Выражение лица женщины, открывшей дверь нашим путникам, обрадовало Мораньо.

– Вы солдаты? – спросила она. И ее испуганный взгляд предвещал войну.

– Мой господин – путешественник, который ищет, где бы шла война, – объяснил Мораньо. – Что, нам уже близко?

– О нет, не близко, – ответила женщина. – Не близко…

Однако в тревожном тоне ее голоса, в том, как она произнесла это «не близко», было что-то такое, что также пришлось весьма по сердцу Мораньо.

– Мы отыщем нашу войну, сеньор, – сказал он.

Тут они вдвоем принялись расспрашивать женщину, и тогда открылось, что театр военных действий находится всего лишь милях в двадцати.

– Но война будет отдаляться, – сказала женщина неуверенно. – Ведь она уйдет дальше на север, правда?

А Родригес подумал, что его мечта может осуществиться прежде, чем наступит вечер завтрашнего дня!

Тут в дверях появился мужчина, встревоженный незнакомыми голосами, и Мораньо попытался расспросить и его, но крестьянин не понимал ни слова. Он был французом, женившимся на испанской девушке родом из прекрасной страны, лежавшей по другую сторону гор, однако, каким бы способом они ни объяснялись между собой, испанского он не знал. К счастью, и Родригесу, и жене фермера были известны оба языка, поэтому, когда молодой человек попросил о ночлеге, никаких недоразумений между ними не возникло и женщина даже посмотрела на него, идущего на войну, мечтательно, ибо в те времена войны были маленькими и в них участвовал далеко не каждый.

Ночь пролетела в беспокойной полудреме, а сны, словно духи, проносившиеся по самым окраинам ночи, были, казалось, даже слегка осенены светом грядущего дня, однако подобные сновидения навещали только Родригеса. Фермер с женой немножко поудивлялись и вскоре уснули спокойным и мирным сном, Мораньо впал в свою привычную летаргию, и только Родригес, чей долгий-долгий путь был близок к желанному концу, спал неглубоко и тревожно. Иногда его сновидения перескакивали через Пиренеи и спешили обратно на юг, добираясь до самого селения Нижний Свет, а иногда – забегали вперед и, подобно гроздьям летучих мышей, повисали на башнях огромного замка, который он должен был завоевать на войне, и в обоих случаях Родригес оказывался так близок к границам яви, что порой с трудом мог разобрать, где кончается сон и начинаются его собственные мысли.

Когда пришел рассвет, Родригес оставил все свои грезы и мечты, кроме той, что постоянно вела его, и пошел будить Мораньо. Наспех поев, они оставили гостеприимный дом, и снова жена хозяина поглядела вслед юноше с любопытством и легкой завистью, словно в человеке, который идет на войну, есть что-то необыкновенное; впрочем, в те времена все было не так, как сейчас. Между тем, придерживаясь указанного направления, наши путники пошли с такой скоростью, с какой никогда еще не ходили, и к исходу четвертого часа преодолели шестнадцать миль.

Пройдя это расстояние, они остановились, и Мораньо торжественно и неторопливо извлек сковороду и принялся готовить в весьма напыщенной манере; при этом каждый его жест был исполнен победоносного триумфа, ибо на дороге им уже стали попадаться беженцы! Было очевидно, что война бушевала где-то совсем недалеко, и им оставалось только отправиться по следам этих несчастных. Мечта сбывалась, и Мораньо уже ясно видел себя медленно прогуливающимся в роскошной ливрее вдоль увешанных гобеленами коридоров в замке своего господина. После обеда он вознамерился было поспать, дабы во сне увидеть продолжение того, что вообразил наяву, однако Родригес велел ему собираться; все, что осталось от запасов продуктов, снова исчезло в мешке, сковорода была заброшена за плечо, и Мораньо оказался готов идти дальше.

На дороге Родригесу и Мораньо встретилось еще несколько беженцев, двигавшихся с очевидной поспешностью, которая сказала нашим путешественникам гораздо больше, чем могли бы поведать беглецы, если бы удосужились остановиться и заговорить; война была где-то совсем близко, и путники пошли дальше не торопясь.

Когда начали сгущаться сумерки, Родригес и Мораньо поднялись на бровку холма – небольшой складки местности, образовавшейся много-много лет назад в результате стремительного броска Пиренеев в небо, – и оттуда увидели, как темнеет вечер над равниной внизу, увидели белый ночной туман, только-только поднявшийся из травы, и два ровных ряда палаток такого же, как и туман, грязно-белого цвета, а рядом с ними – еще несколько шатров, разбросанных без всякого порядка. Несомненно, палатки появились на равнине только сегодняшним вечером, одновременно с туманом, ибо между ними еще сновали люди, вбивавшие в землю последние колышки. По мере того как вечер становился темнее, между палатками вспыхивали сигнальные костры, которые разделяло расстояние всего в две сотни шагов или около того. То были две армии, сошедшиеся на равнине для битвы.

