый замок висел над головой юноши подобно облаку – отнюдь не невесомому или исчезающему, а угрюмо нахмурившемуся и предвещающему бурю, которой так боятся нежные апельсиновые деревья в пору цветения.

Вечером Родригес снова прогуливался в саду вместе с Серафиной, но донья Мирана постоянно держалась неподалеку, да и очарование вчерашнего вечера, осиянного единственной звездой, оказалось вытеснено из сада тревогами и заботами по поводу замка, о котором он не мог говорить. К тому же и Серафина была не прочь узнать о замке побольше, а молодой человек не мог ни проигнорировать ее интереса, ни признаться, что их будущее зависит от человека в потертом кожаном камзоле, называющего себя королем.

Видя, что тайна, окружавшая его замок, становится все глубже и начинает нарушать волшебство вечера, Родригес завел разговор о лесе, надеясь, что Серафина хоть что-то знает о странном монархе, по соседству с владениями которого обитала ее семья, однако молодая донья, с беспокойством поглядывая в направлении Тенистой Долины, ответила Родригесу, что никто в Нижнем Свете не пользуется прямой дорогой через лес. При этих ее словах тоска еще сильнее стиснула сердце Родригеса; полагаясь на обещание человека, выражению глаз которого он поверил, молодой человек просил Серафину выйти за него замуж, и Серафина ответила «да», однако теперь, когда открылось, что она ничего не знает о короле Тенистой Долины, Родригес засомневался в верности его слова, а хуже всего было то, что Серафина боялась того места, где жил король. Именно поэтому появление доньи Мираны обрадовало Родригеса, и они втроем возвратились в дом. Тем вечером юноша снова разговаривал исключительно мало, но в голове у него зрел план.

Когда обе дамы отправились отдыхать, Родригес, язык которого на протяжении нескольких часов был словно связан, обратился к дону Альдерону. Мать еще ничего ему не рассказала, ибо тайна Родригесова замка сильно тревожила ее и она хотела дать молодому человеку время, чтобы прояснить сию загадку, если он, конечно, сможет это сделать; подобная же снисходительность доньи Мираны к молодому человеку объяснялась тем, что в Родригесе было нечто такое, с чем я пытался познакомить моего читателя на протяжении многих страниц, но что сразу бросилось в глаза матери Серафины, как только она его увидела. Иными словами, он сразу ей понравился, как, смею надеяться, успел полюбиться и моему читателю.

Итак, Родригес обратился к дону Альдерону, который был немало удивлен горячностью, с которой заговорил его гость после нескольких часов молчания, и поведал ему историю своей любви и историю обоих своих замков – того, что волшебным образом исчез со своего места на берегу Эбро, и того, что был обещан ему королем Тенистой Долины. И дон Альдерон часто перебивал его речь.

– О Родригес, – сказал он сначала, – мы будем рады принять тебя в лоно нашей древней, но преследуемой несчастьями семьи. – А потом он сказал; – Я еще никогда не встречал никого, кто владел бы клинком с таким искусством.

Но Родригес довел свой рассказ до конца и сказал все, что должен был сказать, особенно подчеркнув, что на данный момент у него нет ни земель, ни денег – одно лишь обещание таинственного короля; что касалось его искусства владения шпагой, то он назвал его детскими игрушками по сравнению с мастерством дона Альдерона. На это дон Альдерон возразил, что ничего особенного тут нет, а есть лишь несколько хитрых приемов, которыми он овладел в надежде, что когда-нибудь настанет день, когда он сможет послужить Господу и пронзить своим клинком некоторое число неверных; после этого он дал Родригесу свое согласие на брак с Серафиной, присовокупив к нему искренние поздравления, но молодой человек их не принял.

– Поедем со мной в лес, – сказал он, – на то самое место, где я встретил этого короля, и если там мы его не встретим, то отправимся в дом, где пировали зеленые стрелки, и там что-нибудь да разузнаем. Королю придется показать нам обещанный замок, и, если он тебе понравится, тогда ты дашь мне свое согласие. Если же нет…

– С радостью, – прервал его дон Альдерон. – Завтра же и отправимся.

И Родригес принял его слова буквально, хотя хозяин, у которого он гостил, имел в виду срок несколько менее определенный; на его месте мы сказали бы «как-нибудь на днях», однако слишком уж сильно было нетерпение Родригеса.

