Флейта, призвавшая миссис Анрел в ту ночь, призвала всю деревню: все поселяне расселись темным кольцом вокруг Старых камней. Еще днем Томми Даффин объявил: грядет та самая ночь. На самом-то деле все должно было случиться в канун середины лета, говорил он, но вместо того случится сегодня. Никто дома не остался: поскольку в тот день уолдингцы окончательно отринули уклад девятнадцатого века (и, если на то пошло, обычаи последних двух тысяч лет), они теперь твердо знали про себя: негоже противиться зову тростниковой флейты. Все до единого они ушли за холм к Старым камням вскоре после полуночи. Все до единого они собрались там: Лили, коронованная венком из моховых роз, по всей видимости сорванных в саду миссис Эйрленд со старой красной стены, выходящей на юг; и сама миссис Эйрленд – на почтительном расстоянии от длинного плоского камня; миссис Анрел тихо сидела на земле, словно отдыхая от недоуменных догадок; отдыхала и миссис Даффин – от своих бесконечных рассказов о семнадцати годах жизни своего сынишки Томми, ведь сейчас было не до разговоров; мистер Даффин всем своим видом недвусмысленно давал понять, что ничуть не удивляется таким делам своего отпрыска, ведь Томми всегда был парнишка толковый, весь в отца! Уилли Лэттен и его верный отряд, все вооруженные дубинками, образовали круг перед рассевшимися на земле поселянами, словно почетный караул у Старых камней Уолдинга. Был там и Скегланд, напрочь позабывший про свою бакалею; и Мэрион, служанка из викариата, позабывшая про своего жениха в Йоркшире; и миссис Твиди, позабывшая все на свете; и плотник Лэттен, и миссис Лэттен, и Хиббатс, и Спелкинс, и Блегг, и миссис Дэтчери, и миссис Тичнер; словом, все, за исключением четверки молодых парней, которые ушли на ферму в лощинке сразу за долиной Старых камней, – это их возвращения все дожидались, пока Томми Даффин молча стоял у плоского камня. А рядом, но вне круга камней, ждал мясник Мадден со своим тяжеленным молотом для забоя скота.

Посреди центрального камня трепетал на ветру язычок пламени.

В тишине, которую тревожил разве что шепот, а уханье совы рассекало, точно пронзительный крик, послышался какой-то шум ниже по долине Старых камней и дальше от Уолдинга. Все головы дружно повернулись в ту сторону. Это четверо парней вели с фермы быка.

Серый круг поселян, рассевшихся в темноте, даже не шелохнулся; встали только несколько человек, чтобы пропустить быка. Его провели на веревке внутрь людского круга, а потом и внутрь кольца камней; бык шел неохотно, но без страха. И вдруг внезапно всхрапнул: завидел длинный плоский камень, бык словно бы все понял.

Быка шаг за шагом подтаскивали все ближе; Томми Даффин поднес к губам флейту, словно повинуясь внезапно пришедшей в голову мысли, и заиграл мотив, который ни разу еще не звучал прежде. При этих звуках бык закатил глаза, как если бы музыка донесла до него некое послание. Заслышав мелодию, все поселяне поднялись на ноги.

Мадден, сжимая в руках тяжелый молот, шагнул в круг камней.

– Нет, нужно дождаться рассвета, – остановил его Томми Даффин. И снова заиграл.

Главное чудо этой музыки, по-видимому, заключалось в том, что она обладала способностью заколдовывать старые воспоминания, которые, как вам казалось, давно умерли, – и извлекать их из прошлого, в котором, как вы считали, они надежно погребены, и оживлять их в умах, что никогда этих воспоминаний не знали и едва догадывались о них в снах. Во власти дивной музыки, жители Уолдинга зачарованно застыли у Старых камней: плотник, причетник, бакалейщик, миссис Эйрленд и все прочие; и, по всей видимости, не только они – не одному и не двоим почудилось той ночью какое-то движение в лесу – судя по звуку, некое гигантское, но сторожкое существо пробиралось между деревьев, словно загадочная тварь почуяла бычью кровь, и взалкала жертвы, и запах этот приманил ее сквозь пространство и время. Такие мысли, конечно же, не более чем домыслы; в темноте ведь ничего не разглядишь толком. Но эхо музыки со всей определенностью не угасало, а, напротив, набирало силу, летя от холма к холму; и, накатывая на лес, не утрачивало, но умножало свою дивную красоту; и, нарастая, превращалось в мелодию, какой флейта Томми еще не порождала, так что сам музыкант задохнулся от изумления, а эхо всё звенело и звенело в холмах. У всех к глазам подступали слезы, соленые и жаркие, но сквозь их золотистую дымку люди неожиданно для себя увидели, что и они сами, и далекие звезды, и мелкая живность в лесу поблизости, и Земля с ее скалами и цветами неотделимы друг от друга: это знание приходило вместе с музыкой и забывалось, едва флейта смолкала. А иные уверяют, будто заприметили в рощице чуть выше по склону какой-то темный силуэт больше человеческого роста: этот-то чужак и слагал музыку, из которой словно бы состояли холмы и леса; да только рассмотреть его в сумерках среди ветвей никак не удавалось. Но миссис Тичнер, которая в последнее время стала слабовата глазами, зато видела тем лучше, чем дальше, воскликнула:

