Тем и закончились разгул и сумятица этих бедствий, воюющих с бурным сонмом мыслей на поле битвы, каковым послужил душевный покой отдельно взятого священника. Ни следа не осталось от тех треволнений и скорбей, куда более реальных для смятенного духа, нежели все то, что видно глазу; ни единой морщинки на благодушном лице Анрела даже не намекало о них зоркому наблюдателю. Мне же теперь остается дорассказать только об очевидном.

Вся деревня исправно совершала обряды у Старых камней. Каждый год в день середины лета на рассвете там приносили жертву, орошая бычьей кровью длинный и плоский камень, чтобы солоноватый запах поднимался вверх вместе с первыми токами воздуха в самый солнечный день года – и его почуяли все те, кто рыщет в обширных пределах человеческого невежества.

В кольце Старых камней совершались и другие ритуалы. Одним летним вечером Лили и Томми, оба увенчанные розами из сада миссис Эйрленд и гирляндами дикого тимьяна, сочетались там браком по обряду Пана. Молва о странной свадьбе вышла даже за пределы долины; в определенных кругах немало огорчились; но, по счастью, слух этот быстро замяли. На самом-то деле благостное довольство деревенских жителей вкупе с умением мастерски обходить и замалчивать некоторые щекотливые моменты из жизни Уолдинга всякий раз, как они могли бы привлечь нежелательное внимание, вскоре привело к тому, что общественность оказалась отрезана от всяких новостей об уолдингцах; важные дела и события, затрагивающие интересы более широкие, скоро потекли своим чередом и без них.

Для своих односельчан Томми оставался друидом, жрецом или вдохновителем – уж какое слово ни подбери; впрочем, называли его просто Флейтистом.

Спустя какое-то время епископ, с согласия собора духовенства в Аркадах и при одобрении декана в Оградах, присоединил приход Уолдинг к Хутону-в-Нагорьях. Предполагалось, что приходской священник Хутона отправит в Уолдинг своего викария, – собственно, попросит «сбегать в Уолдинг», ведь договоренность-то была сугубо неофициальная! – и отслужить там службу всякий раз, когда понадобится; да, собственно, в любое время. Анрела не лишили духовного сана. Было высказано мнение… ну, словом, посчитали, что к таким крутым мерам уместно прибегать лишь в самом крайнем случае. Еще какое-то время они с женой жили в викариате. А потом построили себе хижину поближе к Уолду, чтобы как можно чаще видеться с прихожанами, которые так много для них значили.

Удивительная тишина – тишина, которую вы и сами бы прочувствовали, если бы однажды забрели в те края, частица той самой тишины, что мир давно утратил, – снизошла на Уолдинг. По-видимому, волшебная музыка Томми Даффина, что уводила от современности, а затем словно бы будила старые воспоминания, о существовании которых человек и не подозревал, зазвучала в то самое время, когда нечто, дремлющее в нас, впервые осознало: путь к грохоту машин и гвалту торговцев, среди которых мы сегодня живем, утомителен и безотраден; и жители Уолдинга с этого пути свернули. А свернув с этого пути, они отдалились и от тех, кто уже начинал жить так, как живем мы.

С тех пор уолдингцев за пределами долины почитай что и не встречали. Им казалось, если не порвать со внешним миром единым махом, то пиши пропало. Вот так они и жили, вдали от всех прочих.

