– Сеньор, – сказал Мораньо, но Родригес продолжал ехать вперед и не хотел отвечать.

Вот уже некоторое время они двигались куда-то на юг. Лошадь, которую вел за собой Мораньо, была нагружена изрядным запасом провизии, а также одеялами, прекрасно послужившими им прошлой ночью, когда оба наконец выспались как следует, ибо с ними не было больше пленника, которого приходилось стеречь. Весь следующий день их сопровождала апрельская погода, и они не торопясь ехали по дорогам, петлявшим между ухоженных полей, чуть в стороне от которых горели в солнечном свете невысокие холмы, столь девственно первозданные, не тронутые человеком, что Родригесу, вспоминавшему их в последующие годы, казалось порой, что низкий кустарник на гребнях этих возвышенностей скрывал чудеса волшебной страны.

В течение двух дней наши путники ехали вдоль границы неразгаданной тайны, и ни один из них не удивился бы, если бы среди холмов заиграл на своей свирели козлоногий Пан или компания лукавых фавнов проскользнула в тени азалий. Правда, в волшебных сумерках крошечные королевы-феи еще не устраивали своих приемов на укромных, окруженных кольцами поганок полянах, но казалось, что еще немного, еще самую малость, и они появятся из темноты.

А на третий день путники совершенно неожиданно обнаружили, что вышли на дорогу, которая была хорошо знакома обоим. По этой дороге они мчались, когда мечты еще манили за собой Родригеса, мчались от Тенистой Долины к Эбро. И тогда, как делают все путешественники, они свернули на эту знакомую дорогу и, все еще без всякого определенного плана или какой-то цели, двинулись в направлении Долины. Через день вечером, оглядываясь по сторонам в поисках места для ночлега, они заметили на холме селение, которое, как помнил Родригес, располагалось всего в пятидесяти милях от края леса, – это была та самая деревня, где Родригес и Мораньо заночевали в первую ночь после того, как покинули Тенистую Долину. Тогда они не стали разбивать лагерь, а направились в деревню и постучались в двери гостиницы.

Дело в том, что привычка правит нами всегда – даже короли являются ее послушными рабами (хотя в их случае привычка принимает имя более величественное и именуется «прецедентом»), – что ж тут говорить о двух усталых путниках, у которых не было никаких планов? Они были совершенно беззащитны перед ней и легко попали в ее властные объятия; вот почему, увидев знакомый постоялый двор, они направились к нему словно помимо собственной воли.

Дверь им отворил все тот же хозяин. Приветливо улыбаясь, он поинтересовался у Родригеса, удачно ли завершилось его путешествие, но молодой человек не захотел ничего отвечать. Он просто спросил о ночлеге для себя и Мораньо и о стойлах для лошадей; поужинав и переночевав, он заплатил за постой и тем же утром исчез.

Какие бы силы ни направляли Родригеса и ни толкали его вперед, заставляя и Мораньо следовать за своим господином, юноша затруднился бы их назвать и даже, пожалуй, решил бы, что их и вовсе не существует. Он просто направлял лошадь туда, куда вела дорога, и, не питая больше никаких надежд, ехал вперед только затем, чтобы не ночевать дважды на одном и том же месте. Очередной закат застал его на полпути между деревней и Тенистой Долиной.

Мораньо тоже по большей части хранил молчание, ибо видел, что разочарования его господина все еще слишком свежи, однако был рад заметить, что они приближаются к величественному лесу, а признаки этого попадались ему на протяжении всего дня. Вечером, когда они разбили у дороги свой лагерь, он приготовил ужин, и оба поели в молчании. После ужина Родригес некоторое время сидел у костра и только пристально вглядывался в пламя, где ему мерещилось то, что могло бы быть; когда же на его глазах все увиденное превратилось в уголья и поддернулось белым пеплом, он завернулся в одеяло и заснул, а Мораньо бесшумно обошел маленький лагерь и сделал все, что было необходимо. Когда лошади были накормлены, ножи вычищены и все остальное подготовлено к завтрашнему отъезду, он тоже лег спать. А поутру путники отправились дальше.