Последний свет дня погас; туман и палатки посерели еще больше, и лагерные костры замигали в неясных сумерках, становясь все краснее. Возле палаток одна за другой загорались свечи, так что вскоре весь лагерь осветился бледно-золотым сиянием, и Родригес с Мораньо еще некоторое время любовались этой прекрасной аурой, скрывавшей ужасы войны.

Звезды освещали им дорогу на равнину, и при их мерцающем свете они пошли навстречу мечте Родригеса.

– За которую из сторон вы намерены сражаться, господин? – прошептал Мораньо на ухо Родригесу.

– За правую, – ответил Родригес и зашагал дальше, к ближайшему ряду палаток, твердо веря, что не может ошибиться в своем выборе, и не пытаясь понять, как такое может случиться.

В лагере они столкнулись с офицером, который прохаживался между палатками.

– Куда это вы идете? – окликнул он их.

– Сеньор! – ответил ему Родригес. – Я пришел со своей мандолиной, чтобы спеть для вас.

При этих его словах офицер что-то крикнул, и, когда из палаток появились еще люди, Родригес не без самоуверенности повторил свое предложение, ибо гордился своим умением играть на мандолине. Но офицеры заявили ему, что назавтра они должны сражаться, поэтому сейчас им некогда слушать всякие там песни; больше того, они осыпали молодого человека насмешками, ибо, как они сказали, им необходимо было готовиться к битве, и каждый посмотрел на мандолину в руках Родригеса с презрением. Тогда молодой человек снял шляпу и, низко им поклонившись, оставил лагерь. Мораньо, видя это, тоже поклонился, и солдаты вернулись к своим приготовлениям.

Короткая прогулка по ровному полю, весьма подходящему для битвы, привела Родригеса и его слугу в противоположный лагерь. Там наш молодой человек подошел к самому большому, хорошо освещенному шатру с распахнутым пологом и, объяснив стоящему снаружи часовому цель своего прихода, вошел внутрь и увидел трех офицеров высокого ранга, склонившихся над столом. Тогда он низко поклонился им от самого порога и сказал:

– Сеньоры, я пришел, чтобы спеть вам песни и сыграть на мандолине.

И офицеры радостно приветствовали его, говоря:

– Завтра нам предстоит сражаться, поэтому мы с радостью взбодрим свои сердца хорошей песней и укрепим таким образом дух наших людей.

И Родригес начал петь, стоя между шатрами возле огромного костра, к которому его отвели, и воины из всех палаток выходили наружу и собирались в круге света, а в темноте, за его пределами, их было так много, что Родригес не мог разглядеть всех. И он пел, обращаясь к окружившим его людям и к лицам, смутно белеющим в полутьме, пел им песни об их далеком доме, и хотя были эти песни на незнакомом для большинства языке, однако сложили их поэты древности – сложили о своих домашних очагах в долинах под удаленными от Пиренеев горами, где прошло их детство. И тоска давно умерших поэтов, жившая в этих звуках, воскресла вновь и понеслась домой, как возвращаются к своим гнездовьям ласточки, когда отбушуют зимние ветра, зазвучала эхом во всех сердцах, что стучали в ночной темноте вокруг лагерного костра, и каждый из воинов представил себе родной дом. Тогда Родригес снова тронул струны мандолины и заиграл мелодии, которые заставляют человека покинуть свой дом и идти на войну, и напевы эти поднимались высоко в небо вместе с пламенем костра, ибо мандолина знала, что делала. Каждый, кто сидел у огня, услышал, как мандолина говорит теми словами, какие были понятны и близки каждому.

Родригес закончил далеко за полночь, и, пока отлетающая музыка поднималась над лагерем, над темным кольцом людей и над их освещенными костром лицами, пока она уносилась прочь и, коснувшись колен Пиренейских гор, уплывала дальше – туда, где живет только эхо, лагерь ненадолго погрузился в тишину. И искры от костра летели строго вверх, а воины, что сидели вокруг, молча следили за тем, как они гаснут в вышине, ибо прежде они не замечали этого, так как мысли каждого из них были слишком далеко – там, куда позвала их мандолина.

А потом они разразились приветственными криками, а Родригес, поклонившись тому, в чью палатку он вошел, попросил позволения сражаться утром на их стороне.

Разрешение было легко ему дано, и, пока Родригес раскланивался и рассыпался в словах благодарности, он почувствовал, что Мораньо легко трогает его за локоть. Как только молодой человек отошел в сторонку вместе со своим слугой, слова толстяка Мораньо, вскипавшие в его голове и готовые хлынуть через край, были немедленно им сказаны.

– Не деритесь на стороне этих людей, – воскликнул Мораньо, – потому что, пока их враги готовятся к бою, они до полуночи слушают песни. Они не победят, сеньор, и что тогда будет с вашим замком?

