После того как король Тенистой Долины в первый раз встретил Родригеса в лесу и, дав ему обещание, оставил юношу возле лагерного костра, он вышел на тайную тропу, ведущую к дому зеленых стрелков; немного пройдя по ней, король затрубил в рог – и сотня лучников явилась к нему почти мгновенно. Тогда он отдал им распоряжения, и стрелки вернулись туда, откуда пришли, – в темноту леса. Сам же король отправился к огромному дому и принялся расхаживать перед ним – одинокая темная фигура, едва видимая в ночном мраке, – и там, где ступала нога короля, он втыкал в землю небольшие палочки. На следующее утро, лишь только в лес проникли первые лучи солнца, сотня зеленых стрелков вернулась на поляну со своими топорами; каждый из них, выбрав одно из гигантских деревьев, что росли перед большим домом, не ленясь принялся за дело. Целый день зеленые стрелки махали топорами, сражаясь с лесными патриархами, и почти сотня их была повалена еще до того, как наступил вечер. Самые могучие из этих стволов, имевших по четыре фута в толщину, с помощью упряжек лошадей оттащили к большому дому и уложили рядом с палочками, которые король Тенистой Долины воткнул в землю предыдущим вечером. Теперь и гостиный зал лучников, и их кухня, которая стояла в лесу чуть позади главного дома, а также несколько деревьев, которые еще не пали под ударами топоров, оказались со всех сторон окружены поваленными стволами, образовавшими на земле гигантский правильный прямоугольник. Затем явились плотники и мастеровые; они начали обтесывать бревна и выдалбливать их с внутренней стороны, и работали допоздна. Так закончился первый день строительства, и так был заложен нижний венец замка Родригес.

На следующий день лучники свалили еще сто деревьев; к этому времени нижние бревна уже были обтесаны, и на их плоскую верхнюю поверхность строители уложили второй венец, но не раньше, чем новые бревна тоже были обтесаны и выровнены. Немало стволов, предварительно обструганных и подогнанных, внесли внутрь сруба, чтобы сделать из них полы, и к концу второго дня работ человек уже не мог заглянуть за стены замка Родригес. А на третий день пришли на поляну еще мастеровые – пришли из самых отдаленных селений на краю Тенистой Долины, откуда призвал их король, – и стали украшать растущие стены резьбой. И в этот день тоже рухнуло под топорами еще сто лесных великанов, и замок вырос еще на один венец, а лес вокруг понемногу начал превращаться в парк, ибо хотя лучники и валили толстые деревья, самые большие дубы – те, что стояли здесь веками, на протяжении многих и многих человеческих жизней, – они пощадили, оставив их и дальше удерживать землю для следующих поколений людей.

На четвертый день два окошка в задней стене старого дома лучников уже совсем скрылись из виду, заслоненные растущими стенами, а к вечеру замок Родригес стал уже пятнадцати футов высотой. На следующий день лесорубы продолжали не покладая рук трудиться в лесу, проливая яркий солнечный свет на травы, которые веками росли в тени могучих дубов. К концу этого, пятого дня плотники перекрыли стропилами комнаты первого этажа и взялись возводить второй, и замок по-прежнему вырастал на один венец в день, хотя на верхний этаж шли бревна не такие толстые, всего в три фута толщиной, ибо их было значительно легче поднимать и укладывать при помощи блоков и канатов. Одновременно строители начали обкладывать нижнюю часть сруба глыбами камня, скрепляя их раствором, пока не возвели вокруг него крутую каменную стену, надежно защищавшую нижнюю часть замка от огня, которым мог бы воспользоваться враг, случись в этих краях, в любое из грядущих столетий, война. С этой же целью – для защиты от врага – они перекрыли стальными решетками узкие и глубокие окна.

Теперь уже была ясно видна вся форма крепости: с башнями по углам и со стеной, ограждавшей старый дом лучников сзади и по бокам. Главные ворота, расположенные слева от него, вели в огромный зал, где штабель толстых дубовых стволов постепенно превращался в массивную лестницу. Потолок в зале должны были удерживать на головах и согнутых руках три колоссальные человеческие фигуры, однако резчики только начали свою работу и успели наметить лишь глаза статуй да контуры их деревянных улыбок, придававших трем деревьям, корнями уходившим в землю под полом, сходство с легендарными лесными существами. В верхнем же этаже одно из этих деревьев уже преобразилось в высокий посудный шкаф, в котором и полки, и боковины, и задник, и верх – все было вырезано из цельного дубового ствола.