Вечером того же дня они увидели, как золотистые косые лучи закатного солнца колдуют в верхушках деревьев, и Родригес был почти удивлен, узнав Тенистую Долину, ибо теперь он путешествовал без всякой цели. Тогда они невольно стали погонять лошадей и, прежде чем сумерки сгустились, оказались под защитой гигантских дубов, однако последний свет дня уже не в силах был рассеять полумрак Тенистой Долины, и оттого им показалось, что ночь вступила в лес вместе с ними.

Они выбрали подходящую площадку для лагеря, насколько позволяла им темнота, и Мораньо привязал лошадей чуть поодаль. Потом он вернулся к Родригесу и растянул одеяло между двумя деревьями с наветренной стороны, чтобы устроить для своего господина некое подобие полога, благо одеял у них было едва ли не больше, чем нужно. Когда с этим было покончено, Мораньо установил герб и поднял флаг лагеря, известные во всех странах и во все времена, а сделал он это, собрав веток и сучьев и разведя костер. И вот уже первые языки пламени прыгнули вверх и заплясали в темноте, возвещая о том, что лагерь разбит, а тот круг света, который они отбрасывали на поляну и на деревья, должен был на сегодняшнюю ночь стать для обоих путешественников домом.

Некоторое время они слышали, как лошади топочут копытами и переступают с ноги на ногу, но так всегда бывало в начале ночи. Потом Мораньо отправился в темноту, чтобы задать им корм, Родригес же остался у костра, и разум его был полон дум, как огонь полон самых разных картин, но картины эти исчезали одна за другой, а думы Родригеса никуда не вели.

Внезапно он услышал, что Мораньо бежит обратно, торопясь поскорее преодолеть те тридцать или сорок ярдов, на которые он удалился от лагерного костра.

– Сеньор! – воскликнул он. – Лошади пропали!

– Пропали? – переспросил Родригес.

И больше ничего он сказать не мог, да и что тут было говорить? В лесу было слишком темно, чтобы преследовать беглянок, к тому же на то, чтобы найти трех лошадей в Тенистой Долине, могло потребоваться несколько лет. Поэтому Родригес еще немного поразмыслил – возможно, несколько дольше, чем могло показаться необходимым в данных обстоятельствах, – и сказал:

– Нам придется идти пешком.

– Как далеко, сеньор? – спросил Мораньо, впервые с тех пор, как по пути на войну они оставили домик испанской фермерши, позволив себе задавать вопросы господину.

– Мне некуда идти, – ответил Родригес.

Низко опустив голову, он сидел у огня, а Мораньо, исполненный сочувствия, выразить которое ему не хватало слов, стоял рядом и с несчастным видом на него поглядывал. Легкий ветерок негромко шелестел в ветвях деревьев, а все остальное вокруг было неподвижным и тихим. Прошло некоторое время, прежде чем молодой человек поднял голову, и тогда напротив себя, по другую сторону костра, он увидел человека в коричневом кожаном камзоле, который стоял скрестив руки на груди.

– Некуда идти!.. – молвил он. – Но кому придет в голову уходить куда-то из Тенистой Долины?

Родригес уставился на него.

– Но я не могу оставаться здесь! – возразил он.

– Это прекраснейший из лесов, известных человеку, – возразил ему пришелец. – Я знаю множество песен, которые подтверждают это.

Родригес ничего не ответил, он лишь опустил глаза, снова уставившись в землю безразличным взглядом.

– Ну же, сеньор! – воскликнул неизвестный в кожаном камзоле. – В Тенистой Долине не может быть несчастных!

– Кто вы? – спросил Родригес.

Оба они – и молодой человек, и Мораньо – с любопытством посмотрели на того, кого три недели назад спасли от петли.

– Ваш друг, – ответил незнакомец.

– Никакой друг не в силах мне помочь, – покачал головой Родригес.

– Сеньор, – обратился к нему незнакомец, стоя на том же месте со сложенными руками и глядя на юношу сквозь высокое пламя костра. – Я еще никогда и не перед кем не был в долгу. Если у вас есть враг, или если вы любите некую госпожу, и если они живут не далее ста миль отсюда, только скажите – и в течение недели любой из них предстанет перед вами.