– Мораньо, – ответил ему Родригес, – в том, что ты говоришь, есть зерно истины, и все же мы должны сражаться за правое дело. Как может быть так, чтобы одержали верх отвергшие песню? Против них должны ополчиться все достойные люди! Они же отвергли песню, Мораньо! Мы оба – и ты, и я – обязаны сражаться с такими до тех пор, пока рука способна удерживать меч.

– Конечно, сеньор, все это так, – кивнул Мораньо, – но как же тогда вы получите свой замок?

– Что касается замка, – ответил Родригес, – то когда-нибудь я непременно его завоюю, но только не тем, что откажусь от песен. Эти люди обрадовались моей музыке, в то время как те, другие, оттолкнули ее от себя прочь. Какой была бы жизнь, если бы добрые люди позволяли тем, кто пренебрегает песнями и музыкой, беспрепятственно жить и даже процветать?

– Этого я не знаю, сеньор, – ответил Мораньо, – но я бы очень хотел получить замок.

– Достаточно, – оборвал его Родригес. – Мы должны сражаться за тех, кто прав.

Так Родригес остался верен тем, кто слушал его пение, а они выдали ему шлем и нагрудник, способный, по их словам, противостоять любому мечу, а также предложили меч, который, несомненно, пронзит любой нагрудник, ибо в битве эти добрые люди не пользовались проворной шпагой. Родригес, однако, не отказался от своего славного победоносного клинка, историю которого так хорошо знал по древним песням и балладам и который он принес в такую даль, чтобы в честной битве дать ему вдосталь напиться крови. Юноша верил, что шпага – это ярко-голубой ключ к замку, который он должен завоевать.

А потом Родригесу дали добрую постель на земляном полу в шатре трех военачальников, куда юноша попал с самого начала, и этой чести он удостоился за тот подарок, который сделал всем воинам своей песней, а также потому, что был гостем и просил позволения сражаться на их стороне. И тогда при свете лампы Родригес немного полюбовался своей розой, которую нес от самого Нижнего Света, а потом заснул, и во всех его сновидениях неизменно присутствовали высокие башни замков.

Пришел рассвет, а юноша продолжал спать, однако к семи часам весь лагерь был уже на ногах и шумел, ибо, согласно договоренности с противником, битва должна была начаться в восемь. Тогда Родригес встал и легко позавтракал, ибо день, о котором он столько мечтал и от которого зависело все, на что он надеялся, наконец-то наступил, и его одолевало мелочное беспокойство о множестве самых разных вещей. Ощущение было таким, словно замок – розовый и прекрасный, каким он представлялся молодому человеку в его фантазиях, – выстудил своими огромными холодными камнями весь воздух вокруг себя, и Родригес, наконец-то прикоснувшись к нему ладонями, почувствовал вдруг промозглую сырость, о которой прежде не задумывался.

Но время незаметно подошло к восьми, и все его тревоги прошли. Вся армия выстроилась в ряд перед своими палатками, однако противник еще не был готов, и им пришлось ждать.

Когда наконец был дан сигнал к атаке, канониры выстрелили из пушек, стрелки разрядили мушкеты, и много солдат и с той, и с другой стороны полегло. Правый же фланг, где Родригес и Мораньо заняли места в общем строю, то ли из-за небольшой разницы в численности между двумя армиями, то ли из-за неодинаковости боевых порядков немного превосходил те силы, что противник собрал на левом краю. А когда во вражеском стане упало несколько солдат, сраженных мушкетными пулями, это преимущество стало еще более значительным.

После первого же залпа честные и благородные командиры этой армии посчитали, что в полной мере отдали должное новомодным изобретениям, которые отнюдь не почитались рыцарскими, и в дальнейшем больше не опускались до коварной ruse de guerre[8], в силу чего их нельзя обвинить в том, что они с самого начала намеревались обойти противника с фланга. Таким образом, когда после залпа из мушкетов и веселого грома пушек оба воинства ринулись в атаку, упомянутое преимущество явилось лишь результатом игры слепого случая, и ответственность за это нельзя возлагать ни на кого из военачальников, а те, кто твердит нам об обдуманном коварстве и заранее спланированном фланговом маневре, решившем исход битвы, просто-напросто лгут.

Родригес, бросившийся вперед со шпагой в руке, как только мушкеты были разряжены, заранее выбрал себе противника. Еще до того, как пороховой дым успел застлать поле боя, он очень внимательно рассмотрел воинов, стоявших в строю напротив, и выбрал из них одного, кто, судя по богатству одежды, должен был обладать одним из лучших замков. Красотой одеяния этот идальго, безусловно, затмевал всех своих соседей и производил впечатление человека, который владеет значительным богатством: на его фиалкового цвета камзол был наброшен изящный зеленый плащ, а шлем и кираса отличались тонкой работой. К нему-то и направился Родригес.

