Анрел пошарил в буфете и на полках – сперва беспомощно и даже ни на что особо не надеясь, – и наконец нашел и хлеб, и сыр, и масло, и даже холодную курятину. Так что вскоре он и его удивительный сотоварищ уже сидели за ужином в пустом доме, и отчаяние Анрела слегка поразвеялось, как если бы клок тумана, клубясь, уполз с затянутого белесой пеленой поля. Приободрился викарий отчасти благодаря отдыху, и тишине, и ужину; но главным образом – благодаря тому доверию, что он питал к Перкину. Он с самого начала распознал в нем незаурядный, многообъемлющий ум, в то время как все прочие видели лишь покрой его платья и экстравагантную шляпу; и кто, как не Перкин, пришел к нему на помощь, когда все остальные от викария отвернулись? У Анрела были все основания интуитивно довериться Перкину. Но теперь, дабы одобрить и подкрепить это доверие, следом за интуицией подоспела и логика – она ведь всегда неспешно бредет позади. Ибо, где бы уж там ни побывал Перкин, он вернулся с точной и достоверной информацией, которую викарий сам мог бы засвидетельствовать, пусть она и пришла из дальних внеземных сфер и из-за пределов времени: святая Этельбруда разучилась творить чудеса.

Может, ему кто-то сказал? – гадал викарий. Но кто станет рассуждать о таких вещах с Перкином? Кто вообще станет заводить беседу с помешанным бродягой? Да нет, невозможно. А вот ангелы или блаженные духи вполне могли ему рассказать. Ясно, что духи беспрерывно смущают его разум. А разве не таких, как он, обыкновенно выбирают ангелы, когда хотят обратиться к кому-то на нашей земле?

– Вы были правы насчет святой Этельбруды, – признал он.

– Прав? – откликнулся бродяга. – Так я ж вам сразу сказал, что ее видел, разве нет? И это выражение в ее лице: она изо всех сил делала вид, будто похваляется собственной праведностью. Ведь там, где она сейчас, все это не более чем притворство. Повсюду вокруг нее ангелы играли в зависть. А потом выражение ее лица изменилось. И я понял: ей больше нечем хвастаться, даже играючи.

– Да-да, – закивал викарий. – Все верно.

Бродяга резко подался вперед и крепко стиснул колено викария.

– Я же не мог ошибиться, – воскликнул он.

– Как великодушно было с вашей стороны уйти оттуда, – промолвил викарий. – Ведь вы могли бы вовсе про меня позабыть и задержались бы там, чтобы повидаться – ну, повидаться с Мэри.

– Нет, – отозвался старый бродяга, поймав фалду сюртука и сунув ее едва ли не под нос Анрелу. – Только не в этом шмотье. В нем далеко не уйдешь.

– Далеко не уйдешь? – не понял викарий.

– Для такой одежонки слишком уж далеко, – пояснил бродяга. – Мэри наверняка живет в одном из тех городков за лесом – в чудесном маленьком городке, шпили которого блещут над ярко-голубыми холмами. Я туда, может, и добрался бы, если бы не обещался быть у вас. Но я бы никогда не вернулся обратно к этим старым шмоткам, если бы ушел к холмам. Ну, может, когда-нибудь, в один прекрасный день. Но только не в такой обувке и не с таким костяком, как у меня.

– Ах ты, батюшки, – посетовал викарий, пораженный контрастом между собственным отчаянием и растерянностью – и ярко-голубыми холмами с их высокими шпилями над яблоневыми кущами. – Наш мир слишком несправедлив: тяжко в него возвращаться.

– Мир? Да это просто ларь, до краев полный прахом и тленом, – фыркнул Перкин.

Внезапно глаза бродяги целеустремленно вспыхнули, он медленно поднялся от стола и направился к двери.

– Вы куда? – спросил Анрел.

– Да вот ищу, – объяснил Перкин.

– Что ищете? – не отступался Анрел.

– Это старая история, – отмахнулся бродяга. – Я разыскиваю иллюзии. А эта увела за собою весь ваш приход. Как знать? Может, она и меня удержит.