Они пахали и сеяли – ну, некоторым образом. Действительно, если бы вы их увидели в пахотную пору, вы бы не сразу заметили различие между уолдингцами и всеми прочими. Но березняк с каждым годом прокрадывался от лесной опушки все дальше, и юные деревца подрастали, поначалу словно детишки волшебного народца, которых не вдруг увидишь – разве что нарочно высматриваешь магию. Минуло несколько лет, и вот они уже высятся на краю поля, и серебряный свет мерцает в их листве, зачаровывая зелень, и отвоеванная ими земля такова, какой была еще до прихода плуга. А чуть погодя, если бы вы однажды забрели в те поля, вы бы увидели, что там по-добрососедски относятся к любому дикому деревцу, а стало быть, промышленного земледелия там нет и в помине. Местные жители не то чтобы сознательно перешли на шкуры и на недубленую кожу: они просто латали старую одежду всем, что подвернется под руку, вместо того чтобы торговать с внешним миром, который так стремительно менялся с каждым годом – вдали от них. А сами уолдингцы попросту, по старинке занимались всеми потребными ремеслами и жили сельским хозяйством, хотя леса медленно подступали к деревне со всех сторон. Скажем, у самого края леса с южной стороны зеленели заросли бирючины: целыми днями напролет на них светило солнце, однако ж прежде бирючина гуще не становилась; во всяком случае, никто за ней такого не замечал. А теперь вот каждые несколько лет она разрасталась вдвое, и каждый налетевший порыв северного ветра, по-видимому, разносил ее все дальше; когда же минуло десять или двенадцать лет, пестрые цветы-рябчики обнаружили, что бирючиной зарос весь склон, где некогда одни только травы золотились в отблесках дня. Само собою, появилась и калина с похожими на букетики соцветиями и алыми ягодами, что полыхали пламенем в конце года. На равнинных полях плуг и соха пока еще противостояли подобным посягательствам, но везде, где крутой и неровный склон заливало солнце, дети дикой природы возвращались назад. Объявился даже можжевельник. Подоспел и терновник – терновнику прямо-таки не терпелось вернуть себе все то, что дикая природа утратила за последние несколько веков. Терновник захватывал очередное поле – и испещрял его одиночными кустиками, как если бы проводил беспорядочную разметку согласно какому-то сумасбродному плану; кусты тянулись все выше, и никто не чинил им вреда: в апреле их яркая, глянцевая зелень добавляла света земле, а в июне буйствовало белопенное великолепие. Весь май в кустах терновника пели-заливались соловьи – как только смолкали черные дрозды; они пели и пели в темноте, пока не разбудят кукушку. В эти поля вернулся и дикий клематис: он вился, стелился, наползал, карабкался, соединяя один куст с другим, пока не поднялись густые заросли, для человека непролазные, и бессчетная мелкая живность тихо нежилась в густой укромной тени или победоносно распевала в солнечных лучах на какой-нибудь высокой ветке. Не только в нагорные поля возвращалась дикая природа, всё дальше оттесняя человека с его свычаями и обычаями за заграждения; но даже в самой деревне яблони там и тут по краю садов отступали назад, к воспоминаниям о первозданной дикости, и с каждым годом всё больше уподоблялись кислице; а сирень и ракитник выплескивались из-за ограды, как будто и они тоже рвались на волю. Повсюду под стенами, под проволочными заборами и под изгородями дикая природа словно бы вела наступление на неуклонно убывающие бастионы человека. Стены вспучились и покосились; проволока почернела; в металлической сетке образовались дыры – и то-то порадовались им кролики! Проломы расширились, проволочные сетки во множестве рушились и шуршали среди палой листвы, стоило задеть их ногой, и комкались и сминались в руках. Одни только изгороди стояли несокрушимо; но кто знает, выступали ли они на стороне человека – или его врага?

Больше проволочных заграждений не ставили, ведь в деревне проволоки не осталось, а сообщение с окрестными городами прервалось; обрывки, застрявшие в стволах старых деревьях и намертво вросшие в кору, указывали на былые границы земельных участков. Дикий шиповник, некогда украшавший улочки Уолдинга, теперь вознесся высоко над ними, и изогнулся внутрь, и образовал арку, и сомкнулся, и осел под собственной тяжестью, и смешался с молодыми побегами, что медленно тянулись снизу вверх, пока всё это обилие шиповника не захлестнуло улочки, держа оборону противу человека. Так шиповник и клематис постепенно заполоняли Уолдинг.

Множились лисы и барсуки. Долину поначалу облюбовали «Улфордские гончие» – вскоре Уолдинг уже считался лучшими охотничьими угодьями в Восточных холмах. Но спустя год-другой охотники перестали туда ездить. Было в тамошних жителях что-то этакое, странноватое. Какой-нибудь новый член охотничьего клуба, однажды вечером ужиная в доме распорядителя и прислушиваясь к разговорам о намеченных в программе местах сбора, так же, как молодой член парламента смотрит в рот лидеру своей партии, который делится планами на ближайшую сессию, мог полюбопытствовать:

– А как насчет Уолдинга?

– Уолдинг, говорите? – переспрашивал распорядитель.

