Анрел снова оглядел церковь и не увидел ни души; торопливые шаги Августы затихли вдали, и в наступившей тишине он простер руки к алтарю и проговорил заключительные слова. Когда же произнес он «аминь» и служба закончилась, под сенью колонн в дальнем полутемном уголке церкви явственно послышался одобрительный голос:

– Замечательно! Просто замечательно!

На мгновение Анрел словно окаменел; затем, спустившись с кафедры, заглянул за колонну – там, в одиночестве, на самой последней скамье сидел Перкин – сидел, наклонившись вперед и обеими руками стискивая посох. Всеми брошенный викарий бегом кинулся к нему.

– Перкин! – воскликнул он.

– Я самый, – кивнул тот. – Отличная была проповедь!

– Но меня даже слушать не стали. Они все ушли. Я проиграл, – вздохнул Анрел.

– Тссс, – шикнул Перкин. – Еще не вечер.

– Но они ушли, – настаивал Анрел. – Все ушли на холм. Даже… – Он не нашел в себе сил договорить.

– Верно! Все ушли, – глубоким, звучным голосом подтвердил Перкин. Глаза его лукаво поблескивали.

– Ох, что ж вы не подоспели раньше? – воскликнул викарий.

– Мне воспрепятствовали силы, о коих миру ничего не ведомо.

– Тогда как же вы сюда добрались?

– А я их победил, – хмыкнул Перкин.

В этот момент полного краха викарий смог только повторить:

– Ох, что ж вы не подоспели раньше?

– Так вы и сами отлично справляетесь, – пожал плечами Перкин. – Проповедь была что надо.

– Но ведь все сбежали, – сетовал Анрел.

– Вы отлично подкрепили их иллюзии, – возразил Перкин. – А людям, видите ли, без иллюзий никуда.

– Подкрепил, как же! – воскликнул Анрел. – Да они от всего отреклись!

– А это потому, что другая иллюзия сильнее, – объяснил Перкин.

Анрел застонал.

– Ну да, – закивал Перкин. – Когда вы подкрепили ваши иллюзии, ему пришлось подкреплять и свои тоже. Вы разве не слышали его флейту? Так что теперь на земле стало больше хороших иллюзий. Вот и славно.

– Он? Кто такой он? – пробормотал Анрел.

– Ну тот, другой, о котором вы говорили.

– Враг! Ох, нечистый дух, кто, как не он, – простонал викарий.

– Иллюзии у него неплохие, – утешил Перкин.

Но Анрел, не отозвавшись ни словом, повел гостя в ризницу по проходу между рядами опустевшей церкви. Он опасался, что теперь ему уже не поможет даже изобретательный ум этого необыкновенного человека, однако ж и помыслить боялся о том, чтобы расстаться с Перкином и снова оказаться лицом к лицу с одиночеством. Вместе вышли они из ризницы и зашагали к дому священника. Перкин впадать в отчаяние явно не собирался, так что слабый отблеск надежды осиял и Анрела, невзирая на все, что внушали ему поражение и здравый смысл.

Перкин снова заговорил об иллюзиях.

– Видите ли, вам без иллюзий никак. Если иллюзий нет, за пределами Земли об этом сразу прослышат. Да-да, и даже с обратной стороны Нептуна.

– Тогда почему у вас-то иллюзий не осталось? – с горечью выпалил Анрел.

– У меня-то? Да потому, что я все иллюзии насквозь вижу. Все, кроме одной. Да и та единственная – я уж знаю, из чего она состоит. Прах и тлен. Только прах и тлен.

С такой грустью произнес это Перкин, что Анрел напрочь позабыл горький вкус поражения; позабыл чашу разочарования, испитую до дна: теперь он думал только о Перкине.

– И что же это была за иллюзия? – участливо спросил он.

– Моя любовь к Мэри, – промолвил седой бродяга.

Анрел тронул его за плечо.

– Такая любовь, как ваша, – промолвил викарий, ибо он со всей ясностью видел, что за огонь пылает в глубине старческих глаз, – такая великая любовь никогда, никогда не обратится в прах и тлен.