Голос его звучал печально и мягко – почти под стать тем, кого не беспокоят сны. Он посмотрел в окно на холм Уолд, мерцающий под лучами солнца.

– Но мне-то что делать? Мне-то что делать? – воскликнул Анрел.

– Ну как же, а что человеку нужно-то, кроме иллюзий? – отозвался Перкин.

– Так их больше нет. Я их потерял, – признался викарий. – Их в одиночку не удержать. – И он развел руками в пустоте комнаты. – Никого и ничего не осталось мне в помощь.

– Но там у вас полным-полно друзей, – напомнил Перкин, указывая на Уолд. – И иллюзий полным-полно.

– Но, – задохнулся Анрел, – но это же иллюзии врага!

– Они будут и ваши, если захотите, – утешил Перкин.

– Что?! – возопил викарий.

Но за Перкином уже захлопнулась дверь.

Анрел остался совсем один. И что прикажете делать теперь? Времени на раздумья у него – сколько угодно. Да только все уже думано-передумано, и без толку. А Перкин, на которого он так полагался, – его последняя надежда, можно сказать! – дал ему совет, противу которого восставал разум священника: будь что будет, но он ни за что не пойдет на холм Уолд, к этому языческому капищу, на эти нечестивые игрища! Вот какие слова крутились у него в голове, но за словами метались мысли – бессчетные сонмы мыслей, слишком стремительные, чтобы удалось их отследить. Весь день в одиночестве пустого дома сиротливые мысли кружились нескончаемым потоком. А затем, около пяти вечера, тихонько захрустел гравий под шагами, в прихожей послышался шорох, распахнулась дверь и вошла Августа.

– Мне так жаль, – проговорила она.

Нет, она не извинялась; в голосе ее не звучало ни тени раскаяния в содеянном. Ей было просто жаль мужа. Что до нее самой, она словно бы сбросила с плеч груз всех тревог, бремя которых давило тяжелее день ото дня, пока от такого напряжения морщины на лице не обозначились четче. Но теперь напряженность схлынула: Августа выглядела спокойной и безмятежной, как если бы все треволнения последних недель наконец-то закончились.

– Августа, – промолвил викарий. А что еще он мог ей сказать?

– Я досидела до самого конца, – произнесла она.

Анрел смотрел на жену и молчал, так что Августа заговорила снова.

– Я думала… – начала она.

– Что ты думала? – наконец отозвался он.

– Я думала, ты тоже придешь.

– Я? – задохнулся викарий.

– Мы все так думали, – подтвердила Августа.

Ужели все и вся гонят его за холм Уолд к Старым камням? Викарий упрямо стиснул зубы.

– Так ты не придешь? – спросила жена.

– Никогда, – отрезал викарий.

– Очень жаль, – вздохнула она.

– Жаль! – взвился Анрел.

– Просто люди подумывают принести в жертву быка, – объяснила Августа. – А у тебя так хорошо получилось бы.

Он обвел глазами стены комнаты – тут и там висели небольшие гравюры на религиозные сюжеты и на задрапированных бархатом небольших полочках красовались разные мирские безделушки, освященные модой в стольких домах, что теперь эти повседневные мелочи сделались не менее сакральны, чем намоленные реликвии. Да, это дом приходского священника – и в этих-то стенах ему посмели предложить такое кощунство!

– Если ты не придешь, позовут Маддена, – объяснила Августа. – А Мадден для такого дела никак не подходит. Тут ведь не просто мясник нужен.

С этими словами миссис Анрел пересекла комнату и позвонила в колокольчик.

– Выпьем-ка чаю, – предложила она.

– Звонить бесполезно, – вздохнул викарий, – в доме никого нет.

– Ох, да полно, все уже вернулись, – возразила Августа.

Что ж, Пан победил, подумал про себя Анрел. Но последний воин в плен еще не захвачен. Он будет сражаться в одиночку.

Но что с того пользы?

Его захлестнула безнадежная тоска – что-то подобное чувствуют попавшие в окружение бойцы, которые продолжают обороняться, понимая, что их дело проиграно.