– Ну да, – кивал юнец. – Сдается мне, местечко недурное.

– Ну, тут как… – отвечал распорядитель охоты. – Не думаю, что мы туда соберемся.

Тем дело и заканчивалось. Но если молодой охотник в Улфордском графстве оказался впервые, он мог и полюбопытствовать:

– А что, лисы, значит, там не водятся?

– Да как же, лис там видимо-невидимо, – отвечал распорядитель.

Я в жизни не слыхивал, чтобы «Улфордские гончие» рассуждали на эту тему. И, даже задав вопрос в лоб, ничего толком не узнаешь. Если спросить кого-то из членов клуба напрямую: «С Уолдингом что-то не так?» – он, скорее всего, ответит: «Да вроде всё так. Просто мы туда не ездим».

Не то чтобы охотники никогда не обсуждали разные забавные курьезы; но в жителях Уолдинга ощущается что-то настолько странное, что в клубе просто побаиваются заводить о них речь – а то как бы чего не вышло. И, сдается мне, предпочитают вообще о них не задумываться.

Кроме того, нужно учесть еще и авторитет епископа – а его неизменно благое влияние так широко распространилось по всей епархии, что в какой-то степени затрагивает любую деятельность и любое времяпрепровождение в Восточных холмах. Так вот, его высокопреподобие с самого начала был категорически против того, чтобы «Улфордские гончие» травили дичь в Уолдинге, и притом что епископ пускал в ход свое влияние исподволь и ненавязчиво, оно, однако ж, оказалось не менее действенным, нежели его прямые распоряжения по вопросу о двух летних выездах «Сынов Церковного Велосоюза».

Так весь мир шел вместе с нами ко всему тому, чем мы сегодня живем, а Уолдинг словно бы свернул на свою собственную окольную тропку и уходил все дальше и дальше вспять – во времена, с которыми, как все думали, давно покончено. И чем глубже уолдингцы погружались в прошлое, тем радушнее Природа повсюду вокруг них, разрастаясь и расцветая, распевая песни и рыская в поисках добычи, приветствовала их на выбранном пути. Молодые липы вытягивались выше и зеленели ярче, нежели за то же самое время в иных местах; зарю в Уолдинге встречал хор дроздов еще более громогласный, нежели в любом другом известном мне месте; лисы вечерами шныряли у самых домов, всем своим видом давая понять: они-де знают, что человеку с ними по пути. Впрочем, может статься, это только моя фантазия!

Поначалу несколько бородачей из Уолдинга потихоньку, украдкой заглядывали в Сэлдем в базарные дни: по всей видимости, от внешнего мира за пределами Уолда им больше всего был нужен сахар. Но как только в Уолдинге появилось достаточно пчелиных ульев, местные и за сахаром захаживать перестали. Не чаще двух-трех раз в год кто-нибудь наведывался из-за холма в ближний городишко прикупить табачку и договориться с торговцами насчет апельсинов: их оставляли в определенном месте на Уолдингском тракте. Дорога через Уолдинг оставалась открыта, хоть и не поддерживалась в порядке и постепенно сужалась, ибо буйно разрастались изгороди; но все окрестные жители, знакомые с историей деревни, впредь обходили ее стороной; а на тех немногих, кому случилось проезжать этим путем в ходе какого-нибудь долгого путешествия, здешние места производили впечатление настолько странное, что люди, пусть они и не могли четко определить для себя, что с Уолдингом не так, обратно решали возвращаться другой дорогой.

Уолдингцы держали птицу и скот; созревали яблоки и в изобилии – груши, и клубника в садах, и несметное количество земляники по склонам холмов. Поселяне выращивали достаточно овощей и зерна для своих нужд, а излишки хранили в просторных черных амбарах, построенных из старых бревен и камня; они вполне могли бы вести меновую торговлю, если бы захотели, да только предпочитали держаться особняком, в стороне от большого мира.

Скегланд по-прежнему торговал бакалейным товаром, если случайно оказывался в лавке, когда кто-нибудь заходил, но всегда ужасно удивлялся при виде покупателя. Его продукты становились все доброкачественнее и полезнее для здоровья. Со временем Скегланд перестал принимать деньги и просто обменивал то, что нужно покупателю, на то, что потребно ему самому.