– Да это же преподобный Дэвидсон!

В этот самый миг блуждающий луч, первый из рассветных отблесков, выскользнул из-за края мира и наголову разбил звезды. Все они побледнели, побледнела и сама темнота, равно как и свет, и завершились мистерии ночи. Люди принялись высматривать в сумраке тот силуэт, на который указала старуха, и поначалу ничего не видели; а затем по склону сквозь лес, где не скрывались больше бессмертные тени, спустился не кто иной, как викарий со своим каменным топором!

Никто не проронил ни слова. Ведь что может быть уместнее и правильнее, чем появление викария с кремневым топором именно сейчас, перед самым рассветом! Все просто молча расступились перед ним на опушке леса, и Анрел прошел сквозь кольцо людей и приблизился к Старым камням. Августа подняла взгляд на мужа и улыбнулась.

Тот стихийный порыв, который заставил викария вооружиться топором, повлек его через всю долину к серому кругу камней и привел его сюда, свое дело сделал. Наконец-то Анрелу представилась возможность включить здравый смысл. Одним быстрым взглядом он охватил все – от топора в своей руке до быка и пламени на алтаре, что бледнело и блекло с каждым новым оттенком зари. Вот теперь Анрел понял, зачем он здесь. Так же ясно, как он различал свою паству в тусклом, но неуклонно разгорающемся свете, он осознал причину своего прихода. Растерявшегося, сбитого с толку человека одолевает великое множество мыслей, и все – по-разному; но громадный кремневый топор, принесенный викарием в этот древний круг камней, был виден глазу яснее и четче, нежели вспоминались мысли; он один наглядно и монументально проступал сквозь смутные раздумья последних дней, открывая викарию его миссию, так же, как скалистый пик утеса высится над туманом, указуя путь к земле. Да, ради этого викарий и пришел. Чтобы принести жертву языческим богам в языческом капище перед всей своей паствой.

В такой миг, или даже на пороге куда меньшего греха, служитель церкви вспоминает о своем епископе. Подумал о своем епископе и Анрел. Подумал едва ли не с яростью. Все эти недели он сражался в одиночестве – он вел бой, жизненно важный для Церкви: в битву такого размаха она не вступала с самых первых веков. Ему бы хоть малую толику поддержки, и он бы победил! Да если бы вся коллегия епископов съехалась в Уолдинг, размышлял бедняга, такая мощь оказалась бы куда как уместна перед лицом подобной катастрофы. А что вышло в итоге? Его епископ при помощи такта, любезности и своих немалых талантов просто-напросто избежал скандала. Только это епископу и было нужно.

Не оправдала надежд и ученость в лице Хетли. А также и деловитая практичность Портона. А потом – Небо и земля. Он сам не знал, какой из этих последних ударов причинил больше боли – удар со стороны Небес, когда его подвела Этельбруда, или со стороны земли – когда простые поселяне, которых он так любил, все, как один, покинули его церковь и ушли за холм, в стан врага. С горечью думал викарий об Этельбруде: выходит, она всего лишь женщина – разобиделась, что вновь объявился враг и добился некоторых успехов в краю, где до сей поры она была победоносна. Но самый тяжкий удар нанесли викарию со стороны земли.

Что ж, теперь он остался совсем один. К этому все и шло, к этому его подталкивали все и вся – и никто его не удержал. Он не поддавался, он противился изо всех своих сил. И что теперь?

Дольше его продержались бы разве что святые мученики.

Томми снова тихонько заиграл у длинного плоского камня. Бык забеспокоился. Пламя на алтаре все тускнело и меркло, теперь оно являло собою скорее цвет, чем свет. Повсюду вокруг в мир возвращались краски. Запел черный дрозд; все ждали.