Они схватились, стоя в позиции нога к ноге, и их клинки со звоном столкнулись. Окажись в тот день рядом с ними поэт, и рассказ об их битве непременно дошел бы до тебя, читатель, несмотря на расстояние, которое отделяет нас от Пиренеев, и на пропасть столетий, которые пролетели с тех пор; моя же повесть – бледное переложение в прозе тех песен, что пели вам ваши нянюшки, – стала бы не нужна. Но никто из служителей муз не видел их битвы.

Приблизившись к избранному противнику, Родригес коротко ему поклонился, и они тут же сошлись. Наш молодой человек наносил неуловимо быстрые удары по его шлему, пока в нем не появились вмятины, и продолжал бить, пока они не превратились в трещины, и он расширял эти трещины до тех пор, пока в них не показались волосы на голове; контрвыпады противника тем временем становились все слабее и отчаяннее; под конец он опрокинулся на землю, и бой кончился победой Родригеса. Пока Мораньо отгонял остальных врагов, наш молодой человек с проворством кота подскочил к поверженному врагу и, подняв стилет, который давным-давно взял в качестве трофея у хозяина постоялого двора «Рыцарь и дракон», потребовал от побежденного его замок в обмен на жизнь.

– Мой замок, сеньор? – слабо удивился пленник.

– Да, – нетерпеливо откликнулся Родригес.

– Хорошо, сеньор, – сказал его противник и на короткое время прикрыл глаза.

– Он отдал свой замок, сеньор? – спросил Мораньо.

– Да, конечно, – ответил ему Родригес, и они переглянулись: наконец-то все было хорошо.

Тем временем битва отдалилась и кипела теперь среди палаток неприятельского лагеря.

Упоминая об этом дне, История говорит, что хорошие люди победили. И пока сия муза восседает на вершине своей легендарной горы, ее решения должны быть такими, чтобы их нельзя было ни обжаловать, ни отменить нашей человеческой волей; и все же мне было бы любопытно узнать: неужто никто никогда не пытался ее подкупить? В тот день проницательность и здравый смысл в единственный раз изменили Мораньо, ибо те, кому он предсказывал победу только потому, что они весьма рьяно готовились к битве у себя в лагере, оказались побеждены, в то время как их противник, как следует подготовившись к войне задолго до ее начала, мог позволить себе наслаждаться песней накануне сражения – и победить.

Благодаря этому Родригеса, взявшего своего врага в плен и получившего от него обещание выкупить свою жизнь ценою замка, никто больше не атаковал. Сражение закончилось быстро, как и должно быть, когда лицом к лицу сходятся такие небольшие армии. Вражеский лагерь был взят, вражеская армия – разбита, и в течение какого-нибудь часа с начала боя последние стычки прекратились.

Армия-победительница вернулась к своим шатрам, чтобы отпраздновать победу и приготовиться к торжественному пиру, и привела с собой множество пленников и нагруженных военной добычей лошадей. Родригеса чествовали наравне с остальными, потому что он сражался справа и был одним из тех, кто смял фланг противника, обеспечив победу всей армии. Они готовы были угощать и славить его как за искусство в обращении с клинком, так и за умение играть на мандолине; они хотели даже взять Родригеса с собой в свою страну, чтобы чествовать его и там, так как очень скоро армия должна была тронуться в обратный путь, но Родригес отказался пойти с ними, потому что он наконец получил свой замок и должен был двигаться в противоположном направлении вместе с Мораньо и пленником, дабы поскорее увидеть свою воплощенную мечту. Поэтому он очень вежливо поблагодарил предводителей этой армии, присовокупив к своим словам множество изящных и глубоких поклонов, и объяснил им, как обстоит дело с его замком; затем он поздравил всех воинов с победой их правого дела и попрощался с ними. И тогда они тоже попрощались с ним не без грусти и, видя, что он все-таки уезжает, дали им с Мораньо по лошади и еще одну для пленника и нагрузили лошадей мешками с провизией, одеялами и другими подобными вещами, которые должны были сделать путь Родригеса приятным. Все это они выделили ему из своей военной добычи, и было этих вещей нисколько не меньше, чем могли унести три лошади. А потом Родригес повернулся к своему пленнику, который уже стоял на ногах.

– Сеньор, – сказал он, – прошу вас, расскажите нам все о вашем замке, благодаря которому вы сумели выкупить свою жизнь.

– Сеньор, – ответил тот, – мой замок находится в Испании.

– Сеньор! – вмешался Мораньо, у которого от восторга загорелись глаза. – Таких замков, как испанские, больше нигде не сыщешь!

Потом все трое вскарабкались в седла, причем пленнику досталась кобыла менее крепкая и выносливая, чем остальные две, да к тому же тяжело навьюченная, ибо Родригес вовсе не хотел, чтобы его замок ускакал от него на четырех ногах и скрылся в клубах пыли.