Перкин так и остался в Уолдинге. Чего уж он там нашел, затрудняюсь сказать. По-видимому, покой и довольство. Но как знать, что за ответ и что за искания привели к такому итогу? Его мысли плутали слишком далеко, чтобы отследить их пути. Он неустанно выпытывал ответы у дальних планет и унылых пространств между ними и у недосягаемых звезд за пределами нашей маленькой группки миров: пламя его духа, зажженное давным-давно неким горем, побуждало его задавать все новые и новые вопросы. Посмеяться над Перкином было легко; а вот угнаться за этим блуждающим разумом и понять, что он ищет и что наконец-то нашел, – с такой задачей справился бы разве что практикующий философ, у которого достаточно свободного времени для такой работы. Перкин вырезывал превосходные ореховые рукояти и закреплял на них легкие кремневые топорики, которые сам же и мастерил: в Уолдинге такие были почти у всех детей поголовно, а тому, кто до поры не обзавелся топором из оббитого куска кремня, Перкин обещал подарить такой еще до конца года.

Анрел тоже был всем доволен, под стать Перкину; воистину, после стольких месяцев неопределенности, растерянности и разочарований он обрел покой, о котором люди так часто мечтают в тяжелые времена, но так редко находят, ибо мир по-прежнему торопит и подгоняет вперед даже тех, для кого время борьбы миновало. А вот в Уолдинге не знали суматошной спешки, так что наградой Анрелу стали безмятежные, отрадные годы – сколь многие позавидовали бы такому уделу! В деревне его почитали пророком или провидцем, первым среди людей обыкновенных, ведь Томми Даффин был не таков, как все, – в нем видели существо высшего порядка и даже не смели задуматься, что же он такое на самом деле. Действительно, теперь, когда Анрел уже не терзался мучительными вопросами, никто даже не пытался найти объяснения мистической власти Томми Даффина; одна только почтенная миссис Тичнер кое о чем догадывалась. Но она на старости лет ревниво оберегала свою тайну, не иначе как собираясь унести ее с собою в могилу, и помалкивала и о флейте, и о флейтисте; но все видели – даже сквозь покров ее молчания – что миссис Тичнер хранит сокровища мудрости еще более глубокой, нежели все их догадки. Мистер и миссис Даффин наверняка знали больше, но, так или иначе, сопоставлять факты и делать выводы не умели.

Миссис Энд была права, когда сказала, что детям арифметика больше не понадобится, и эта одна-единственная фраза снискала ей всеобщее уважение, ибо оказалась пророческой. Она по-прежнему вела занятия в школе и с прежней регулярностью преподавала определенные предметы в определенные часы; но расписание уроков, какой день ни возьми, свидетельствовало, как далеко она ушла вместе со всеми своими односельчанами от всего того, что важно для нас.

С 9:00 до 10:00 – ловля дичи силками.

С 10:00 до 11:00 – варка варенья.

С 11:00 до 12:00 – вымачивание и выделка кроличьих шкурок.

С 13:30 до 14:00 – рубка дров.

А в другие дни преподавали рыбную ловлю и даже, время от времени, сапожническое ремесло.

Долгий срок жизни дарован был этим людям – такой долгий, что могло показаться, будто Смерть и современная погоня за наживой в своей лихорадочной спешке и суматохе вовсе позабыли про Уолдинг. То-то удивилась вся эта маленькая община, когда однажды обнаружилось, что миссис Эйрленд умерла. Ее уложили в полый ствол дерева, оплели бревно сверху ивовыми прутьями, запечатав оба отверстия, отнесли его за холм и трижды обошли с ним вокруг величественного кольца древних камней. А флейта Томми Даффина пела обо всем о том, чего словами не выразить, – пересказывала людские мысли, что замирали в полете, не желая расставаться с прошлым, в котором они снова и снова сталкивались и пересекались с былыми воспоминаниями о миссис Эйрленд, точно бабочки за игрой, а потом еще и людские догадки, пытающиеся в свете фонарика-другого заглянуть в будущее, дабы присовокупить свое изумление ко всему тому, что плутает в сумерках. А потом покойницу предали земле у самой опушки леса, выше того поля, на котором и высились эти вековые камни, следя шествие веков; там над нею всегда цвели высокие загадочные наперстянки, ведь лес рос на границе, где тяжелые, жирные глины соприкасались с известняком.