Так они в конце концов и порешили, и дон Альдерон пошел спать с чувством, которое поощряет самые невероятные грезы и мечты, ибо назавтра они отправлялись навстречу приключениям, – ведь до сих пор ни он сам, ни кто-либо из жителей поселка не осмеливался вторгнуться в пределы Тенистой Долины.

И на следующее утро Родригес еще раз сопроводил Серафину в сад, часть романтического очарования которого все же исчезла, так как донья Мирана тоже прохаживалась неподалеку; романтика же похожа на одну из тех волшебных красок, которые на краткий миг вспыхивают в каплях росы под лучами солнца; когда же случайная тень мимоходом падает на них, волшебство исчезает и приходится ждать другого случая, чтобы снова увидеть эту яркую вспышку, но только цвет ее будет уже иным. Порой бывает достаточно просто отойти в сторону хотя бы на ярд, чтобы колдовской луч погас. Донья Мирана, правда, тоже способна была разглядеть романтику сада, но она виделась ей с расстояния не менее чем в три десятка лет, и сейчас для нее все было другим, ибо много воды утекло с некоего памятного ей дня (хотя любовь была любовью и в прежние времена); Родригесу же и Серафине казалось, что она вовсе не замечает никакой романтики. Это обстоятельство каким-то образом умаляло в их глазах очарование цветущего сада, и взгляды обоих невольно выискивали среди азалий романтику вчерашнего вечера.

А потом Родригес сказал Серафине, что уезжает вместе с ее братом, чтобы посмотреть, как обстоят дела в его замке, и что вернутся они через несколько дней. Ни намеком не дал он понять, что дела в его замке могут обстоять не блестяще, ибо Родригес снова верил слову короля Тенистой Долины. Былая уверенность вернулась к нему, и вскоре Родригес и Альдерон, с пристегнутыми шпагами и в плащах, ярко сверкающих на солнце и развевающихся на апрельском ветру, поскакали прочь.

Скоро вдали показалась Тенистая Долина. Она напомнила Родригесу о Мораньо, о том, какое огромное зло причинил он дону Альдерону своей сковородой, а также о том, что именно Мораньо дожидается его в лагере, куда он вел теперь своего друга. И тогда Родригес сказал:

– Этот мерзкий плут Мораньо все еще жив и осмеливается настаивать, чтобы и дальше служить мне.

– Если он окажется поблизости, – ответил дон Альдерон, – я прошу тебя разоружить его, отняв у него сковороду, дабы моя честь снова не пострадала, ибо достоинство идальго не допускает, чтобы меня сразили при помощи кухонной утвари. Для этой цели можно использовать только клинок, копье, а на худой конец – ядра пушек или пули, выпущенные из аркебуз…

Он как раз вспоминал, какие еще существуют виды оружия, когда Родригес дал шпоры коню.

– Он уже близко, – бросил он на скаку. – Я поеду вперед и разоружу его.

Так Родригес галопом въехал в лес, в то время как дон Альдерон, двигаясь легкой иноходью, отстал от него примерно на милю.

В лесу молодой человек без труда обнаружил свой старый лагерь, а в нем – Мораньо, сидевшего на земле возле небольшого костра. Увидев Родригеса, Мораньо вскочил, глаза его радостно заблестели, а на расплывшемся в улыбке лице ясно обозначились все вопросы, которые Мораньо не облек в слова только потому, что не желал столь откровенно интересоваться делами своего господина.

– Мораньо, – сказал ему Родригес, – дай-ка мне твою сковородку!

– Мою сковородку? – удивился Мораньо.

– Именно, – подтвердил Родригес.

И когда этот закопченный, испачканный салом предмет оказался в его руках, он сообщил Мораньо:

– Тот сеньор, с которым ты повстречался в Нижнем Свете, едет следом за мной.

При этих словах Родригеса вся радость на лице Мораньо погасла, как гаснет в небе свет закатившегося солнца.

– Сеньор, – сказал Мораньо, – теперь он непременно убьет меня.

– Не убьет, – ответил слуге Родригес.

– Но, сеньор, – убежденно возразил Мораньо, – он жаждет видеть мой жирный труп, как иные люди жаждут поймать единорога, когда весенней порой, надев свои ярко-зеленые камзолы, они травят его верхом, пустив вперед собак…

(Я не знаю ни того, что за легенда хранилась в памяти Мораньо, ни того, насколько она была правдива.)

– Когда же он увидит, что у меня в руках нет сковороды, он тут же меня прикончит.

