Тем вечером Августа и викарий почти не разговаривали. Викарий мрачно размышлял про себя; Августа словно бы ждала, чтобы он пришел к какому-то решению – решению, которое она вот-вот ожидала услышать и которое ей самой казалось простым и ясным.

Но что он мог поделать? Не будь он священником, он, вероятно, воспринял бы всерьез странные слова Августы насчет быка; он бы последовал совету Перкина, отступился от своей одинокой борьбы, вновь обрел счастье среди своих ближних и слушал музыку, магия которой завораживала его не меньше всех прочих.

В чертах Августы больше не читалось напряженности; треволнения не оставили по себе никакого следа.

Почему для Августы все так просто? По лицу ее время от времени скользила легкая тень смущения, вызванная затянувшимся молчанием, но озабоченности в ее взгляде не отражалось. Почему же все так ясно – для нее, а для него все так запутано, что он не в силах разглядеть верный путь в темных лабиринтах будущего?

Подали ужин; миссис Анрел по-прежнему помалкивала, все еще дожидаясь от мужа простого и недвусмысленного ответа, – а ему приходилось ох как непросто. Викарий сидел мрачнее тучи.

Супруги улеглись в постель; ум бедолаги, истерзанный отчаянием и всеми неудачами, тут же погрузился в сон; так что, убаюканный милосердной Природой, Анрел не услышал флейты – ее мелодия зазвучала вскоре после полуночи, когда поднялась ущербная луна. В сны его вторглись чужие шаги; Анрела повели через Уолд в глубины веков, расцвечивая его грезы чудесами, недоступными учености Хетли, но разбудить не разбудили. Викарий проснулся только час спустя и увидел, что Августы нет.

Он громко позвал жену, он нетерпеливо дернул за шнурок звонка; но эхо его собственного голоса и перезвон колокольчика лишь подчеркнули тишину дома.

Анрел снова остался совсем один.

Самое время все обдумать – выспавшись, на свежую голову. Да только ничего нового ему не надумалось – он ведь уже много недель тщетно размышлял да гадал про себя и так и не сумел заручиться никакой помощью. Значит, нужно попробовать действовать – обычно подразумевается, что это очень даже похвально. Действовать – но как?

Жутковатое ощущение темноты, отверженности и магии подгоняло и направляло его; но куда?

Ну хорошо, для начала надо одеться. И Анрел оделся, все еще не зная, что собирается предпринять.

Затем он спустился по лестнице со свечой в руке и отыскал на крючке в прихожей свою широкополую шляпу. Но может, ему будет лучше думаться в кабинете?

И он отправился туда вместе со свечой.

Анрел нетерпеливо обошел кабинет кругом, словно любой осязаемый, материальный предмет, который там отыщется, смог бы как-то помочь ходу его мыслей.

Торжествующее эхо скрипящих половиц свободно и привольно разносилось по всем комнатам и словно бы подсказывало викарию, что дом пуст.

Огонек свечи плыл по кабинету, и в этом свете вдумчивый взгляд Анрела поочередно выхватывал мелкие безделушки, картины, предметы мебели. И внезапно – древний кремневый топор, орудие палеолита.

Камень словно бы сам зыркнул на свечу снизу вверх. Если два неодушевленных предмета способны здороваться друг с другом, то это струящееся пламя, внезапно одаривающее красками и очертаниями бесформенные субстанции, скучившиеся в ночной темноте, поприветствовало грозный древний топор, который тут же улыбнулся в ответ, и по его щербинам и сколам заскользили тени.

А если древний камень и усмехнулся викарию всеми своими тенями, всколыхнувшимися в выбоинах, викарий был ровно в том состоянии, чтобы это заметить и истолковать, ведь тревога до крайности обострила его чувствительность. Анрел снова всмотрелся в камень, наклонившись к нему чуть ближе. А вслед за движением головы качнулась и рука со свечой, и легкие тени на камне снова дрогнули, заметались и легли иначе. На сей раз викарию почудилось, будто топор ему подмигнул.