У этого последнего рубежа, когда викарий был уже готов отринуть все – весь смысл трудов своей жизни, – его удержала жалость к быку. Он приблизился к Томми Даффину, стоявшему у длинного камня.

– А мы не могли бы… – несмело начал было Анрел, глядя на быка.

Но тут к нему подошел Мадден: он догадался, что беспокоит викария.

– Это старый бык, сэр, – объяснил Мадден. – Его только на такой случай и держали.

Теперь викарию ничто уже больше не мешало принести жертву богам, противу которых он так долго сражался. Анрел подошел к камню и встал там, дожидаясь рассвета. Быка подвели поближе.

Викарий стоял и ждал; вся паства не сводила глаз с топора: все понимали, что как раз такой кремневый топор и нужен, а вот железный молот Маддена ну совсем не годится. Анрел всем своим существом ощущал молчаливое одобрение своих прихожан.

Он знал, что жертвоприношению подобает совершиться на заре. Так рассказывала ему флейта Томми. На длинном плоском камне должна расплескаться кровь – на виду у солнца. И пролиться ей следует с первым рассветным лучом, чтобы Те, кому мила кровь, почуяли ее запах, курящийся над освеженной землей вместе с первыми ароматами утра.

Сквозь распадок между холмами встающее солнце могло бы осветить камни; более того, и впрямь их высвечивало в день середины лета несколько тысяч лет назад, но с тех пор на склонах вырос лес. Так или иначе, но ось вращения нашей старушки-Земли постепенно смещается, и распадок в холмах за столько времени сдвинулся чуть западнее. Да, кроме того, середина лета давно минула.

И викарий, понимая, что луч солнца не упадет на камень в нужный момент на рассвете, вместо того дождался, чтобы нетерпеливое ожидание его паствы достигло своего предела. А тогда он подал знак, и быка вывели вперед. (В последующие годы жители деревни вырубили деревья и проводили обряд в должный час и в нужный день. А в тот раз они ведь приносили жертву впервые, так что не судите строго!)

Руки и плечи Анрела еще не обессилели: под кожей дремали, но покамест не одряхлели те мышцы, с помощью которых он управлялся с веслами, когда был тридцатью годами моложе. Бык подошел вплотную к камню; Анрел с силой размахнулся топором. Он метил в крупное белое пятно у быка на лбу, под твердым рогом – и не промазал; топорище и кожаная обмотка выдержали; грозное острие кремня, оббитое много веков назад, с треском сокрушило могучий череп, бык прыгнул вперед и, судорожно подергиваясь, рухнул на камень. Быку перерезали горло, и длинный плоский камень снова обагрила кровь, пусть всего лишь бычья. Кремневый топор словно бы мелко задрожал от восторга, утолив многовековую жажду. А флейта Томми Даффина все пела и пела, рассказывая заре о том, что совершилось в Уолдинге, и от дальних холмов вновь доносилось неясное эхо, какого и не вообразить, и словами не выразить: если слова и способны намекнуть на ускользающий смысл этого эха, звучали в нем триумф либо насмешка; скорее насмешка, если только отзвуки осмелились залететь в такую даль, как небесные угодья; а насмехались они, вероятно, над святой Этельбрудой. Однако какое бы уж соперничество ни царило между бессмертными силами, мы, верно, так ничего о нем и не узнаем, а о том, на что намекает музыка, мы можем только гадать; лишь ступив на почву менее зыбкую – там, где речь идет о смертных скорбях и земных разочарованиях и об их постепенном угасании, мы, хотелось бы надеяться, говорим с уверенностью. Никому в Уолдинге не довелось вынести столько, сколько викарию за долгие месяцы сражений в одиночку; разочарования сменяли друг друга, и биться становилось все труднее; под конец уже и разочарования иссякли, а он все продолжал бой – всеми оставленный и покинутый. А теперь война для него закончилась. Высокопоставленные церковные прелаты вольны ее продолжить; глядишь, им и святая Этельбруда поможет. Но для Анрела все завершилось. Наконец-то он мог отдохнуть от затяжной борьбы против своих же прихожан – тяжкое бремя одиночества свалилось у него с плеч. А в толпе послышался веселый, смешливый голос:

– Вот теперь все в порядке, сэр. Верно?

И вперед вышел Перкин, протягивая Анрелу руку, чтобы поздравить его с обретением иллюзии.