– Этого сеньора, – подчеркнул последнее слово Родригес, – нельзя бить сковородкой.

– Это чересчур суровое правило, сеньор, – покачал головой Мораньо.

Услышав это, Родригес вознегодовал, ибо никто не смел подобным образом подвергать сомнению очевидный закон рыцарства; единственная же мысль Мораньо была о том, как это несправедливо – расставаться с радостями жизни из-за какой-то сковородки, и, таким образом, намерения слуги и господина вошли в очевидное противоречие. Некоторое время оба молчали, и Родригес забросил поводья своей лошади на обломанный древесный сук. А потом в лес въехал дон Альдерон.

Все самые сильные страсти, из которых складывалось чувство справедливости Мораньо, – все были видны в его глазах, которые он обратил на своего господина, но дон Альдерон едва взглянул на слугу, даже когда вручал ему повод своего коня, и спокойно подсел к Родригесу.

И в этом тенистом уголке леса они отдыхали почти до вечера, ибо оба молодых человека отправились в путь не так рано, как должны путешественники. С тех пор как Родригес покинул эту маленькую лесную стоянку и отправился в Нижний Свет – навстречу кульминационной точке своей жизни, к которой он восходил день за днем, – прошло восемь суток, и за это время Мораньо успел собрать изрядный запас дерева, чтобы при помощи некоторых хитростей и уловок, о которых жители городов не имеют никакого понятия, как следует оборудовать лагерь, превратив его в некое подобие настоящего дома, на какое иногда набредают странники. Дон Альдерон был очарован и высокой зеленью, заменявшей этому дому крышу, и звонкими голосами тех, кто ее населял и кто как раз возвращался под сень ее, чтобы напеться всласть. И ни Родригес, ни Альдерон не заметили, что в какой-то момент сумерек Мораньо – хотя его господин ни о чем таком не просил – снова завладел своей сковородкой, ощутив не выраженное словами разрешение, почудившееся ему то ли в сумеречной полутьме леса, то ли в приподнятом душевном настрое обоих молодых людей, молча сидевших у огня. Вскоре Мораньо уже снова готовил что-то на отдельном маленьком костерке, и лицо его было совсем как у фельдмаршала, который случайно лишился своего фельдмаршальского жезла, но снова счастливо его обрел. Видел ли ты когда-нибудь что-то в этом роде, читатель?

Когда ужин был готов, Мораньо молча подал его господам, а сам скромно отошел подальше от костра, туда, где темнота была гуще. Он понимал, конечно, что прощен, однако это прощение не было выражено настолько ясно, чтобы ему хотелось навязывать господам свое присутствие или лишний раз напоминать о том, что он снова обрел свое страшное оружие, которое к тому же неплохо жарит грудинку. Поэтому Мораньо, словно дриада, бесшумно скользил между деревьями и, как и любое мифическое существо, то исчезал из виду, то снова появлялся.

А двое молодых людей прекрасно поужинали и остались сидеть у костра, наблюдая за тем, как бесчисленные горячие искры летят вверх, каждая своим путем, как они поднимаются высоко над огнем, чтобы сначала стать частью бескрайней пустыни, состоящей из мрака и звезд, а потом и вовсе пропасть из виду, как исчезает с глаз нашего любопытства человеческая душа, когда мы пытаемся последовать за ней в ее странствиях за пределы известных нам домашних очагов.

Весь следующий день двое юношей и Мораньо ехали через лес, пока не наткнулись на черный круглый след старого костра, который и стал местом их очередной стоянки. Здесь Родригес задержался, попав под власть той магии, какой каждый истинный путешественник невольно наделяет случайно найденный им прежний лагерь. Это она притянула к себе Родригеса и направила его стопы именно сюда, к черному угольному следу на траве, к этому очагу, на одну ночь превратившему безлюдный и дикий уголок леса в уютный дом.

Дону Альдерону было все равно, спешат они или торопятся; путешествие через эти лесистые места ему определенно нравилось, хотя прохладный ночной ветер, скользивший между могучими стволами деревьев, был ему в новинку, как внове было ему и дружелюбное общество многочисленных звезд. Дорога доставляла молодому дону радость сама по себе, а воображение рисовало таинственный замок Родригеса ничуть не менее огромным и величественным, чем тот, который в свое время описывал дон Альвидар. Иногда, правда, двое молодых людей говорили друг с другом о замке, и каждый рассказывал, каким он ему представлялся, однако в тепле лагерного костра, когда Мораньо заснул, они говорили и о многом таком, что не под силу пересказать этим хроникам.

