Анрелы сели в поезд 3:02 на вокзале Мирхема, пересели в Сэлдеме, покатили дальше, и прибыли в Брайтон, и доехали до Хоува, и отыскали там пансион миссис Смердон. Ближе к вечеру они почаевничали в уютной комнатке среди переплетенных вместе позабытых журналов, пока в Уолдинге заходящее солнце расчерчивало склоны Уолда тенями терновника и ежевики, шиповника и Томми Даффина. Томми, затаившись среди диких зарослей, этих зеленых обитателей Уолда, глядел сверху вниз на долину – так долго и так неотрывно, что могло показаться, будто там происходит нечто странное. Однако ж смотреть там было, в сущности, не на что: только трава поблескивала, меняя вид склонов, и дальние окна одно за другим вспыхивали пламенем в закатных лучах, и тень темных вязов все росла и постепенно наползала на увалы: теперь разве что леса на вершинах еще видели солнечный свет; но вот он окончательно погас, лишь последний отблеск дрожал в небесах да на грудках голубей, летящих к гнездам.
Прошел уже почти год с тех пор, как Томми Даффин впервые поднялся на холм один. В конце августа, когда в воздухе, подобно пророчеству, почудился намек на близость осени, однажды вечером его неожиданно потянуло к Уолду. Он бесконечно устал от будничной повседневности, тем более что было воскресенье; в таком настроении он почему-то вдруг подумал о громадном сумеречном холме и почувствовал, что именно там разъяснятся все его недоумения и он внезапно обретет цель и смысл, по всей видимости никому в деревне неведомые. Так что Томми ускользнул из долинного дома и тайком от отца с матерью отправился на холм. Пока юноша шел по деревне, было еще достаточно светло, чтобы узнавать прохожих в лицо, но, когда он зашагал вверх по холму, уже начало смеркаться. Он схоронился в кустах, – там же, где сидел и теперь, – и стал смотреть сверху вниз на долину. По другую сторону холма скрывалась та самая тайна, которую он пришел отыскать, – подсматривала за ним исподтишка, безмолвствовала, словно бы поднеся палец к губам, и пряталась за гребнем, в глубине дубовой рощи. Томми долго разглядывал деревья, темнеющие на вершине с восточной стороны долины, но так и не высмотрел там никакой тайны, которая, если бы только удалось ее увидеть, смогла бы – он сердцем чувствовал! – рассказать ему не только о смысле жизни и предназначении многих поколений людей, проживающих отмеренный им срок в Уолдинге, но еще и о том, зачем в лощинке за хребтом позади него высится кольцо древних камней, из года в год зарастая мхом и отбрасывая никому не нужные тени на окрестные пашни. Их называли Старые камни Уолдинга.
Но вот, с грустью убедившись в тщетности своих поисков, Томми отвел глаза от дубовых рощ и перевел взгляд вниз, к подножию холма: там-то и обреталась тайна, что еще недавно скрывалась за темнеющими деревьями: теперь она хоронилась среди деревенских домов и украдкой выглядывала из-за карнизов, где под низкими застрехами хмурились желтые оконные переплеты. Но Томми не нашел ее ни там, ни на холме, где ниже по склону среди шепчущих трав уже слышался шорох и топоток маленьких лапок. Тогда он поднял глаза к гребню Уолда, нависавшему над ним в вышине, где небо блистало точно бирюзовый фонарь, чуть подсвеченный одной-единственной свечой, а до эбеново-черной кромки леса, казалось, было совсем близко – рукой подать. Там, прямо-таки пугающе рядом, ждала тайна – тайна подзывала его с другой стороны холма. Томми встал и прошел через лес и никакой тайны не встретил. Но вся долина, и баюкающие ее в объятиях высокие холмы, и леса, и дикий шиповник, и тишина, и случайные звуки, в ней заплутавшие, и огромный синий шар Вечерней звезды, и необъятный купол ночи – все они настойчиво намекали на что-то такое, чему значения не подберешь. Когда же безбрежный вечер со всеми его перешептываниями и замалчиваниями, от укромных убежищ мелкой лесной живности до путей блуждающих звезд, вроде бы уже готов был выдать какой-то древний секрет – и так и не сказал юноше ни слова, – Томми наконец повернул назад и безутешно побрел домой. Среди всех красот этой звездной ночи он был глубоко несчастен. Ничего не замечая вокруг, Томми прошел мимо светляка, ведь эти крохотные огнистые странники все еще блуждали по полям; он прошел по улочкам, над которыми зеленым сводом сплетался благоуханный дикий клематис; безразличный ко всему, Даффин-младший спешил вперед. В сыром долинном тумане пахло кострами и мягко сияли освещенные окна; то и дело грозный силуэт вяза воздвигался над Томми черной громадой; но юноша ничего не замечал. В голове его эхом билась одна-единственная дума. В чем смысл? Смысл-то в чем? Ради чего мы живем? Всеобъятный вечер знал – но ему не открыл. За всю свою недолгую жизнь Томми наслушался самых разных объяснений – как религиозных, так и светских. А вот вечер что-то знал – и так и не сказал ему.