Но Родригес покачал головой, и на поляне воцарилась тишина. Несколько минут спустя юноша, который имел обыкновение выбрасывать из головы предмет разговора, когда обсуждение закончено, случайно заметил, что глаза незнакомца все еще устремлены на него, словно он ожидал, что еще скажет Родригес. Казалось, эти ясные голубые глаза не просто выжидали, – они как будто приказывали и в конце концов сломили волю Родригеса. И, подчинившись неслышной команде, он заговорил, хотя каждое слово давалось ему с трудом, изо всех сил стараясь остаться невысказанным:

– Я отправился на войну, сеньор, для того, чтобы завоевать себе замок и намного земли; возможно, я мог бы жениться и завершить на этом странствие, в которое пустился со своим слугой, однако войны закончились, а замок так и не был завоеван.

И по его лицу, освещенному пламенем костра, а также по интонации его голоса, отчетливо прозвучавшего в ночной тишине леса, незнакомец ясно понял всю глубину отчаяния Родригеса, которой не раскрыли перед ним слова.

– Я еще не оставался в долгу никогда и не перед кем, – снова повторил незнакомец. – Будь на этом месте через четыре недели, и ты получишь замок такой же огромный, какой люди завоевывают в битвах, и обширный парк вокруг него в придачу.

– Ваш замок, сеньор! – в восторге вскричал Мораньо, до этого момента думавший лишь о том, кто заполучил их лошадей.

Но Родригес только таращил глаза в крайнем удивлении, и незнакомец, ничего больше не прибавив, развернулся, собираясь уходить. Только тогда Родригес очнулся от своего недоумения и спросил:

– Но куда?.. Какой замок?..

– Увидишь сам, – пообещал незнакомец в кожаном камзоле.

– Но как… как?..

Родригес запнулся. «Как я могу этому верить?» – хотелось ему спросить, однако он не произнес этого вслух.

– Мое слово нерушимо, – ответил ему пришелец.

И это действительно самая подходящая вещь, чтобы ею хвастаться, особенно для тех из нас, кто вправду может сказать о себе то же самое, – если, конечно, человеку вообще пристало хвалиться чем-либо.

– Чье слово? – спросил Родригес, глядя пришельцу прямо в глаза.

Дым от костра вдруг поднялся между ними плотными серыми клубами, словно в огонь что-то подбросили.

– Слово, – донесся до него голос незнакомца, – короля Тенистой Долины.

Как ни вглядывался Родригес в плотную завесу дыма, он не мог разглядеть, что же творится по другую сторону костра. Тогда он поднялся и обошел его кругом, но странный человек уже исчез. И Родригес вернулся на свое место и долго сидел в молчании.

Мораньо так и распирало – до того ему хотелось заговорить, но он уважал молчание своего господина, ибо Родригес вглядывался в пламя и видел там картины много ярче тех, что являлись ему прежде. Вставшие перед ним образы были настолько ясными, что казались почти реальными. Вот юноша увидел обращенное к нему лицо Серафины и разглядывал его очень долго, до тех пор пока ее прекрасные черты не оказались заслонены другими картинами, не имевшими для Родригеса никакого смысла. И за все это время юноша не сказал ни слова; когда же он наконец заговорил, его лицо почти улыбалось.

– Ну что, Мораньо, – сказал он, – разве не нашли мы в конце концов наш замок?

– Этот человек не лжет, сеньор, – ответил Мораньо, и его глаза уверенно засверкали.

– И что мы теперь будем делать? – осведомился Родригес.

– Давайте отправимся в какую-нибудь деревню, сеньор, – предложил слуга, – и дождемся там срока, который он назначил.

– В какую деревню? – спросил Родригес.

– Этого я не знаю, сеньор, – откликнулся Мораньо с лицом невинным и лукавым одновременно, и Родригес снова задумался.

Когда танцующее пламя улеглось и замерцало ровно и спокойно, Родригес отодвинулся от костра на один-два ярда и улегся на постель из одеял, которую приготовил ему Мораньо. Некоторое время он задумчиво глядел в огонь, и мысли его вспыхивали и изменялись так же быстро, как тлеющие уголья в костре, а потом погрузился в удивительные и прекрасные сны, которые были столь же странными и неуловимыми, как и волшебный король Тенистой Долины.

Когда утром Родригес проснулся, костер на поляне был разожжен заново, в воздухе пахло грудинкой, а Мораньо, запыхавшийся и удивленный, тряс его за плечо.

– Сеньор, – сообщил он, – я вчера ошибся насчет этих самых лошадей.