Когда стало известно, что путь молодого человека лежит через Пиренеи, четверо рыцарей из этой славной армии вызвались сопроводить его до самой границы Испании, чтобы составить ему компанию, а заодно – чтобы обеспечить его топливом для костра, с помощью которого только и можно бороться с пронизывающим холодом гор. Тут же маленький отряд отправился в дорогу, и веселая армия в последний раз весело приветствовала Родригеса. А он оставил их готовиться к праздничному пиру и потому так и не узнал, за что сражался.

К вечеру того же дня вся компания достигла маленького домика, где Родригес уже побывал два дня назад и где ночевал перед тем, как завоевать замок. Когда всадники остановились перед дверьми, на крыльцо выбежали испуганные хозяин с хозяйкой.

– Война! – вскричали они.

– Война, – сказал один из всадников, – закончилась, и правое дело победило.

– Да славятся все святые! – воскликнула хозяйка. – Но скажите, действительно ли сражений больше не будет?

– Никогда, – ответил ей рыцарь, – потому что порох уже успел вызвать отвращение у всех порядочных людей.

– Благодарение Богу! – снова воскликнула женщина.

– Не говори так, – возразил ей всадник, – ибо порох изобрел сам Сатана.

И хозяйка дома замолчала, однако, если бы поблизости никого не было, она не преминула бы тихонечко поблагодарить и Сатану.

Потом всадники потребовали еды и ночлега, как имеют право требовать этого вооруженные люди.

Утром они тронулись дальше и вскоре превратились в картину-воспоминание, сотканную частью из великолепного заката, а частью – из роскоши их цветных плащей, которая жила в памяти хозяина и хозяйки – этих двух простых людей – все годы, что прожили они с того дня, и была подобна миражу, романтическому, величественному и чуть-чуть пугающему.

А дорога уже вела наших путников вверх по склону горы, и Родригес и его спутники ехали медленным шагом навстречу неземным, заоблачным вершинам, которые расстались с полями и равнинами задолго до того, как на них появился человек, и высились теперь надменные, кичась своим близким знакомством со звездами и рассветом; казалось, о людях они и знать не желают. По пути Родригес беседовал с четырьмя рыцарями, и они рассказывали ему о войнах и о том, как сражаются самые разные народы. Мораньо же ехал позади, рядом с пленником, и все утро расспрашивал его о том, каков его испанский замок, и сначала пленник отвечал на вопросы не сразу, как будто он очень устал или так давно не был дома, что многое помнил смутно, однако вскоре память вновь вернулась к нему: он начал отвечать на вопросы четко и ясно и поведал Мораньо о таком замке, какой не мог присниться и во сне, так что чем дальше они ехали, тем сильнее вылезали из орбит глаза толстяка Мораньо, становясь все круглее и круглее.

На закате они достигли пихтового леса, где по пути на войну отдыхал Родригес. Заехав поглубже, они остановились и привязали лошадей к деревьям, растянули между ветвей одеяла и устроили бивак, в центре которого развели огонь, питая его сначала сухой хвоей и сухими нижними ветками, а потом – толстыми сучьями и бревнами. Расположась всемером вокруг костра, они поужинали, а когда трапеза была закончена, когда поленья в костре разгорелись как следует и от огня полетели к серебряным звездам алые искры, Мораньо повернулся к пленнику, который сидел рядом с ним.

– Расскажи сеньорам, – сказал он, – о замке моего господина.

И тогда в тишине, которую скорее баюкал, чем будил, шепот ветра, долетавшего со снежных вершин и вздыхавшего среди деревьев, пленник поднял голову и заговорил с характерным акцентом:

– Сеньоры! В Арагоне, что находится на другом берегу Эбро, есть много замков и крепостей…

При звуке его голоса все, кто сидел у костра, подались вперед, чтобы лучше слышать, и отблеск огня упал на их смуглые лица.

– На южном берегу Эбро, – продолжал тем временем пленник, – стоит и мой дом…

И он поведал своим слушателям об удивительных скалах, вздымающихся из воды, о контрфорсах, возведенных между ними в незапамятные времена, и об опирающихся на них многочисленных башнях, о толстой неприступной стене, такой высокой, что до сверкающих окон ее не достала бы ни одна осадная лестница.

Поначалу все, кто слушал пленника, чувствовали в этих речах гордость за свой утраченный дом и, пока он рассказывал о высоте башен своего замка, лишь гадали про себя, насколько его тщеславие преувеличивало их истинные размеры. Постепенно, однако, рассказ настолько захватил слушателей, что они больше не подвергали сомнению высоту этой зубчатой стены, и в воображении своем каждый ясно представлял себе все ее башни, беззвучно возникавшие в темном пространстве между светом костра и звездным светом. На вершинах этих величественных башен, на огромном удалении от земли, находились укрытия для лучников, а над недоступными окнами скалились, глядя вниз, чудные изображения, вырезанные из камня. Бастионы собирали на своих стенах свет из пустого воздушного пространства, где ничего, кроме них, не было, и отражали его, сияя над всем Арагоном, а Эбро мирно тек мимо, всегда новый, но неизменно пораженный их красотой.