Ощущение это не развеялось и на следующий день: все утро Томми угрюмо размышлял про себя, работая в полях. Жила в деревне одна старуха по имени миссис Тичнер, она иногда приходила на ферму мыть полы. Томми знал ее сколько себя помнил; одно из самых первых его воспоминаний было вот каким: он принес миссис Тичнер ворох полевых цветов, а потом расплакался, когда узнал, что увядший букет выбросили, но миссис Тичнер утешила мальчика в его беде – как утешала впоследствии во многих других горестях. Томми навсегда запомнил тот день, когда задал ей какой-то нехитрый вопрос про жизнь, когда все ему казалось еще внове (один из таких вопросов был: «Почему собаки лают?» – возможно, именно об этом он и спросил), и она назвала ему какую-то занятную причину; мальчуган полюбопытствовал, откуда она знает, и миссис Тичнер ответила: «А я все знаю».
Что бы уж там старуха ни знала и что бы уж там ни было от нее сокрыто, надо отдать ей должное, доверие ребенка она завоевала; ведь Томми не только запомнил эту фразу на многие годы, но и всегда воспринимал миссис Тичнер именно в таком свете: как мудрую старую ведунью. К ней-то и отправился Томми в тот день от копен пшеницы, и застал ее в садике у клумбы со штокрозами, и рассказал о своей беде: о том, как его неодолимо тянет на холм и как ему опостылел отчий дом. Поначалу миссис Тичнер утешала его расхожими фразами и прописными истинами. Но гостю этого было недостаточно. Ведь если старухи, сплетничая вечерами, пока длятся века, прядут мудрость так же, как паук в старом сарае плетет свои сети, значит миссис Тичнер владеет большущим запасом мудрости, в котором мелкие события прошлого запутались, как пылинки в паутине. А ежели все это суета сует и всяческая суета, тогда что такое мы?
Так что Томми задавал ей свои вопросы снова и снова, не довольствуясь ее ответами, если то же самое он мог бы услышать и от других. И наконец миссис Тичнер призналась: «Это все преподобный Дэвидсон виноват, он поженил твоих отца и мать».
Ничего больше она к тому не прибавила, а когда Томми стал настаивать, принялась сыпать избитыми присловьями из старых записных книжек. Досадуя, что ничего больше ему узнать не удалось, разобиженный Томми ушел восвояси. «Смотри не поломай штокрозы!» – крикнула старуха ему вслед.
С наступлением сумерек Томми снова отправился на холм, и опять не было ему ответа. А потом в один прекрасный день, почувствовав, что дома ему ничто не мило (а на миссис Тичнер он все еще злился), Томми пошел за утешением на речку.
Речушка стремительно несла свои воды, такая же беспокойная, как и его мысли, но ей вроде бы было все равно. Казалось, она способна показать гостю куда больше, чем увалы или лес, ведь речка могла похвастаться не только галькой и переливчатым песком, не только разной невесомой мелочью, что проплывала мимо бессчетными путями странствий, но она еще и одолжила кусочек неба. Томми, замерев неподвижно, долго вслушивался в шум воды; когда же ему померещилось, что река того гляди заговорит с ним, она чуть качнула одной-двумя камышинками и, лепеча, побежала себе дальше: так человек может тыльной стороной руки задеть какие-то бумаги, продолжая рассуждать о другом. Этот, по всей видимости, тайный знак, пока вода журчала себе как ни в чем не бывало, не укрылся от благоговейного внимания юноши. Томми почему-то чудилось, будто речка поведала ему больше, чем удалось бы выспросить у миссис Тичнер: туманные намеки порою обогащают нас новым знанием. Юноша долго и неотрывно глядел на камыши, но так и не понял, что ему сказала река.
Осенние дни текли своим чередом; и чем больше Томми размышлял о тайне, которая всегда скрывалась на противоположной стороне холма или пряталась в клочьях сумерек, – о тайне, на которую речка только намекала и о которой миссис Тичнер не желала ничего больше рассказывать, тем больше отец и деревенские парни убеждались, что он не справляется с работой, требующей иных мыслей или просто-напросто прилежания и методичности. Чем более властно призывал юношу холм, тем больше презирала долина.
Томми снова отправился в камыши. И вот однажды в тростнике пел ветер, будь то о каких-то своих исканиях или о событиях осени: казалось, он вот-вот скажет Томми Даффину все то, что отказывалась сказать река, но нет: ветер тоже смолк, так ничего ему и не открыв. И однако ж недолгая песня ветра в тростниках прочно застряла в голове юноши. И в один прекрасный день Томми взял нож, и пошел, и срезал камышовый стебель потолще, и все камыши на реке словно бы одобрительно покивали. Ведомый неким тайным знанием, что казалось древнее всей деревни, вместе взятой, Томми разрезал стебель на куски разной длины, и подровнял их, и соединил вместе. Так и сработал он ту самую флейту, которую видел в его руках Элдерик Анрел.