– Ошибся? – переспросил Родригес.

– Они оказались там, где я их оставил, и все они привязаны к дереву моими узлами.

И Родригес воспринял сообщение Мораньо как должное. Слуга действительно мог ошибиться, к тому же лес вокруг них был полон удивительных чудес, и здесь могло случиться все, что угодно.

– Значит, поедем верхом, – только и сказал он.

Приготовленный Мораньо завтрак был, как всегда, хорош; когда же слуга собрал те немногочисленные предметы, что отличали лагерь от любой случайной поляны в этом дремучем лесу, оба вскочили на коней, которые, разумеется, оказались на месте, и углубились в море листвы и солнечного света. Ехали они, однако, не слишком быстро, так как ветви деревьев нависали низко над тропой, а любой, кто, мчась по лесу во весь опор, закрывает глаза, оберегая их от веток, должен либо решиться открыть их снова, чтобы по ним тут же хлестнула очередная зеленая плеть, либо держать их закрытыми до тех пор, пока не врежется головой в дерево. К тому же неспешная езда больше устраивала Родригеса, ибо он надеялся снова встретить короля Тенистой Долины или его зеленых стрелков и узнать у них ответы на бесчисленные вопросы, касавшиеся замка, которые во множестве роились у него в голове.

В полдень они поели и вздремнули, по-прежнему окруженные сверкающей зеленью леса.

Вскоре после этого путники миновали знакомый дом в лесной глуши, где когда-то пировали с зелеными лучниками, ибо двигались они по той же тропе, по которой однажды уже проезжали. И прежде чем тронуться дальше, они громко постучали в дверь, однако в доме никого не было.

Зато в лесу они слышали перестук топоров и шум падающих деревьев, однако при их приближении все звуки немедленно прекращались. Снова и снова сворачивали путники с тропы и пробирались на звук, и всякий раз при их приближении стук топоров замирал. Много раз видели они наполовину срубленные деревья, но так и не встретили ни одного дровосека. В конце концов Родригес и Мораньо посчитали это явление еще одним из чудес таинственного леса и вернулись на тропу, боясь потерять ее вовсе, ибо тропа была для них важнее любопытства, тем более что подступающий вечер наполнял лес темнотой и ложившиеся поперек дороги крадущиеся тени почти скрыли ее из глаз. Между тем издалека продолжал доноситься стук топоров невидимых жителей леса.

Когда совсем стемнело, путники разбили бивак и разожгли костер, а спустившаяся ночь застала их спящими.

Соловей надрывался до тех пор, пока не разбудил кукушку, и зеленое пространство леса так быстро наполнилось до краев ее двумя звонкими, прозрачными нотами, что сны Родригеса услыхали их и поспешно бежали в пределы своей страны грез. Родригес же разбудил Мораньо, а Мораньо раздул свой костер, и вскоре они уже свернули лагерь и двинулись дальше.

Около полудня обоим стало очевидно, что если они поторопятся, то поспеют в Нижний Свет задолго до наступления ночи, однако это ничуть не входило в планы Родригеса, который собирался, как и в прошлый раз, въехать в поселок в час, когда прохладным вечером – а так поступали в те времена многие испанские леди – выходила на балкон Серафина.

Именно поэтому их полуденный отдых несколько затянулся против обычного, да и после него путники тронулись в путь ничуть не спеша, и потому сумерки застали их все еще в лесу.

– Мораньо, – молвил Родригес слуге, стоявшему напротив него у костра, – завтра я буду в Нижнем Свете.

– Да, сеньор, – кивнул Мораньо. – Завтра мы будем там.

– Тот сеньор, с которым у меня была стычка, – сказал Родригес, – он…

– Он меня недолюбливает, – откликнулся Мораньо.

– Он, несомненно, захочет тебя убить, – сказал Родригес.

Мораньо покосился на свою сковороду.

– Поэтому будет лучше, – продолжил свою мысль Родригес, – если ты останешься здесь, в лагере, пока я побываю в Нижнем Свете и засвидетельствую свое почтение, как того требует этикет.

– Я остаюсь, сеньор, – согласился Мораньо.

Родригес был рад, что вопрос разрешился так легко, ибо ему казалось, что прийти вместе с Мораньо под балкон известного дома, где ждала его взлелеянная многими ночами мечта, было равнозначно тому, чтобы явиться в гости с собакой, которая однажды уже укусила одного из хозяев.