Утром следующего дня они продолжили свой путь и двигались так быстро, как только позволяли им нависающие над тропой ветви деревьев. Огромный дом, в котором пировали зеленые стрелки, находился где-то неподалеку, в стороне от тропы, однако, посовещавшись между собой, всадники не стали задерживаться и поскакали дальше, ибо местом, где Родригес в последний раз видел короля Тенистой Долины, была поляна, на которой тот дал молодому человеку свое слово. И прежде, чем в лесу хоть немного стемнело, прежде, чем потускнели золотые лучи, напоминавшие освещенную солнцем колоннаду перед входом в храм, они наткнулись на еще один свой старый лагерь, который искали и который в душе своей Мораньо связывал с волшебством, ибо именно здесь его лошади исчезали и появлялись, словно мотыльки, хотя он своими руками привязал их вот к этому дереву. Здесь они и стали искать короля Тенистой Долины, и сначала Родригес звал его один, а потом они начали делать это втроем, хором выкликая: «Король Тенистой Долины!»

Но никакого ответа не было. Даже эхо молчало, и ничто не шевелилось и не шуршало в прошлогодней листве. Но прежде, чем эти мили тишины и молчания успели подействовать на них угнетающе, Родригес предложил простой план, согласно которому он и Альдерон должны были осмотреть лес слева и справа от тропы, в то время как оставшемуся в лагере Мораньо следовало как можно чаще и громче кричать, чтобы они в своих поисках постоянно слышали его голос, ибо Тенистая Долина пользовалась славой не самого подходящего леса для путешественников и путешествий. Впрочем, и без того не многие отваживались проникнуть сюда.

Так они и поступили: Родригес и Альдерон разошлись в разных направлениях, а Мораньо остался в лагере, время от времени протяжно и громко крича. И хотя слухи утверждали, что в Тенистой Долине трудно отыскать дорогу, удалившись на каких-нибудь двадцать ярдов от тропы, они ничего не говорили о том, легко ли найти в этом лесу зеленых лучников; Родригес же, знавший, что они охраняют лес, как тени деревьев хранят прохладу, был уверен, что в конце концов обязательно столкнется с кем-нибудь из них, даже если ему не посчастливится встретиться с их властелином. И они с Альдероном продолжали поиски до той поры, когда под пологом леса сгустились сумерки и только птицы на самых верхних ветвях еще видели свет, но так и не встретили ни корол, ни каких-либо следов людей.

Альдерон первым вернулся в лагерь, а Родригес продолжал кружить по лесу до наступления полной темноты; он искал и звал, чувствуя, как с каждой минутой и с каждым криком Мораньо, раз от раза звучавшим все тише и слабее, его замок бледнеет и тает, ускользая все дальше за дубовые стволы и колючие кустарники, чтобы занять свое место в призрачной пустоте среди не ведающих жалости звезд. Когда же он наконец отказался от своих бесплодных поисков и вернулся в лагерь, он обнаружил Мораньо стоящим возле большого костра, вид которого – равно как и отблески огня на щеках слуги, и домашний уют бивака – несколько подбодрил Родригеса, ибо все в мире относительно.

За ужином Родригес и Альдерон пришли к выводу, что находятся в части леса, чрезмерно удаленной от резиденции короля Тенистой Долины, и решили назавтра перенести лагерь к дому зеленых лучников, так что, засыпая, молодой человек снова почувствовал, что с его замком все будет хорошо.

Когда настал следующий день, они возобновили поиски, и, хотя до этого момента Родригес хорошо помнил, что четыре недели, когда король Тенистой Долины велел ему прийти, еще не истекли, он вдруг почувствовал – а дон Альдерон был с ним полностью согласен, – что ждали они достаточно. Поэтому на протяжении всего утра они продолжали прочесывать лес, а потом осуществили свое вчерашнее намерение, отправившись к большому дому, где Родригес когда-то заночевал. По-прежнему в лесу им не встретилось ни души, но по пути к дому зеленых лучников радостное настроение вернулось к Родригесу, ибо и он сам, и дон Альдерон все больше и больше убеждались в том, что именно туда им следовало направиться с самого начала.