Так, в лагере на склоне безлюдной горы, пленник не торопясь рассказывал обо всем этом своим шестерым слушателям, с тоской вспоминая все новые и новые подробности, и никогда прежде ни одна романтическая повесть, в которой говорилось бы о замках Испании, не увлекала человека так сильно, как увлек их своим рассказом пленный сеньор, а искры от костра все летели и летели вверх, к вершинам Пиренейских гор, но не достигали их и гасли в ночи, уступая место белым пятнам звезд.

И всякий раз, когда горло рассказчика перехватывало сожалением или когда память подводила его, Мораньо, сидевший рядом и следивший за ним блестящими глазами, участливо прикасался к его руке и задавал какой-нибудь вопрос, и пленник отвечал ему и с грустью продолжал свое повествование.

Он рассказал об обширных рукотворных террасах, высеченных в скалах высоко над рекой, где гелиотропы, столетники и олеандры впитывали солнечный свет вдалеке от своей родимой земли, и, хотя ветер редко заносил туда бабочек, все они, оказавшись в этом благоухающем саду, никуда не улетали, оставаясь там навсегда.

Прошло немного времени, и пленник совершенно перестал запинаться. Вопросы Мораньо прекратились, ни один человек возле костра тоже не произносил ни слова, и он говорил без помех, словно заворожив своих слушателей, и рассказывал о великолепных башнях, устремив неподвижный взгляд на далекие, черные вершины Пиренеев, так что могло даже показаться, будто пленник описывает не свой замок, а эти могучие горы. Когда же костер превратился лишь в кучку рдеющих углей, окаймленных по краям белой остывающей золой, он закончил свою повесть, рассказав шести своим слушателям о замке поистине чудесном даже в сравнении с другими крепостями Испании. И все, кто сидел вокруг потухающего костра, почувствовали, что его печаль стала их печалью, ибо тоскующий голос пленника проникал в самые их души, словно белый туман, заползающий в дома, и потому они очень обрадовались, когда Родригес объявил ему, что одну из десяти высоких башен он может сохранить за собой и жить в ней до конца дней своих. Но пленник и сам загрустил и, учтиво поблагодарив Родригеса, не выказал никакой радости.

Когда чудесная сказка о замке и его огромных башнях закончилась, все, кто сидел у костра, неожиданно ощутили холодное дыхание ветра, летевшего со снеговых вершин, хотя еще минуту назад они, казалось, были на берегах Эбро, в теплой и солнечной Испании; теперь же беспредельная ночь окружила их, а вокруг стоянки грозно сомкнулись молчаливые горные пики. Тогда каждый из путешественников завернулся в одеяло и улегся в своем укромном уголке. Некоторое время они еще слышали, как ветер раскачивает ветки деревьев и как в ночи переступают с ноги на ногу и бьют копытами неспокойные кони; потом они заснули, заснули все, кроме одного из рыцарей, который остался на часах, да пленника, который долго лежал без сна и все думал и думал.

Прокравшийся между ветвями и стволами деревьев рассвет не разбудил никого из спящих; тогда хором заголосили птицы, но путешественники продолжали спать. И только когда рыцарь, стороживший пленника, растолкал Мораньо, тот раздул угли вчерашнего костра и принялся за стряпню, так что в этот день маленький отряд завтракал довольно поздно. Вскоре они выбрались из леса и очутились перед голым каменистым склоном, и каждый пошел пешком, держа коня в поводу.

А тропа продолжала ползти дальше, пока не столкнулась она, переваливая через плечо Пиренеев, с презрительным молчанием горных пиков, где вершины смотрели на все людское холодно и высокомерно.

Однако в обществе тех, кто вызвался составить им компанию, Родригес и Мораньо совершенно не ощущали убийственного величия гор, взгляды которых, наводя ужас, скользили над безлюдной пустыней. Они пересекли это пространство, беззаботно болтая о войнах, в которых когда-то принимали участие четверо рыцарей, и начали спускаться вниз, так что к закату отряд уже почти достиг нижней границы снегов. Пройдя еще немного, они разбили лагерь и развели большой костер из веток, которые, нагрузив на лошадей, захватили с места предыдущей стоянки, а сами расселись вокруг, завернувшись в предусмотрительно запасенные одеяла, и наслаждались желанным теплом, хотя и было до ближайшего человеческого жилья еще далеко.

Холод и ранний рассвет разбудили их на этом безлесном склоне возле чуть теплых углей. Мораньо снова приготовил завтрак, и путники поели в молчании. А после завтрака четверо рыцарей печально поднялись с земли, и один из них поклонился Родригесу и сказал, что теперь они должны возвращаться обратно, в свою страну. При этих словах грусть стиснула сердце Родригеса, понявшего, что сейчас он потеряет – и, возможно, навсегда – сразу четырех старых друзей, ибо, когда мужчины сражаются вместе под одним и тем же знаменем, они быстро становятся старыми, близкими друзьями.