– Я с радостью останусь, – повторил Мораньо. – Но, сеньор… – И глаза толстяка наполнились мольбой.

– Ну? – спросил Родригес.

– Оставьте вашу мандолину, – жалобно попросил Мораньо.

– Мою мандолину? – удивился Родригес.

– Сеньор, – взмолился Мораньо, – этот благородный идальго, которому так не нравится мое жирное тело, что он готов меня убить, ему…

– Ну же! – подбодрил слугу Родригес, ибо Мораньо колебался.

– Ваша мандолина навряд ли понравится ему больше, сеньор.

Неуважение к его мандолине способно было рассердить молодого человека так же сильно, как и неуважение к его клинку, однако, бросив взгляд на обеспокоенное лицо Мораньо, Родригес улыбнулся.

– Он убьет вас за вашу мандолину, сеньор, – с жаром продолжал Мораньо, – точно так же, как готов убить меня за мою сковородку.

И при упоминании о сковороде Родригес нахмурился, хотя с той ночи в Нижнем Свете, когда сковорода ступила на стезю греха, именно она подарила ему изрядное количество самой вкусной еды. К тому же он скорей бы пошел без клинка на войну, чем без мандолины под балкон, на котором сошлись все сокровенные желания его сердца.

Вот почему Родригес не прислушался к увещеваниям слуги; вскоре он отошел от костра и прилег, а Мораньо все вздыхал, сидя у огня, и с несчастным видом глядел на угли; в его голове ворочались медленные мысли, но ни к какому решению он так и не пришел.

Было уже поздно, когда Мораньо положил в огонь несколько толстых поленьев, чтобы утром в костре были горячие угли, и улегся сам. Когда же на следующий день они позавтракали, Родригес стал прощаться со слугой, заявив, что у него в Нижнем Свете есть дело, которое может задержать его на несколько дней. Мораньо, однако, не спешил расстаться с господином, потому что хотел сопроводить его еще немного – хотя бы до полуденной стоянки, – чтобы еще раз приготовить ему еду. И когда полдень настал, оба путника были уже за пределами леса.

На обед Мораньо снова поджарил Родригесу грудинку, а когда его господин задремал, взял плащ молодого человека и сделал все, что только можно было сделать при помощи разглаживания и вытряхивания, чтобы вернуть плащу тот вид, который он имел когда-то – до того, как его трепали многие ветра, до того, как он укрывал Родригеса на самых разных лежанках и участвовал во всех приключениях, из которых соткана эта повесть.

Что касалось плюмажа на шляпе, тут Мораньо мало что мог.

Далеко за полдень его господин проснулся и, подойдя к своей лошади, дал Мораньо последние распоряжения. Вместе с двумя оставшимися лошадьми слуга должен был вернуться на то место, где они ночевали в последний раз; кроме этого, Мораньо следовало забрать туда все их походное имущество, за исключением одного одеяла, и, устроившись поудобнее, ожидать возвращения Родригеса.

И с этим молодой человек медленно отъехал, а Мораньо стоял, с мрачным предостережением во взоре поглядывая на мандолину, и это предупреждение не пропало для Родригеса даром, хотя он никогда бы даже самому себе не признался, что прочел в глазах слуги несколько мудрых советов, которые отнюдь не были для него лишними.

Потом Мораньо вздохнул и пошел отвязывать лошадей; вскоре он уже двигался к лесу – увы, в одиночестве. А Родригес, который избрал для себя противоположное направление, почти сразу же заметил вдали башни Нижнего Света.

Ты, читатель, наверное, думаешь, что он немедленно дал шпоры коню и галопом поскакал к дому, над балконом которого каждую ночь витали его грезы? Отнюдь нет, ибо до вечера было еще далеко и не скоро должен был настать час безмятежной игры красок, когда свет бесшумно, без шепота или звука, прощается с землей, посылая ей свой последний привет взмахом руки из-за горизонта, и начинает потихоньку покидать поля, на которых радостно резвился и играл в течение дня; и далек еще был тот час, который сиял для Серафины, окружая ее и дом ее матери величественным и прекрасным ореолом.