Внутреннее убранство замка – отполированные ниши и выступающие из стен резные фигуры – все было выполнено из дерева. Бревна были такими толстыми, что на первый взгляд могло показаться, будто стены сделаны из целого куска дуба, и, по мере того как ожидавшие Испанию столетия приходили и уходили, эти стены постепенно становились темней, словно на них отпечатывались все грустные осенние тени, и наконец почернели вовсе, будто от тоски по ушедшим поколениям; однако и доселе они еще не обрушились.

Очаги и дымоходы в замке лесные мастера выложили огромными квадратными плитами красного цвета, и их зияющие темные отверстия всегда оставались притягательными и таинственными для тех членов семьи, обитавшей в этом замке на протяжении последующих столетий, кто был склонен везде и во всем видеть тайну. Каждый из очагов охраняло по два вырезанных из дерева чудных существа с загадочными выражениями на лицах и с удивительными конечностями, которыми они поддерживали каминную полку, и эти скульптуры, казалось, роднили пламя каминов с легендами и сказками, рассказанными в лесу. И даже много лет спустя, после того как вырезавшие их люди обратились в прах, души эти существ покидали свои деревянные прибежища и танцевали в комнатах унылыми зимними ночами, когда все лампы были погашены и только язычки пламени крадучись ползли по раскаленным поленьям и мерцали меж тлеющими головнями.

На втором этаже замка протянулась во всю его длину огромная зала. В ней стоял длинный стол на восьми ногах, по которым карабкались вверх вырезанные из дерева розы, и самый стол этот вместе с опорами составлял единое целое с полом, но никогда бы не удалось резчикам выдолбить столь огромный стол к сроку, не используй они при этом огонь. Второй этаж только-только был закончен в тот день, когда Родригес, дон Альдерон и Мораньо прискакали в лес и остановились перед окружившим парк забором из цепей. Разумеется, король Тенистой Долины никому бы не позволил смотреть на свой подарок до тех пор, пока он не предстанет во всей своей красоте и великолепии, и потому повелел, что ни один человек не должен пройти за ограду и увидеть работу его лесных плотников и резчиков прежде, чем замок не станет смотреть на любого пришельца так же хмуро и грозно, как и любая другая крепость Испании.

Потом мастера подняли стену из раствора и камней до верха второго этажа, и лишь выше они только замазали щели гипсом, оставив толстые бревна на виду. Прошедшие годы заставили почернеть дуб, окруженный белой штукатуркой, но ни бури, что впоследствии проносились над замком, ни прорастающий каждую весну влажный мох не тронули гнилью эти бревна, которые дал для строительства лес и над которыми так хорошо потрудились зеленые стрелки.

И замок выдержал натиск лет и дожил до наших дней; обветшалый, даже слегка пострадавший за время пути сквозь долгие и подчас неспокойные годы, он гордится тем местом и ролью, которую сыграл в самые славные и величественные периоды истории. Именно сюда приезжал однажды в юности Вальдар Великолепный. И Карл Мудрый переночевал как-то раз в этом замке во время своего великого паломничества к святым местам юга.

И именно здесь одной весенней ночью Педро Дерзкий, будучи сильно навеселе, отдал сыну своей сестры Африку, которая как раз поместилась на дне его кубка.

Какое великолепие повидал этот замок, сколько великих людей и событий! Какие хроники можно было написать об этом! Но, увы, к нашим хроникам это не относится, ибо они уже движутся к концу, а мы еще не узнали толком, как был возведен сей замок. Пусть другие напишут, что за флаги и по какому поводу развевались и трепетали на четырех его башнях, щедро делясь своей красотой с ветром. Я же должен еще рассказать, как эти башни были построены.

Итак, второй этаж был перекрыт, и замок Родригес день ото дня продолжал подниматься, ежедневно вырастая на толщину одного венца благодаря усилиям людей, налегавших на канаты и лебедки, и самоотверженному труду сотни лесорубов, а парк вокруг становился все обширней и все глубже проникал в лес.