– Сеньоры, – сказал Родригес, – мы можем никогда больше не встретиться!

И тогда воин, первым заговоривший с ним, обернулся назад, на горные цепи, за которыми лежали далекие земли, и развел руками.

– Но, сеньор, – взмолился Родригес, – давайте же не расставаться по крайней мере до следующего привала!

И даже Мораньо пробормотал что-то жалобное.

– Мне кажется, сеньор, – ответил Родригесу рыцарь, – что мы находимся уже по другую сторону границы. Когда же мы, воины, приходим на землю чужой страны, нас могут неправильно понять, ибо не в наших традициях пересекать границы иначе, как отодвигая их и присоединяя земли, по которым мы движемся, к владениям нашего сюзерена.

– Сеньоры, – возразил тогда Родригес, – вся гора – это граница, и вы можете идти с нами еще целый день.

Но рыцари отказались.

Все ценные вещи, какие отряд вез с собой, они навьючили на трех лошадей, которые должны были двигаться дальше в Испанию; потом рыцари попрощались с нашими тремя путниками, и каждый из них, пожимая руку Родригеса, долго-долго смотрел ему в лицо, потому что они сражались бок о бок под одним знаменем, и, если учесть, как непросто было путешествовать в те далекие времена, было вполне возможно, что они никогда больше не свидятся. И после этого они развернулись и пошли со своими лошадьми обратно – туда, где лежала страна, за которую они сражались.

А Родригес, его пленник и Мораньо печально побрели вниз по склону. В лесу среди пихт они устроили привал, и Мораньо приготовил обед. А еще через некоторое время они уже могли ехать верхом.

Спустившись в предгорья, они миновали постоялый двор «У края мира», но остановились на ночлег на открытой местности, ибо дорожили своим пленником, и всю ночь напролет караулили его по очереди.

Еще два дня и половину третьего они двигались тем же маршрутом, каким добирались до Пиренеев, держась в виду Сегре, катившей свои воды несколько в стороне, а потом повернули дальше на запад, чтобы добраться до Арагона, расположенного выше по течению Эбро. На протяжении всего пути Родригес и Мораньо избегали домов и ночевали в паче, оберегая пленника, ибо благодаря запасу теплых одеял холод был им ничуть не страшен. И все это время пленник держался замкнуто, был тревожен и почти ничего не говорил, а если и произносил какие-то фразы, то очень отрывисто и нервно.

Мораньо же, сидя в седле или возле костра на привале, продолжал расспрашивать его о замке, и пленник порой как будто даже начинал противоречить самому себе, однако описываемый им замок был столь велик, что в нем, несомненно, могли сочетаться самые разные архитектурные стили; к тому же среди всех этих бесчисленных башенок и бастионов поймать его на противоречии было довольно непросто. Звали этого идальго дон Альвидар-из-Розового-Замка-на-Эбро.

Однажды ночью, когда все трое сидели у костра и смотрели на огонь, как любят делать это все люди, когда холодные звезды висят неподвижно, а веселые оранжевые языки весело пляшут перед глазами, Родригес, желая развлечь пленника, рассказал ему часть своих удивительных приключений. Пленник слушал его все с тем же мрачным видом, однако, когда молодой человек рассказал о том, как они проснулись на голой скале после своего путешествия на Солнце и обнаружили, что Солнце светит им прямо в лица и что волшебник исчез вместе со своим домом, в глазах дона Альвидара появилось новое выражение. И когда Родригес закончил свою повесть, наступило молчание, нарушенное только голосом Мораньо, который утвердительно кивнул с другой стороны костра и сказал: «Это все правда», но пленник лишь задумчиво и пристально всматривался в темноту. Наконец он тоже заговорил.

– Сеньор, – промолвил дон Альвидар, – возле моего нежно-розового замка, что глядится в воды Эбро, тоже обитает волшебник.

– В самом деле? – переспросил Родригес.

– В самом деле, сеньор, – подтвердил дон Альвидар. – Он мой враг, но боится меня и потому не осмеливается досаждать мне иначе, как только самыми незначительными чудесами.

– Откуда же вам известно, что он волшебник? – спросил Родригес.

– Из этих самых чудес, – отвечал ему пленник. – Он портит приплод моих собак и насылает мор на домашнюю птицу. К тому же он носит высокий тонкий колпак, а борода у него совершенно удивительная.

– Очень длинная? – поинтересовался Мораньо.

– Нет, она зеленая, – пояснил дон Альвидар.

– И как далеко от замка живет этот волшебник? – в один голос спросили Родригес и Мораньо.

– Увы, слишком близко, – ответил дон Альвидар.

– А как выглядит его жилище? – спросил тогда Родригес. – Есть ли в нем что-нибудь чудное?