Нельзя, разумеется, полагать, что один час сиял для Серафины сильнее и ярче, чем другой, и что темнеющий вечер подходил больше всего именно ей; просто перед вами – хроники Родригеса, а Родригес из всего выпавшего на его долю особенно дорожил своими воспоминаниями о том, как он увидел Серафину, окруженную сумерками, и с тех пор связывал этот час с нею точно так же, как и ее белое платье, и ее балкон; поэтому именно так и записано в наших хрониках.

Итак, Родригес медлил, выжидая, пока ленивое солнце сядет. Когда наконец магия самого удивительного и прекрасного на земле часа коснулась нежно-белых стен Нижнего Света, он медленно въехал в селение, и, хотя его мысли устремлялись к Серафине все так же полно, он не мог не почувствовать, как его – одинокого всадника – бесшумно сопровождает романтическое волшебство Весны и вечерних сумерек.

Еще издалека Родригес увидел балкон, который позвал его обратно из-за далеких Пиренеев. Иногда он чувствовал, как этот балкон притягивает его, а иногда – нет, однако эти резные перила влекли его к себе постоянно, чуть не с той поры, когда он победил в бою фальшивого дона Альвидара; сей балкон удерживал его невидимыми нитями, подобными тем, при помощи которых земля по вечерам притягивает к себе птиц из поднебесья. А теперь на балконе была еще и Серафина.

Когда Родригес увидел, что Серафина сидит на балконе в лучах вечерней зари, сидит именно так, как он часто себе воображал, то не стал больше смотреть на нее, а опустил взгляд на высохшую розу, которую держал в руке, – на ту самую розу, которую он обнаружил под этим самым балконом, но под другой луной. Так, не отрывая взгляда от цветка, Родригес медленно подъехал к балкону и так же не торопясь миновал его, а затем двинулся дальше и не остановился даже тогда, когда топот копыт его лошади перестал быть слышен в Нижнем Свете и когда он сам и его конь превратились в неясный силуэт на границе сумерек и ночной темноты.

Он не знал достоверно, а только догадывался, кто мог уронить с балкона эту розу, пока он спал в придорожной пыли; он понятия не имел, кто был тот человек, с которым он сражался той же памятной ночью, и не осмеливался даже предполагать, кем может приходиться Серафине неизвестный идальго. В доме, где ему был оказан столь прохладный прием, Родригес не смел рассчитывать ни на что особенное, и единственное, что ему оставалось, – это молча проехать мимо. Мало того, он отлично сознавал, что его плащ и плюмаж на шляпе едва ли напоминают те, что проплывали мимо этого балкона, когда он проезжал здесь больше месяца назад, и что засохшая роза в руке добавляет его облику еще одну черточку, навевающую мысли об осени и увядании. И все-таки Родригес надеялся.

Так он медленно удалялся от поселка, и вскоре сумерки скрыли эту усталую и трагическую фигуру, смутно верящую в какую-то неясную и непредсказуемую удачу, которая властвует над всеми людьми, но особенно благоволит юности.

И – конечно же! – не успела луна засиять во всю силу, как Родригес услышал на дороге позади себя топот копыт несущейся галопом лошади. Он раздавался все ближе, и вскоре юноша увидел, что это был тот самый молодой идальго. Как только он поравнялся с Родригесом и натянул поводья, осаживая лошадь, оба молодых человека без колебаний протянули друг другу руки, словно их предыдущая встреча не была омрачена никаким недоразумением. И пока, соединив руки в крепком пожатии, они наклонялись один к другому, Родригес заглянул в лицо своему бывшему врагу, и, хотя свет вечерней зари почти погас, у него не осталось никаких сомнений в том, что Серафина приходится этому идальго сестрой.

– Сеньор, – сказал Родригесу молодой человек, – не согласитесь ли вы погостить несколько дней у нас, в нашем доме, если, конечно, вы не торопитесь по неотложному делу?

Родригес даже ахнул от радости, ибо всё – и гонец из Нижнего Света, и уверенность в том, что у него нет никакого соперника, а также приглашение в дом, куда стремились все его мечты, – обрушилось на него одновременно, пока рука его продолжала сжимать ладонь незнакомца. И все же он сумел ответить с подобающей церемонной вежливостью, какой требовали то время и обычаи той страны. После этого оба молодых человека развернули коней и вместе поскакали в поселок.