Между тем деревья, росшие внутри замка-крепости, обрабатывались резчиками в каждой комнате, на каждом этаже, куда бы они ни попадали, а толстый сук самого большого из них даже превратился в небольшую витую лестницу, ведущую еще одним этажом выше. На пол в комнатах легли шкуры животных, добытых лучниками в лесу, а стены украсили пестрые коврики из выделанной и раскрашенной кожи, какие умели делать в Испании в те далекие времена.

Когда и третий этаж был закончен, лучники покрыли замок крышей, уложив на стропила и поперечные балки красную черепицу, которую они сделали из обожженной глины. Только башни еще не были закончены.

Тогда король Тенистой Долины послал в Нижний Свет гонца, чтобы он вечером выстрелил тупой стрелой с привязанным к ней посланием в сад дона Альдерона, целясь поближе к дверям дома.

А строители продолжали возводить башни. На самом верху они сделали укрытия для лучников – небольшие выступающие бастионы, которые, подобно гнездам ласточек, лепились к углам, и с этих высотных площадок можно было наблюдать за противником и обстреливать его, самому оставаясь невредимым. К этим каменным бастионам примыкали изогнутые галереи, по которым лучники могли без труда перемещаться с места на место и пускать свои стрелы с разных сторон, всякий раз неожиданно для врага. Так в те давние времена были выстроены башни замка Родригес.

И в один прекрасный день, ровно четыре недели спустя после того, как рухнул под топорами первый дуб, и когда вышел срок исполнения обещанного, король Тенистой Долины снова затрубил в рог. И, стоя на том месте, где еще недавно был большой дом лучников, ныне со всех сторон загороженный неприступными и гладкими стенами замка Родригес, он созвал к себе своих стрелков. И когда все они собрались, он отдал им еще один приказ. Они должны были тайно отправиться в Нижний Свет и с наступлением дня прибыть к жилищу дона Альдерона, чтобы доставить донью Серафину из долины Утренней Зари – не важно, замужнюю или нет, пусть даже она станет спасаться бегством или пусть родственники невесты обороняют дом – в замок Родригес, дабы она стала его хозяйкой. Для этой цели король велел лучникам запрячь карету, которую полагал роскошной, и, хотя могучие бревна, из которых она была сделана, – те самые бревна, которые могли придать замку вид величественный и богатый, – делали этот экипаж слишком тяжелым и неповоротливым, он все равно казался зеленым стрелкам триумфальной лесной колесницей.

Тогда они взяли луки и поспешили исполнить приказание, оставив ремесленников и мастеров работать в замке, который был покрыт кровлей уже целиком, вместе с башнями и всеми остальными постройками. Двигаясь быстро и осторожно, как умеют только зеленые лучники, они пересекли лес известными им одним узенькими тропинками и незадолго до наступления темноты оказались уже на опушке, хотя и не пошли дальше, чем протягивались вечером тени деревьев; и всю первую половину ночи они отдыхали под дубами – все, за исключением тех, чья работа заключалась в том, чтобы собирать сведения для короля. Трое таких людей отправились в Нижний Свет и смешались с жителями поселка.

Когда перед рассветом над полями поплыл туман, прозрачной, колышущейся пеленой окружая Нижний Свет, лучники двинулись вместе с ним. И там, на пустоши, за кустами, которые надежно их скрывали, – как раз на рубеже, где их не могли услышать из поселка, – вышедшие из леса стрелки встретились с тремя своими товарищами, проведшими ночь в тавернах Нижнего Света. И эти трое поведали сотне лучников о пышной свадебной церемонии, которая должна была совершиться в поселке утром, в церкви Отречения, о множестве приготовлений к ней, о священниках, приехавших издалека на мулах и заночевавших в поселке, а также о том, что шпагу жениха благословит сам епископ Толедский. Узнав об этом, лучники чуть-чуть отошли от Нижнего Света и, скрываясь в тумане, рассеялись по пустоши, которая то здесь, то там уступала часть своей территории человеку под посевы, однако по большей части оставалась площадкой для игр самых разных диких существ, повадки которых были хорошо знакомы лучникам. И здесь они стали ждать.