Еще только начинало вечереть, а они были уже почти у цели, однако стоило путникам свернуть с тропы, по которой они ехали вчера, и вступить на тропку поуже, которая через несколько сот ярдов непременно вывела бы их к жилищу зеленых лучников, как они вдруг наткнулись на натянутые между деревьями тяжелые толстые цепи, преграждавшие путь. Промежутки между цепями равнялись всего шести дюймам, и верхние из них находились высоко над головами остановившихся в недоумении всадников, нижние же почти касались земли; словом, дорога была перегорожена надежно.

Родригес и Альдерон торопливо посовещались, а затем, спешившись и оставив лошадей на попечение Мораньо, пошли сквозь густой подлесок вдоль цепей, надеясь найти место, где можно было бы переправиться через препятствие. Вскоре они обнаружили, что цепи нигде не кончаются, и тогда, учитывая, что вечер неуклонно приближался, двое друзей разделились: дон Альдерон повернул в обратную сторону, а Родригес двинулся вдоль цепей дальше.

Когда они с разных сторон вернулись на тропу, где их ждал Мораньо, начинало темнеть. Родригес не обнаружил ничего интересного, если не считать того, что преграда тянулась от дереву к дереву очень далеко, а Альдерон наткнулся на огромные железные ворота, но они оказались заперты. Тогда все трое, держа лошадей в поводу, с шумом и треском пошли к этим воротам сквозь разливающиеся повсюду вечерние тени, однако каждый шаг давался им с великим трудом, ибо никакой дороги здесь не было вовсе. Когда же они наконец достигли своей цели, было уже совсем темно, но путники сумели рассмотреть высокие ворота, вставшие между деревьями черным барьером, за который никому бы не захотелось проникнуть по доброй воле; во всяком случае, троим нашим путешественникам он показался совершенно непреодолимым. Но больше всего Родригеса удивило то, что, когда он ужинал в доме зеленых лучников, никаких ворот или цепей он не заметил.

Так они стояли втроем, растерянно рассматривая запертые ворота, когда вдруг заметили на створках два щита, соприкасавшихся в самой середине. Тогда Родригес вскочил в седло и, подъехав к воротам вплотную, вытянул вверх руку, чтобы на ощупь определить, что за герб или девиз выбит на них, однако оба щита были совершенно гладкими.

Свой лагерь они, как могли, разбили неподалеку от ворот – совсем как люди, которым приходится устраиваться на ночлег там, где застала их темнота; Мораньо развел прямо перед воротами огромный костер, и оба соприкасающихся щита засверкали отраженным светом прямо в лица Родригесу и Альдерону. И некоторое время оба дивились этим огромным воротам, разделившим дремучий лес на две части, а потом к ним пришел сон.

Едва проснувшись, путники принялись громко кричать и стучать, но ворота, по-видимому, никто не охранял, и ничьи шаги не нарушали тишину леса. Тогда, оставив Мораньо перед воротами, которые никуда не вели, оба молодых человека принялись карабкаться по ветвям и цепям и вскоре, перебравшись через преграду, двинулись сквозь молчаливые заросли к дому, где когда-то ночевал Родригес. И вот тут-то, почти сразу, появились перед Родригесом и Альдероном зеленые стрелки со своими луками в руках, а было их человек десять.

– Стой! – скомандовали зеленые лучники, а когда они говорили так, ничего другого просто не оставалось.

– Что вы ищете? – спросили стрелки.

– Короля Тенистой Долины, – ответил Родригес.

– Его нет здесь, – сказали ему.

– Где же он? – спросил Родригес.

– Нигде, – сказал тогда один из лучников, – когда он не хочет, чтобы его видели.

– Тогда покажите мне замок, который он мне обещал, – попросил Родригес.

– Мы не знаем никакого замка, – заявил другой лучник, а остальные согласно закивали.

– Никакого замка? – переспросил Родригес.

– Нет, – был ответ.

– Разве у короля Тенистой Долины нет замка? – уточнил несчастный Родригес, чувствуя, как отчаяние овладевает им.

– Мы никогда о нем не слышали, – заявили зеленые стрелки. – Король живет в лесу.

И прежде чем совершенно отчаяться, наш молодой человек по очереди выспросил у каждого из лучников, знает ли он хоть о каком-нибудь замке, которым бы владел их король, но каждый отвечал ему, что во всей Тенистой Долине ничего в этом роде нет.

