Смастерив флейту, Томми Даффин взял в привычку ходить на реку всякий раз, когда его одолевало одиночество, или захлестывала растерянность, или раздражал деревенский уклад: там он выдувал несколько проникновенных нот, как если бы флейта могла рассказать ему что-то такое, о чем молчал ветер, на что только намекала река и о чем наотрез отказывалась говорить миссис Тичнер. Играл он совсем тихо, опасаясь, что кто-нибудь его услышит и примется задавать вопросы. Негромкие ноты флейты стали для Томми некоторым утешением в горьком осознании того, что ничегошеньки-то он не знает о тех великих цели и смысле, которыми дышит вечер и словно бы пульсирует холм Уолд – от кольца старых камней позади него до подножия склона, выходящего на Уолдинг. Однако ноты, утешавшие юношу, ничего не поведали о послании, которое несли ему сумерки и в котором, к неизменному прискорбию своему, он не мог прочесть ни слова. Так что Томми злился и досадовал, и утешал сам себя, и ни слова никому не сказал про свою флейту, и старался дуть в нее как можно тише, чтоб никто ничего не услышал. Но вот однажды на закате холм отчетливо позвал его снова.

Отец, устроившись у очага, курил и почитывал газету, мать что-то втолковывала Томми. Он никак не мог улизнуть незамеченным – он сидел и выжидал удобного случая и ни о чем другом думать не мог, словно лесной зверек, запертый в хижине лесника. Вскоре мать выйдет покормить пса; Томми неотрывно следил за передвижением минутной стрелки часов. А мать словно позабыла про собаку. Напомнить ей паренек не смел. Наконец она вышла за дверь, вышел с нею и Томми. Под открытым небом и в полутьме он вскоре незаметно ускользнул – и поспешил на холм.

В деревне не закрывали дверей; Томми шел по улице и видел внутреннее убранство комнат, залитых приветным светом, да только ему было не до того, ведь его призывала сила куда более древняя, чем сияние лампы. В одном из окон четко просматривались двое за игрой в шахматы; но шахматы значили для Томми Даффина не больше, чем для его отца, – они всего-то навсего служили материалом для шуток в любимой юмористической газете, насчет того, сколько времени они зазря отнимают. Этот дом был одним из последних; а дальше перед юношей воздвигся темный силуэт Уолда.

Вскоре Томми дошел до зарослей шиповника высоко на склоне: словно дикое зверье, кусты эти замерли в виду деревни и ближе подобраться не смели. Пока что не смели; чего доброго, в один прекрасный день они хлынут в деревню, а человек пред ними отступит. Томми уселся на землю и стал смотреть на долину. Тайна схоронилась где-то там, но еще дальше, чем всегда, – и слабее давала о себе знать. Однако ж небо за его спиной выглядело как-то по-особенному, пусть его и заслоняли верхушки деревьев, и Томми чудилось, будто то, что он ищет, прячется сразу за гребнем холма. Так что он, не мешкая, вскочил на ноги и зашагал вверх по склону, и вошел под своды леса: смутно различимая во мраке тропинка повела его дальше – и затерялась в мглистой тени тисов. Стало так темно, что Томми порою зажигал спички, однако ночь словно бы протестовала против такого осквернения своих сумеречных пределов, и тьма становилась втрое гуще, едва спички гасли; и вскоре Томми перестал их жечь. Он перебрался через гребень холма – и тропа стала видна куда лучше, нежели по пути наверх, когда склон расстилался впереди во всей своей непроглядной черноте; теперь сквозь ветви проглядывали звезды, и Томми зашагал по дальнему склону вниз сквозь темный строй сосен. Но едва показалось, что мрак вокруг царит кромешный, хоть глаз выколи, как сосновые стволы постепенно начали выступать из темноты, перечеркивая ее штрих за штрихом; и вот Томми вышел из леса с другой стороны, и увидел на западе последний слабый отблеск дня и нахально наползающие на него громады туч, и услышал, как вдалеке, в соседних долинах, лают собаки. Впереди во мгле высились Старые камни Уолдинга.