Вот к чему все шло! Анрел понял это с предельной ясностью. Отказ епископа в помощи; решение епископа послать в Уолдинг не кого иного, как Хетли – того единственного человека, который будет совершенно бесполезен по причине своей глухоты; невозможность опереться на тех, кто мыслит практично и здраво, – они все покинули его, и с ним остался один только Перкин! – это все заговор, не иначе, того ради, чтобы он, Анрел, под конец почувствовал себя совершенно беспомощным среди первобытной дикости, столь же далекой от цивилизации, как разная мелочь, утерянная морем при полной воде, оказывается вдали от дома во время отлива. Да, он словно бы вместе со всем Уолдингом вернулся во времена такого оружия, как это; викарию мнилось, что многие тысячи лет снова прокатятся над миром, прежде чем возродится хоть малая толика той веры, которую он пытался проповедовать. При этой мысли рука его задрожала, и тени снова задвигались, и усмешливый кремень словно бы нахмурился, видя, что викарий вот-вот сдастся.

Что делать? – гадал Анрел. Что от него требует этот здоровенный топор? Может статься, Старые камни знают? Надо пойти к Старым камням!

И палеолитический топор с собою взять. Но как его нести? Странные воспоминания потекли от кремневого орудия в обессиленный разум, который, не будь он настолько истерзан тревогами, их даже не заметил бы: странные воспоминания о том, как именно подобает и следует носить древний топор.

У викария был увесистый, крепкий посох для прогулок по холмам. Анрел пошел отыскал его. Теперь нужны длинные, узкие полоски кожи. Викарий вспомнил про старые гетры. Хорошим острым ножом он надрезал одну гетру: дойдя до края, он аккуратно поворачивал лезвие в обратную сторону и снова резал, и так несколько раз, пока из гетры не получилась одна цельная кожаная полоса. Ею викарий примотал грозный древний топор к деревянной рукояти. А закончив, потушил свечу и потихоньку выскользнул из дома.

Снаружи царила непроглядная чернота: ночь казалась еще темнее из-за того, что старые деревья плотной стеной обступили дом священника и нависали над всеми тропами. Поначалу путь викарию указывала только бледная полоса подъездной дорожки. Он дошел до нее; деревья у обочины поредели, и показались звезды; глаза Анрела, уже обнаружив, что хозяин их вышел в ночь под открытым небом, стали постепенно приноравливаться к новым проводникам. Еще только шагнув с порога в предутреннюю прохладу, Анрел знобко поежился, а в долине холод и вовсе пробирал до костей; ведь хотя по Уолдингу текла речушка совсем мелкая и, искрясь и блистая днем, словно бы добавляла тепла склонам, напоенным солнцем, однако ж ночью от реки будто исходила некая сила и подчиняла себе всю долину. Сквозь стылое дыхание этой загадочной силы викарий спустился к дороге и сквозь безбрежное безмолвие деревни вышел к мосту, переброшенному через реку над отмелью.

Этим самым путем древний кремневый топор наверняка много раз странствовал прежде; ведь брод у мостика, где сегодня проезжали телеги, всегда был бродом; а улица, по которой викарий прошел через деревню, и дорожка, уводящая от улицы вверх по Уолду и прямиком к Старым камням, по всей видимости, были тропой от холма к холму в далеком прошлом – во дни, сделавшие нас тем, что мы есть; во дни, никому неведомые и очень мало для кого значимые.

Викарий перешел мост и поднялся вверх по склону тем путем, который вел через холм к Старым камням, и ночь встречала его приветливее, чем когда-либо прежде, – не иначе как ради первобытного орудия в его руках.

И если бы в опустевшей деревушке обнаружился наблюдатель, он увидел бы, как в конце девятнадцатого века англиканский священник тихо крадется сквозь ночь, с первозданным достоинством сжимая в руках топор, который, несомненно, сыграл свою роль в те времена, когда победа человека над прочими созданиями пока еще висела на волоске и никто до поры не ведал, кому в конечном итоге суждено править миром.