А свадьба, о которой кумушки еще долго судачили летними вечерами у себя на крыльце, была свадьбой Родригеса и Серафины; и те пожилые женщины, которые так любят поболтать друг с другом о пышных свадебных церемониях, тоже часто вспоминали о ней, хотя эту свадьбу они видели в раннем детстве, еще когда были маленькими девочками из числа тех, что бросают букетики анемонов на дорожку перед папертью. И все равно они снова и снова пересказывали друг другу эту историю, пока не рассказали все, что могли. Это их рассказ мы приводим здесь – рассказ последних из этих старых-престарых женщин, которые появились в наших хрониках, чтобы почесать языками еще немного, хотя бы только на страницах нашей повести, ибо сами эти женщины умерли уже много веков назад. Увы, это все, что могут сделать для них книги.

А началось все с перезвона колоколов и шума множества голосов; потом голоса затихли, и на улице появилась процессия из восьми мурсийских священников, чьи облачения казались жителям Нижнего Света удивительными. За ними шагал священник с юга, откуда-то с границ Андалусии, – тот самый, что накануне святил обручальные кольца. (Это он принимал у себя Родригеса, когда тот в первый раз ускользнул от Ла Гарды, и теперь молодой человек послал за ним.) Когда же они вошли в церковь, то каждый удар колоколов стал ясно слышен в наступившей тишине. А затем, в сопровождении приличествующей своему сану свиты, прошествовал епископ Толедо, и все жители поселка сумели во всех подробностях рассмотреть его благословенную ризу.

За епископом, в сопровождении дона Альдерона, вошел в церковь жених с клинком на боку. И тут вся улица снова огласилась шумом множества голосов и непрерывным трезвоном колоколов – это собравшиеся увидели донью Мирану. А через минуту в конце улицы раздались новые приветственные возгласы и крики радости, которые медленно подкатывались ближе, и колокола загудели громче, а аккуратные букетики анемонов стали липкими во взмокших ладонях зрителей. То шла в окружении подружек донья Серафина, и слухи, передававшиеся из уст в уста с тех самых пор, сохранили для нас главным образом обращенную к спутницам улыбку новобрачной да красоту ее свадебного наряда, донеся все это до нас сквозь далекие летние вечера.

Потом в церкви заиграла музыка, а еще немного погодя в поселок вступили лесные люди. Среди жителей Нижнего Света поднялся переполох, ибо никто не знал, каковы намерения пришельцев, однако эти последние так низко кланялись жениху и невесте и так охотно показывали свои длинные охотничьи луки всем, кому хотелось на них взглянуть, что поселяне отринули свои опасения и боялись лишь того, как бы епископ Толедский не проклял веселых лучников одним из своих страшных проклятий.

А новобрачные тем временем сели в диковинный экипаж, и снова все приветствовали их и бросали цветы, а епископ благословил три лука из тех, что были в руках зеленых стрелков. На козлах же странной кареты утвердился рядом с кучером некий толстяк: руки его были сложены на груди, а на лице играла глупая, счастливая улыбка. После этого и лучники, и только что обвенчанные жених с невестой отправились из поселка в лес. Свадебную колесницу влекли четыре могучие белые лошади, по бокам бежали лучники, и вскоре вся процессия исчезла с глаз маленьких девочек, которые следили за свадебным поездом из Нижнего Света, однако их память еще долго хранила это зрелище во всех подробностях, пока их зрение не ослабело настолько, что они больше не могли вязать, а могли только погожими днями сидеть на крыльце да вспоминать былое.

Так Родригес и его молодая жена прибыли в лес, и всю дорогу наш молодой человек оставался молчалив и задумчив, гадая, в какой дом и навстречу какому будущему везет он Серафину; она же знала много меньше его, и ее радости ничто не омрачало.

Когда же экипаж покатился по ненаезженной дороге, которую зеленые стрелки делили лишь с оленями и редкими безрассудными путниками, колеса его стали так глубоко увязать в рыхлой песчаной почве, что эскорту лучников больше не было нужды двигаться бегом, и даже толстяк, сидевший на козлах рядом с кучером, спустился на землю и немного прошелся, по всей видимости весьма довольный возможностью размять ноги, а был это не кто иной, как Мораньо.

Серафина была восхищена лесом, однако от Родригеса его величественную красоту заслоняли многочисленные тревожные мысли, роившиеся у него в голове. Однажды он даже высунулся из кареты и спросил у одного из зеленых стрелков насчет замка, однако лучник лишь поклонился и ответил пословицей, которую было бы затруднительно успешно перевести на наш язык в отрыве от ее родной испанской почвы; смысл ее, однако, заключался в том, что день грядущий, дескать, способен прояснить многое. Тогда Родригес замолчал, ибо ему было хорошо известно, что из-за обилия в Испании подобных пословиц он вряд ли может рассчитывать на прямой ответ, а некоторое время спустя ему, должно быть, передалось доверчивое спокойствие Серафины. И вот ближе к вечеру они выехали на широкую аллею, ведущую к огромным железным воротам.