Томми спускался все ниже, пока наконец не смог разглядеть их хорошенько: двенадцать вертикальных силуэтов, словно бы изваянных из тьмы, а внутри круга на земле плашмя лежал тринадцатый, громадный и плоский. Юноша постоял немного среди камней в тишине под звездами и одной громадной планетой. Именно здесь тайна уже готова была заговорить и ответить на все вопросы, не дававшие ему покоя; но вдалеке вдруг замерцал огонек: фермер обходил свои хлева с фонарем, и свет потревожил гусей. Гуси бурно возмущались и гомонили минуты три-четыре; после чего Старые камни вновь объяла тишина – по-видимому, на всю ночь.

Вот теперь они ему уже точно ничего не скажут. Убедившись в этом, Томми Даффин повернул назад и снова зашагал вверх по холму. Он вернулся к лесу и медленно двинулся сквозь тьму; послышался топоток маленьких лапок – какие-то зверушки помельче кроликов разбегались с его пути. На уводящем вниз, к Уолдингу, склоне громадные шишковатые корни деревьев служили ему ступеньками. Внезапно Томми снова шагнул в звездный свет и вышел на травянистый косогор, к кустам шиповника. Поглядев через всю долину, объятую тишиной и тьмой, туда, где за подмигивающими окнами тянулись дальние увалы, такие же немые, как и мир вокруг, под звездами, которые безмолвно следовали своими путями, столь же непоcтижными для юноши, как вся Вселенная, Томми почувствовал, что теперь уже никогда не узнает заветную тайну. Он загрустил, и достал флейту, и утешения ради поднес ее к губам, и заиграл звучно и громко, как никогда прежде, мелодию, что нежданно-негаданно возникла в его голове.

И мелодия явилась ответом на все вопросы. Что именно поведали музыканту эти звонкие ноты, не удалось бы облечь в слова – ни ему, ни кому-либо еще. Но пока флейта пела и эхо музыки дрожало в воздухе, вся тоска юноши улеглась, утоленная всеохватным ответом, и больше ничего уже не изумляло его и не озадачивало; все тайны, скрывающиеся за гребнями холмов, вдруг показались близкими, знакомыми и дружественными, и Томми понял, что принадлежит к братству тех немногих избранных, которым ночная тишь, и лесная чаща, и тайны, рельефные в лунном свете или сокрытые в тумане, рассказывают всю подноготную.

Когда же мелодия смолкла, прежние сомнения вернулись, а тайна отступила куда-то подальше от всех догадок, и мир сделался таким же непознаваемым, как и прежде. Однако ж какой бы вопрос ни задавал Томми ночи, какой бы секрет ни прятался в темноте, чего бы уж ни выискивала мелкая живность, топоча лапками, в шепчущих травах, – все это было музыканту открыто, явлено и возвещено несколькими мгновениями ранее. И сознание того, что так уже случилось и, возможно, случится опять, успокаивало юношу.

Но в чем же заключался ответ? Томми сидел там, гадая про себя и зная только то, что ответ ему дан. Недвижная ночь безмолвствовала. Над головой сверкнул серебряный росчерк – упал метеорит. Светляки сияли на своих постах. Застрекотал кузнечик. Юноша снова поднес флейту к губам, и мелодия ответила на все вопросы; и однако ж никаким словам людей не было под силу пересказать ее суть: после того, как эхо уплыло прочь, Томми не сумел бы разумно объяснить, как так вышло, что на краткое время ему открылись все секреты, от предназначения Старых камней Уолдинга до оттенков чувств, звенящих в зове кузнечика.