Нечасто в эту странную общину приходили прозелиты из земель за пределами холма Уолд, из внешнего мира со знакомым нам укладом: нечасто, но приходили. Ведь Томми Даффин частенько играл на флейте летними вечерами, и музыка эта разносилась в недвижном воздухе на милю, а то и дальше, и долетали ноты до какого-нибудь холма за уолдингскими лесами, где в воскресенье устроила пикник развеселая компания из Лондона и теперь забавы ради швыряла разбитые бутылки в заросли тимьяна и мяты. Вечер должен был выдаться безветреным и тихим; но даже тогда мелодию слышал только тот, кто, устав от нудного, однообразного бормотания механического устройства, которое снова и снова талдычило одно и то же, чутко прислушивался к чему-то незнакомому и новому. Только тогда и удавалось уловить смутную музыку, доносившуюся со склонов Уолдинга, где Томми Даффин играл на своей флейте. А потом одна из девушек потихоньку ускользала прочь от лимонада и граммофона, и отыскать ее если и удавалось, то очень нескоро; а тогда она словно бы уже не понимала городской жизни. Усталым магазинным администраторам, которым опротивела торговля, порою удавалось в неприсутственный день найти путь в долину и пробраться сквозь шиповник и молодые деревца – и в Лондон эти люди больше уже не возвращались.

Сообщение с внешним миром Уолдинг поддерживал только одним способом: по той единственной дороге, что пролегала через деревню, ездили цыгане – они разбивали лагерь, спустя какое-то время снова сворачивали шатры и ехали дальше, как будто ровным счетом ничего примечательного не произошло. Этот бродячий народ вскорости навострился привозить из большого мира, что лежал за холмом, все, в чем была нужда у жителей Уолдинга, в том числе и новости. К той мелодии, что Томми Даффин играл на флейте, цыгане прислушивались с молчаливой серьезностью, но музыка так и не подчинила их своим чарам настолько, чтобы удержать в Уолдинге навсегда. Наверное, у цыган была какая-то своя тайна – тайна, которая неспешно скользила в танце впереди них по солнечным дорогам и от которой они ни за что не отреклись бы даже ради чудесной флейты. Неизменно уверенные в добром приеме, цыгане частенько наезжали в Уолдинг, и тамошние жители охотно стекались к ним послушать о житье-бытье мира, который отринули; ведь хотя уолдингцам совсем не хотелось жить его обычаями, их немало забавляло все то, что мир говорит и делает, тем более что цыгане не упускали случая рассказ свой изрядно приукрасить. Вот так до Уолдинга несколько раз в год доходили новости, а ушлые цыгане получали в обмен зерно или спелые фрукты.

И хотя многое в Уолдинге переменилось до неузнаваемости, кое-что не поменялось вообще. Под те же самые застрехи прилетали те же самые ласточки – всю свою жизнь в одни и те же сроки, причем если сроки эти самую малость разнились по нашим календарям, то ни на час не расходились с теми незримыми приливными течениями, по которым Весна плывет к северу на виду у ласточек. Когда же заканчивалось лето, ласточки, щебеча, рассказывали все ту же самую историю и улетали прежним путем. А уолдингцы пахали, и сеяли, и собирали урожай, как повелось исстари; борозды всегда пролегали по полю в одном и том же направлении, сеятель, разбрасывая семена, тянул одну и ту же протяжную песню, урожай снимали с благодарностью непостижимым силам, и все старухи выходили после жатвы подобрать колоски. А деревенские празднества, одни и те же из года в год, которые устраивал Анрел с помощью Хиббатса, освящались музыкой тростниковой флейты Томми.

Все это пустяки, дела житейские, скажете вы; да, безусловно, вечные и неизменные, но уж больно заурядные, чтобы войти в анналы. Однако ж среди таких пустяковых житейских дел и жили уолдингцы, и, по-видимому, вполне довольствовались своим тихим мирком, где по весне сады одевались в лист и цвет, а осенью созревали плоды, – и эти великие свершения Природы с успехом заменяли поселянам шумиху сенсационных перемен, триумф человеческой изобретательности, все то, что мы обрели, а они потеряли.

КОНЕЦ