Эта аллея была Родригесу совершенно незнакома; в Тенистой Долине он не знал ни одной столь просторной дороги, однако перегородившие ее ворота он уже однажды видел. Это были те самые железные ворота, которые никуда не вели. Теперь, однако, дорога здесь не заканчивалась, а вела на другую сторону, где раскинулся обширный парк, в котором лишь местами виднелись небольшие древесные рощи. Два железных щита на воротах тоже изменились вместе со всем, что так волшебно преобразило лес, ибо их гладкие – тут не могло быть никакой ошибки – поверхности, сверкавшие бок о бок в свете костра несколько ночей назад, были теперь украшены одна – гербом Родригеса, а вторая – геральдической эмблемой семьи из долины Утренней Зари. Сквозь эти ворота свадебный кортеж и въехал в молодой парк, словно дивившийся на свои древние дубы, под которыми в неярком вечернем свете мелькали пугливые лани, ибо лучники собрали в округе и пригнали сюда целое стадо, а потом покатился мимо пруда, где с наступлением летнего тепла веками распускались в томной красе водяные лилии, но ни один сухопутный цветок еще не гляделся с берега в его темные воды, ибо только недавно этот пруд расчистили и углубили.

Далее аллея сворачивала, огибая рощу густых деревьев, и, когда карета миновала поворот, замок Родригес предстал перед ними во всей красе. Серафина радостно ахнула, а Родригес смотрел на башни, на укрытия для лучников, на надежно утопленные в камень узкие окна, на величественные зубчатые стены и не верил своим глазам. Он не верил, что перед ним и вправду его замок и что здесь наконец сбылась его мечта и закончилось долгое путешествие, и все ждал, что вот-вот проснется и окажется в каком-нибудь холодном уединенном лагере или что Эбро на далеком севере разогнет свои крутые петли и явится сюда, чтобы смыть эти стены и башни. На протяжении нескольких мгновений Родригес действительно думал, что его давняя мечта снова явилась к нему во сне, но нахмуренный замок продолжал выситься перед ним, и ни одна башенка, ни один зубец со стены не пропали и не изменились, как, бывает, меняются во сне привидевшиеся нам предметы. Между тем слуги короля Тенистой Долины уже распахнули перед ними огромные двери замка, Родригес и Серафина вошли внутрь, и все сто лучников в тот же час исчезли.

Здесь мы их и оставим, и пусть на этом закончатся наши хроники, ибо любой, кто захотел бы рассказывать о замке Родригес дальше, должен владеть одним из тех тяжеловесных перьев, что висят на стенах кабинета в жилище историка. Самые знаменательные дни в истории Испании озаряли своим светом эти зарешеченные окна-бойницы, много речей было произнесено в пиршественном зале замка Родригес и много решений принято в его внутренних покоях – решений, которые впоследствии влияли на события, поворачивая ход истории то так, то эдак, как мощные скалы заставляют сворачивать еще не слишком широкую реку, пробивающую себе путь по равнине. И точно так же, как путешественник, выйдя к излучине могучей реки, переправляется на другую сторону и идет своей дорогой, пока река продолжает течь дальше, к устью, так и я расстаюсь с радостями и печалями истории, к которой мимоходом прикоснулся на пороге замка Родригес.

Моя забота касается лишь самого Родригеса и Серафины; я просто обязан упомянуть, что они жили в этом замке долго и счастливо и что Мораньо – простая душа – тоже обрел здесь свое счастье, ибо он стал главным управляющим и мажордомом замка Родригес и по большим праздникам щеголял в таком количестве красного плиса, какое не виделось ему и в самых смелых мечтах, когда, засыпая возле затухающего лагерного костра, он воображал себе грядущее. Да и спал он теперь вовсе не на соломе, а на постели из груды волчьих шкур. Впрочем, на второй год своей вольготной и сытой, но все же несколько одинокой жизни Мораньо заскучал и вскоре женился на одной из лесных девиц – на дочери лучника, который охотился на кабанов со своим королем. И все зеленые стрелки собрались вместе и выстроили для Мораньо дом у ворот парка, откуда он с помпой выходил встречать своего господина по особым, торжественным случаям.