– Это совершенно обыкновенный дом, – был ответ. – Мерзкий маленький домишко об одном этаже. Стены его выбелены, а крыша покрыта соломой. Стены и ставни выкрашены в зеленый цвет, внутрь ведут две двери, и возле одной растет розовый куст.

– Розовый куст?! – воскликнул Родригес.

– Что-то похожее на розовый куст, – уточнил дон Альвидар.

– Наверное, это пленная красавица, прикованная цепями к стене и превращенная в розовый куст силой волшебства, – предположил Мораньо.

– Наверное, – согласился дон Альвидар.

– Странный дом для волшебника, – заметил Родригес, ибо, судя по этому описанию, жилище мага было весьма похоже на простой фермерский дом, каких в Испании много.

– И тем не менее этот чародей имеет огромную власть над жизнями и делами смертных, – ответил дон Альвидар.

После этого они почти ни о чем не говорили; костер их пригас, и Родригес улегся спать, оставив Мораньо сторожить пленника.

Через день после этого разговора они уже были в Арагоне, а еще через день переправились на другую сторону Эбро и долго ехали на запад вдоль южного берега, высматривая впереди новый замок Родригеса. И чем дальше они забирались, тем мрачнее и отчужденнее становилось молчание дона Альвидара-из-Розового-Замка-на-Эбро.

И вдруг, незадолго до заката, из груди пленника вырвался горестный вопль.

– Он похитил его! – вскричал дон Альвидар и указал как раз на такой дом, какой он описывал, – приветливый испанский хуторок с белеными стенами, соломенной крышей, зелеными ставнями на окнах и розовым кустом возле двери. – Вот жилище волшебника, – упавшим голосом пояснил дон Альвидар. – А мой замок исчез…

Родригес поглядел на его лицо и увидел на нем неподдельную тревогу. Ничего не сказав, он пришпорил коня и торопливо поскакал вперед, все еще смутно надеясь, что разговор с владельцем дома поможет ему прояснить судьбу замка.

На стук копыт его лошади из двери домика – той, возле которой рос розовый куст, – вышла женщина, держа за руку ребенка. И тогда пленник обратился к женщине со словами:

– Мы проиграли, Мария, и мне пришлось выкупить свою жизнь, отдав этому сеньору мой замок с нежно-розовыми башнями, который стоял на этом самом месте. Но, увы, я вижу, что злой маг, который жил в доме, в котором ты поселилась сейчас, забрал мой замок и унес его неизвестно куда.

– Да, Педро, – кивнула женщина. – Он забрал его вчера. – И она посмотрела на Родригеса своими голубыми глазами.

Мораньо не мог больше хранить молчание. Вот уже несколько дней, как он потихоньку начал кое о чем задумываться; на протяжении же последних нескольких сот ярдов он думал изо всех сил и теперь выплеснул разом все мысли, которые теснились у него в голове.

– Сеньор! – завопил он. – Он продал весь свой скот и купил всю эту роскошную одежду и блестящий шлем, который вы так ловко ему раскроили, и никогда у него не было никакого замка с башнями на берегу Эбро, и не знался он ни с какими магами, а просто жил себе в этом самом доме, так что теперь, господин, вы остались без замка, а что до его жалкой жизни…

– Помолчи минутку, Мораньо, – перебил его Родригес и повернулся к женщине, чей взгляд был по-прежнему устремлен на него. – Был ли здесь когда-нибудь замок? – спросил он.

– Да, сеньор, я готова в этом поклясться. И мой муж, хоть он и бедный человек, всегда говорит правду.

– Она лжет, – вставил Мораньо, но Родригес жестом заставил его замолчать.

– Я могу позвать соседей, которые тоже поклянутся в этом, – сказала женщина.

– Паршивые у тебя соседи, – проворчал Мораньо.

И снова Родригес сделал ему знак молчать, потому что ребенок заговорил испуганным тоненьким голоском, держась ручонкой за нательный крестик, который его только недавно научили чтить.

– Я тоже клянусь, – сказало дитя.

И Родригес тяжело вздохнул и отвернулся.

– Сеньор! – вскричал Мораньо, и в голосе его прозвучали удивление и боль. – Вы не должны верить их клятвам!

– Ребенок поклялся на кресте, – возразил Родригес.

– Но, господин!.. – снова воскликнул Мораньо.

Но Родригес не прибавил больше ни слова, и оба они в молчании поехали куда глаза глядят.

Вскоре, однако, позади раздался топот копыт, и Педро нагнал их, чтобы вернуть Родригесу лошадь. Он передал поводья нехорошо оскалившемуся Мораньо, но Родригес ничего ему не сказал. Тогда недавний пленник обежал его кругом и поцеловал юноше руку, но Родригес продолжал молчать, ибо все его надежды рухнули вместе с исчезнувшим замком. Он только кивнул и навсегда расстался с человеком, которого жена называла Педро и который сам называл себя доном Альвидаром, владельцем Розового замка на Эбро.