В первую очередь они, конечно, назвали друг другу свои имена, и молодой идальго рассказал Родригесу о том, как они с матерью и сестрой жили в известном Родригесу доме. Звали же юношу дон Альдерон из долины Утренней Зари, и род его обитал в упомянутой долине с незапамятных времен, однако, когда мавры вторглись в Испанию, предки дона Альдерона бежали в Нижний Свет; теперь же, хвала архангелу Михаилу и всем святым-воителям, мавры давно отступили, однако подтвердить права дона Альдерона на долину Утренней Зари оказалось не так-то легко, и потому его семья продолжала жить в Нижнем Свете.

А Родригес в свою очередь поведал новому знакомому о войне по ту сторону Пиренейских гор и о том, что правое дело победило. И, кроме этого, он мало что мог рассказать, ибо знал о деле, за которое сражался, едва ли больше того, что знает о нем История, предвзято подбирающая факты и упускающая из виду чересчур многое.

За разговором оба молодых человека подъехали к дому с балконом. Ущербная луна освещала его своим светом, ибо сумерки давно закончились и наступила ночь диких лесных зверей, хищных птиц и людей в далеких горах, объявленных королевским указом вне закона, – время магии, тайн и любовных приключений. Серафина, разумеется, уже покинула свое место на балконе, но в окнах дома мерцал свет. Когда же входная дверь отворилась, огромная прихожая показалась Родригесу совсем не такой, как в первый раз: теперь она выглядела значительно веселее, под высоким потолком не гуляло зловещее эхо, и, шагая по ней рядом с доном Альдероном, Родригес почувствовал, как его настроение поднимается на небывалую высоту.

В длинной гостиной, освещенной многочисленными свечами, Родригес увидел донью Серафину и ее мать, которые поднялись, чтобы приветствовать его, и ни принятые в то время церемонии, ни врожденное хладнокровие Родригеса не смогли бы полностью скрыть его чувств, если бы, сгибаясь в поклоне, он не опустил лицо. Между тем женщины заговорили с ним; они спрашивали его о путешествии, и Родригесу пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить; по их интонациям он заключил, что дон Альдерон, должно быть, представил его в самом лучшем свете. Должно быть, благодаря этому на сей раз его ожидал совсем иной прием, и все же наш молодой человек чувствовал себя не намного свободнее, чем когда стоял в этой же самой комнате в одном башмаке и с повязкой на глазу, заподозренный бог весть в каком низком коварстве и жестокости.

Спокойствие и уверенность вернулись к Родригесу не раньше, чем донья Мирана, мать Серафины, попросила его сыграть на мандолине. Тогда он поклонился и сдвинул вперед висевший у него за плечом инструмент. Теперь – Родригес знал это – он был не один; вместе с ним был его надежный защитник и адвокат, весьма сведущий в делах любовных и прекрасно знающий чаяния людские, обладающий негромким, но убедительным голосом, умеющим донести то, что нельзя пересказывать словами; это был голос, которому не мешали слова, который не ограничивал мысли, а его язык порой слышали и понимали даже странствующие духи света, сброшенные чьей-то злонамеренной мыслью со своих небесных орбит и пролетающие вблизи брегов Земли.

И Родригес заиграл, но эта не была ни одна из тех мелодий, которые он когда-либо знал, ни даже песня, которую он мог слышать где-то на дорогах Андалусии; он просто рассказывал о неведомых ему вещах, о грусти, которую едва ли когда-то чувствовал, и об огромной радости, о какой не мог и мечтать. Для него в эти минуты решалось многое, и мандолина понимала это.

Когда же было высказано все, что может рассказать мандолина о самом печальном, что только есть в душе человеческой, ее крутые бока заполнились весельем, и из гулкого пространства старой лакированной деки исторглись такты плясовой, под которую люди танцуют, когда смех разносится над зелеными лужайками Испании. А Родригес так и не спел ни одной песни – все сказала за него мандолина.