Мораньо, добрый и верный товарищ, шагни на мгновение за границу своего Золотого века и поклонись читателю через бездну столетий, попрощайся с ним на своем испанском языке, хотя, конечно, звук твоего голоса будет не громче, чем шорох движущихся теней, и возвращайся скорее назад, в туманное великолепие прошлого, иначе сеньор и сеньора больше о тебе не услышат.

Многие годы Родригес жил на положении предводителя клана лесных людей, обладая той же неограниченной властью, что и сам король Тенистой Долины, которого, стоило ему только появиться перед железными воротами, они с Серафиной принимали со всей пышностью и почетом, на какие только был способен их замок. Впрочем, видели они его довольно редко. Иногда, когда король проезжал мимо, из леса доносился зов его рога, и они слышали, как лучники следуют за своим повелителем. Порой этот звук так и уносился вдаль и там затихал, а они не видели ни одного человека. Однако по особенным случаям король все-таки приходил. Так, он явился на крестины старшего сына Родригеса и Серафины, которому стал крестным отцом. В следующий раз он пришел, чтобы посмотреть, как мальчуган будет впервые в жизни стрелять из лука. И впоследствии король несколько раз навещал замок, принося маленькие подарки – лесные сокровища – дочерям Родригеса, которые относились к нему совсем не как к единственному владыке огромного леса, по-прежнему наводящему страх на прохожих и проезжих, а как к своему близкому другу. А у короля, в свою очередь, были среди них свои любимицы, но никто и никогда не мог сказать точно, кто же именно.

Однажды, уже ближе к старости, король в последний раз пришел к Родригесу, чтобы сказать ему слово, и говорил с ним о лесе долго и с нежностью, словно все лесные поляны были священными. Вскоре после этого он скончался и, оплаканный лесными людьми, был похоронен в глубине Тенистой Долины, а где именно – знали только Родригес и лучники. С тех пор – как распорядился старый король – Родригес стал полновластным владыкой Тенистой Долины и всех ее жителей. Вместе с ними он охотился, вместе с ними защищал лес, стремясь сохранить его святость, как завещал ему король. И говорят, что Родригес правил лесом хорошо.

Несколько позднее Родригес заключил договор с королем Испании, в котором признавал его единственным владыкой всего испанского королевства, включая и Тенистую Долину, и тот же документ навечно закрепил за лесными жителями многие привилегии. И эти привилегии были записаны на пергаменте и скреплены государственной печатью Испании, так что никто больше не мог причинить лесу ущерб без разрешения лучников.

Скоро Родригес получил титул герцога Тенистой Долины и должность гранда первой ступени, однако он редко появлялся при дворе вместе с другими идальго, живя с семьей в Тенистой Долине и почти никогда не удаляясь от зеленого великолепия леса дальше, чем был расположен поселок Нижний Свет.

Много раз Родригес видел, как удивительное волшебство осени превращает лес в сказочную страну, а когда в предзимье начинали реветь на полянах самцы-олени, он снимал со стены копье для охоты и отправлялся в лес, где тонкие голые ветки, сбросившие листву, неподвижно чернели в преддверии светлых опасностей грядущей зимы. Весна заставала его созерцающим вспаханные человеком поля, протянувшиеся вдоль опушки леса, и под несметное птичье многоголосье оживали в душе Родригеса воспоминания, зовущие окунуться в далекое прошлое. Летом же он любил смотреть, как его дочери и сыновья со смехом носятся между колонн солнечного света, от которого травы и листья начинали играть и переливаться всеми оттенками светлого изумруда.

Всю свою жизнь Родригес отдал лесу и четырем временам года и жил окруженный такими сокровищами, какие История, когда бы ни наносила она визит в человеческие жилища, никогда не замечала.

О нем и о Серафине записано в скрижалях и упомянуто в песнях; и в тех и в других утверждается, будто они жили долго и счастливо, и, хотя оба мертвы вот уже несколько столетий, пусть они живут в памяти – в этом призрачном подобии жизни, что дарят нам наши воспоминания, – тех моих читателей, которые будут думать о них, ибо это все, что остается на земле тому, кто некогда ступал по ней босыми ногами и кто никогда больше не сможет пройтись по своим излюбленным тропкам.