В деревне залаяли собаки – и смолкли очень нескоро. Мужчины отрывались от газет и карт, и недоумевали, и решали, что им померещилось. Услыхали флейту и девушки и поверили своим ушам: они-то твердо знали, что им не чудится. Тогда что же это было? Девушки не потрудились задержаться, чтобы ответить на этот вопрос. Они обратились к матерям. Одна спросила: «А можно я сбегаю к Мэри Меритон?» А другая: «Я обещала навестить пожилую миссис Скегланд». А третья: «Схожу-ка погляжу, как там теленок!»

И все, кому удалось отпроситься, украдкой поспешили на холм искать флейтиста среди кустов шиповника и ежевики. Но в ту ночь никто его так и не нашел. Ведь Томми ускользнул прочь с холма, боясь, что его обнаружат: дивная флейта была ему еще внове, и он опасался, что есть в ней что-то предосудительное. Он не стал спускаться в деревню, но зашагал по склону на север, чтобы те, кто поднимется снизу, с ним не столкнулись. Так дошел он до улочки под высокими изгородями: нависающие заросли дикого клематиса почти не пропускали света, и белая меловая тропа едва проблескивала в непроглядной тьме. Там Томми остановился и снял башмаки: стук подошв в безмолвии ночи начал его раздражать. Босиком он отчего-то чувствовал себя чуть ближе к той тайне, ключом к которой стала флейта.

Улочка была ему незнакома: уж больно далеко она пролегала от его привычного пути. Юноша беззвучно ступал по гладкому мелу вдоль основания громадной черной изгороди по левую руку и чувствовал, что остался один на один с ночной тишиной и дикой природой, – более того, сроднился с ними и стал их частью. Внезапно сквозь плети клематиса прямо у него над головой вспыхнуло окно комнаты в верхнем этаже дома, стоявшего в каких-нибудь нескольких ярдах от улочки. Этот внезапный свет, да так близко, застал Томми врасплох: он замер как вкопанный, не сводя с окна глаз. Почему-то он вдруг почувствовал себя еще более одиноким. И снова словно бы растерялся перед лицом ночи. Так что он присел под насыпью, и поднес флейту к губам, и потихоньку заиграл все ту же затейливую последовательность нот. И каким-то непостижимым образом тайна одинокого окна в ночи оказалась разгадана. А Томми зашагал дальше вниз по улочке, и вышел в звездный свет, и добрался до дороги, и поспешил по ней дальше на север, по-прежнему с башмаками в руках и с флейтой в кармане, – пока не дошел до тропинки, уводящей в долину, к мостику над речушкой. Томми уже приближался к деревне с противоположного ее конца – не оттуда, откуда выходил. Он наконец-то утешился: на душе у него сделалось легко и спокойно. Но за окном, которое светилось сквозь листву клематиса, стояла девушка – она работала горничной в маленьком особнячке на окраине – и вглядывалась в ночь, охваченная странным, неведомым ей доселе волнением. Лужайку перед домом заливал струящийся из гостиной искусственный свет, ведь с наступлением вечера никто не позаботился задернуть шторы. Выходит, эта тихая, разбередившая душу музыка доносится не с лужайки! Миссис Эйрленд, старушка, сидевшая за книгой в гостиной, тоже услышала чарующую мелодию – или была почти уверена, что услышала, насколько вообще можно быть уверенным хоть в чем-нибудь. Она встала, подошла к окну и оглядела лужайку, посмотрев сперва налево, потом направо. Ничего не увидев, старушка нажала на кнопку звонка, чтобы спросить у Лили, не слышала ли она чего-нибудь. Ведь то, что слышала сама миссис Эйрленд – если, конечно, и вправду слышала, – показалось воистину странным и, хуже того, прозвучало где-то совсем рядом. Но Лили еще до того, как прозвонил звонок, выскользнула из дома, пробежала по подъездной аллее к воротам – и оказалась в самом конце улицы. Когда же Томми босиком вышел на дорогу, она тихонько последовала за ним и кралась за юношей до самой речки, сама не зная, зачем увязалась за ним по пятам, – видимо, заключалось в этой флейте что-то такое, отчего все могло быть только так, и не иначе.