Десять человек с луками в руках стояли перед ними, и тогда Родригес в совершенном отчаянии повернулся и медленно пошел к лагерю, а дон Альдерон последовал за ним. В молчании они вернулись на свою стоянку возле ворот, которые никуда не вели, и там Родригес уселся на бревно возле угасающего костра и стал смотреть на серый пепел и размышлять о своих погибших надеждах. У него не хватило духу заговорить с доном Альдероном, и Мораньо тоже не решался нарушить его угрюмую сосредоточенность, ибо, несмотря на свою словоохотливость и говорливость, он прекрасно знал, когда лучше держать язык за зубами.

Дон Альдерон, правда, попытался нарушить печальную тишину, сказав, что, уж наверное, десять лучников не могут знать всего на свете, однако и ему не удалось подбодрить Родригеса, потому что тот, сидя в отрешенном молчании на деревянной колоде и думая о той самонадеянной уверенности, с которой он порой говорил о своем замке, вспомнил еще об одной детали, о которой дон Альдерон не знал и которая тревожила его больше всего. Когда перед ними возникли зеленые лучники, Родригес повесил поверх камзола золотой медальон, вырезанный для него из монеты королем Тенистой Долины, однако лесные жители не обратили на герб никакого внимания, – очевидно, его магия куда-то пропала. Кроме этого, подавленность Родригеса объяснялась и еще одной причиной, о которой не знал и он сам, а ведь это – один из самых важных фактов, от коих могут проистечь многие горести людские. Спеша поскорее приступить к делам, юноша не успел позавтракать, о чем теперь совершенно забыл, и ему было невдомек, насколько его уныние может объясняться этим обстоятельством. В глубине души Родригес был уверен, что потери замка самой по себе вполне достаточно, чтобы прийти в отчаяние.

Так, низко опустив голову, он сидел раздавленный и опустошенный, а в маленьком лагере хозяйничала тишина.

И в этой мрачной атмосфере, когда никто не произносил ни слова и никто, казалось, вовсе не смотрел по сторонам, перед воротами, ведущими в никуда, стоял скрестив руки король Тенистой Долины, замеченный Родригесом, лишь когда молодой человек наконец поднял голову. Лицо короля было грозным, как у демона, которого простой ученик фокусника оторвал от важной работы, коей он занимался, носясь среди нуждающихся в его заботах астероидов. И, заглянув в гневные глаза короля, Родригес сразу забыл, у кого из них могло быть больше причин для недовольства. Тишина продолжалась еще несколько мгновений, и тут король Тенистой Долины заговорил.

– Когда я нарушал свое слово? – спросил он.

И Родригес не знал, что ему ответить, король же продолжал стоять перед огромными воротами лицом к лицу с Родригесом и смотреть на него, требуя ответа, а тому нечего было сказать.

– Я пришел, потому что мне был обещан замок, – вымолвил он наконец.

– Но я не велел тебе приезжать сюда, – ответил ему человек со сложенными на груди руками.

– Я уже был там, куда мне велели прийти, – сказал Родригес, – но вас там не оказалось.

– Помнится, я сказал, через четыре недели, – сердито напомнил король.

И тут в разговор вмешался дон Альдерон.

– Есть ли у вас какой-нибудь замок для моего друга? – спросил он.

– Нет, – сказал король Тенистой Долины.

– Но вы обещали ему, – заметил дон Альдерон.

Тогда король Тенистой Долины поднял левой рукой рог, который висел у него на боку на зеленом шнуре. Он ничего не ответил дону Альдерону, а только прижал рог к губам и подул в него. Все трое путешественников наблюдали за ним в тишине, которая вскоре была нарушена шагами множества людей, быстро двигавшихся сквозь лес, и вот из листвы появились зеленые лучники.

Когда в лагере собралось человек восемь или десять, король повернулся и посмотрел на них.

– Нарушал ли я когда-нибудь свое слово? – спросил он у своих воинов.

И они дружно ответили:

– Никогда.

А из кустов и подлеска возникали новые и новые люди.

– Спроси у них, – сказал король.

Но Родригес молчал.

– Спроси у них, – повторил король, – нарушал ли я когда-нибудь свои обещания.

Но Родригес и Альдерон так и не произнесли ни слова. И лучники сами ответили им.

– Он никогда не нарушал своего слова, – сказал каждый из них.

– Вы обещали мне замок, – сказал тогда Родригес, все еще чувствуя на себе суровый взгляд короля.