О чем же поведали Серафине эти ноты, которые были незнакомы даже самому Родригесу? Не были ли они для нее еще более удивительными и странными? Я уже упомянул, что духи, сбившиеся со своего пути и приблизившиеся к нашим земным берегам, иногда слышат музыку смертных и понимают ее. И если уж они способны понять эти обрывки песен, донесенные до них случайными взрывами страстей и чувств, касающихся дел земных и нужд человеческих, то насколько же вероятнее, что молодое сердце смертной женщины, находившейся к тому же столь близко к Родригесу, смогло расслышать то, что молодой человек хотел сказать, и понять его послание, пусть и зашифрованное столь удивительным образом.

Когда донья Мирана и ее дочь поднялись и, ответив реверансом на глубокий поклон Родригеса, отправились отдыхать, ибо час был поздний, Родригес обратил внимание, что просторная гостиная напрочь лишена тех зловещих предзнаменований, которые так угнетали его в прошлый визит. Огромные портреты на стенах, которые тогда освещала луна и которые угрюмо хмурились, глядя на него в лунном свете, больше не рассматривали Родригеса мрачно и недружелюбно. Гнев, который молодой человек даже в темноте ясно различал на нарисованных губах людей, умерших поколения назад, исчез вместе с мраком, в котором этому гневу было так уютно, и теперь, в спокойном мерцании свечей, темные лики на портретах выглядели совершенно бесстрастными. На всякий случай Родригес еще раз вгляделся в эти лица, припоминая взгляды, которых удостоился при лунном свете, однако все они глядели на него со столетней апатией в глазах, и Родригес понял, что какая бы толика прежней сути ни витала ныне возле портретов этих умерших людей, все заботы их и помыслы касались лишь давно прошедших дней и лет, весьма отдаленных от Родригеса. То ли в ту ночь, месяц назад, их гнев действительно на мгновение сверкнул ему через века, то ли это была просто игра лунного света – этого он не знал, однако теперь эти духи, несомненно, вернулись назад, в свои собственные времена, и более не удостаивали вниманием те дни, которые составляют наши хроники.

До этой минуты Родригес не только не чувствовал голода, но даже не вспоминал о том, что ничего не ел с самого полудня. Теперь, однако, отвечая на вопросы дона Альдерона, он признал это, и молодой идальго отвел его в другую комнату и там принялся потчевать со всей щедростью, какой славились те времена. Когда же Родригес наелся, хозяин послал за вином, и слуга тут же принес его в старинной бутыли – темное выдержанное вино редкого сорта, – и вскоре оба молодых человека уже пили вдвоем, рассуждая о злобном нраве и коварстве мавров. Пока же они говорили, поздняя ночь становилась все прохладней и тише, и наконец настал тот час, когда ночные бабочки летают все реже, а молодые люди задумываются о сне. Тогда дон Альдерон проводил гостя наверх, в длинную полутемную комнату, украшенную красными драпировками и резной мебелью из дуба и ореха, которую свеча в его руке едва освещала, заставляя причудливые тени шарахаться по углам. Здесь он и оставил Родригеса, который довольно скоро очутился в постели, в окружении величественных пурпурных занавесей. Некоторое время он удивлялся глубокой тишине дома, которую не нарушали ни шепот, ни эхо, ни вздох, ибо ему уже трудно было обойтись без песни проносящегося над головой ветра, скрипа качающихся ветвей, шороха крошечных зверушек в траве, криков ночных птиц и сотен других голосов ночи, однако довольно скоро сквозь эту тишину подкрался к нему сон.

И Родригесу не нужно было больше мечтать, потому что здесь, в доме Серафины, его мечтам суждено было исполниться.

Новый сияющий день взошел совсем на другую сцену, ибо солнечный свет, узким потоком золотых и серебряных лучей проникавший между плотными красными портьерами, изгнал тени, всю ночь бродившие по спальне, и рассеял угрюмый мрак, скрывавшийся за мебелью, так что вся темнота, нашедшая приют в этой длинной красноватой комнате, исчезла. Первое время Родригес никак не мог вспомнить, где он находится, а когда вспомнил – долго не мог поверить, что все это происходит с ним на самом деле. Потом он тщательно, чуть ли не с боязнью, облачился в свое платье и пригладил свои тоненькие усики, которые отросли, когда он совсем было отчаялся.

Когда Родригес спустился, обнаружилось, что он проспал, но все трое обитателей этого старинного дома все еще сидели за столом, и молодому человеку показалось, что Серафина, одетая во все белое, затмевает своим сиянием красоту утра.

Ах, мечты и фантазии юности!..