– Тогда поступай так, как я велел, – ответил ему король Тенистой Долины.

С этими словами он повернулся и прикоснулся к замку ворот каким-то ключом. Ворота распахнулись, и король вошел в них.

Дон Альдерон поспешил за ним и, нагнав короля, шагавшего прочь, заговорил с ним, а король ему ответил. Родригес не слышал, о чем они говорили, и даже потом он не узнал этого. Единственным, что расслышал Родригес, прежде чем дон Альдерон и король расстались, была фраза, сказанная владыкой Тенистой Долины: «…и поэтому, сеньор, для всех было бы лучше, если бы они закончили свое дело до того, как придем мы».

И с этими словами король скрылся в глубине леса.

Дон Альдерон в задумчивости медленно вышел сквозь закрывающиеся ворота. Ворота затворились, щелкнули и снова оказались надежно запертыми. Король Тенистой Долины и его лучники исчезли.

А дон Альдерон уже подошел к своему коню, и Родригес с Мораньо сделали то же, непроизвольно подражая тому, кто, похоже, знал, что делал. Когда же дон Альдерон повел коня обратно к тропе, Родригес заторопился следом. Очутившись на дороге, они молча взобрались в седла, и Мораньо последовал их примеру, бросив перед собой на спину лошади свернутые одеяла и повесив за спину сковороду.

– Куда? – спросил Родригес.

– Домой, – отозвался дон Альдерон.

– Но я не смею вернуться в твой дом, – возразил Родригес.

– Едем, – ответил дон Альдерон с интонациями человека, что-то для себя решившего, и Родригес, не имея ни дома, ни планов и никакой надежды, последовал за ним, как пух чертополоха, несомый теплым ветром.

Они ехали через лес до тех пор, пока не стемнело настолько, что темно-зеленый цвет едва угадывался в окраске листвы, хотя небо над ними все еще голубело, словно обломки стального клинка. Когда же они выехали из леса, в небе появились одна-две звезды, и тогда оба молодых человека пустили коней галопом и достигли Нижнего Света как раз к тому моменту, когда в небе засиял Млечный Путь.

А в гостиной их уже ждали донья Мирана и Серафина, готовые приветствовать возвратившихся из дальних странствий путников.

– Что новенького? – спросили они.

И Родригес промолчал, ибо у него не было никаких приятных новостей, зато дон Альдерон выступил вперед и любезно заговорил сначала с Серафиной, а потом и со своей матерью, с которой он беседовал особенно долго, время от времени указывая рукой в ту сторону, где была Тенистая Долина; во всяком случае, именно так в страхе подумал Родригес.

А несколько позднее, когда обе дамы отправились спать, дон Альдерон поведал Родригесу за бокалом вина, которым пытался подбодрить своего опечаленного товарища, что его свадьба с Серафиной дело почти решенное. Когда же Родригес ответил, что это невозможно, Альдерон объяснил ему, что таково было желание короля Тенистой Долины. И когда Родригес услышал это, его удивление сравнялось с его счастьем, ибо он удивился не только тому, что дон Альдерон поверил обещаниям странного короля, но и тому, что его собеседник верил в них так, словно уже давно почитал владыку Тенистой Долины.

На следующий день, прогуливаясь с доньей Мираной по дорожкам великолепного сада, Родригес снова заговорил с ней и получил от нее безоговорочное согласие, подобное тому, какое дал ему накануне дон Альдерон. Когда же наш молодой человек неуверенно упомянул о возможной задержке, донья Мирана с тревогой поглядела в сторону Тенистой Долины, словно и она тоже опасалась владыки странного леса, в который никогда не входила.

Вот как получилось, что Родригес возобновил прогулки в саду со своей возлюбленной, с любезной Серафиной; прохаживаясь по его дорожкам, оба напрочь забывали о необходимости иметь замки и земли, забывали о Тенистой Долине, о всех связанных с нею заботах и сомнениях, равно как и о всех тревожных мыслях, которые обычно связываем мы с грядущим. И в один из вечеров, когда среди азалий запели птицы, когда тени стали длинными и торжественными и когда с пылающей постели Солнца задули прохладные ветры, Родригес и Серафина позабыли о волшебном, замершем саде и, следуя тропами своих собственных мечтаний, вышли за пределы земных берегов и уплыли в края мерцающих сумерек, чтобы скитаться среди холмов, куда лишь однажды, да и то очень ненадолго, попадают влюбленные.