– Ошибаетесь, пастор. Ой как ошибаетесь, – возразил Перкин. – Приходил один такой, сильно постарше вас, и прямо так и сказал – эти самые слова. Эти самые слова он и сказал над Мэри.

Анрел вздохнул, не убирая руки с плеча собеседника.

– Да, – продолжал старик, – до того все сущее имело смысл и все смыслы сливались воедино. А теперь только отдельные смыслы и остались; и каждый сам по себе. Все они порознь, все разобщены; с тех самых пор, как пастор произнес эти слова над Мэри.

Анрел крепче стиснул плечо старика – он по-прежнему ничем не мог ему помочь. Он молча шел рядом и вслушивался в эти обрывочные, сбивчивые жалобы, выплескиваемые штормом давнего горя.

– А я ведь всегда только рад помочь пастору, – продолжал бродяга, – я ж на него зуб не держу за все то, чего он наговорил. Это ж правда, правда как есть. Мэри ныне – прах и тлен.

Они прошли еще немного молча. Наконец Анрел со вздохом промолвил:

– Но в наш Рай вы не верите…

– Не верю в Рай? Как это не верю в Рай? – воскликнул Перкин. – Да я ж там побывал не далее как прошлой ночью!

– Вы были в Раю? – задохнулся Анрел.

– Да, мне никак не спалось. Поди усни, когда кругом эти твари! Мелкие напасти так и носятся в воздухе – те, что докучают людям просто так, без причины. Вот они-то и хороводились да мотались бестолково над Сэлдемом, мне покою не давали. И тут, только я подумал было, что засыпаю, только глаза смежил, как дух мой вздумал пуститься в странствия. Так что давеча ночью мне поспать не довелось.

Перкин замолчал и, похоже, решил, что сказал достаточно.

– И что потом? – не выдержал викарий.

– И вот блуждал я, блуждал, – продолжил Перкин. – И вдруг опа! – и очутился в Раю.

– А откуда вы узнали, что это Рай? – спросил викарий.

– Ну, во-первых, было понятно, что это уже не Земля. Одни только краски совсем другие, знаете ли.

– Наверное, более яркие? – предположил викарий.

– Земные холмы порою кажутся голубоватыми, – пояснил Перкин, – но такой прозрачной, пронзительно-яркой голубизны на Земле не сыщешь. А еще там были молитвы – они, трепеща, тянулись вверх тусклыми золотыми струйками и звучали подобно скрипкам.

– Так вы и слова расслышали? – уточнил викарий.

– Слова? Нет, – покачал головой Перкин.

– Тогда откуда вам знать, что это были молитвы?

– А по звучанию, – объяснил Перкин. – Ничем другим они быть просто не могли.

– Ну и как оно там, в Раю? – спросил викарий.

– Я оказался в лесу.

– Что за деревья там росли?

– Яблони.

– Так-так.

– Я видел, как за лесом сияют дальние холмы – ярко-голубые, как я и сказал. А еще там были ангелы с золотыми нимбами – огромными, словно луны осеннего равноденствия, что поднимаются над лесом все выше и выше. А среди ангелов играла святая Этельбруда.

– И как же вы ее узнали? – спросил викарий.

– Да ее в наших краях каждая собака знает, – промолвил Перкин.

– Да, верно, – кивнул викарий. – Продолжайте же.

– Она играла среди ангелов, – повторил Перкин.

– А во что они играли? – спросил викарий. Ибо он доверился этому бродяге так, как хотел бы довериться епископу или учености Хетли, да только они его бросили – все, кроме этого странного чудака. И Перкин ответил:

– С Земли задувал ветер – такой, знаете ли, резковатый, колючий: он почти иссушил молитвы, но цветущим деревьям в лесу повредить не мог.

– А как же здешний холод мог достичь Рая? – удивился викарий. Ему не терпелось узнать все, что только можно, от этого бродяжьего духа, повидавшего сферы, о которых викарий годами рассказывал своей пастве в своих поучениях.

– Так это ж был не холод, – объяснил бродяга. – Это была зависть.

– Зависть! – воскликнул викарий. – Но ведь ангелы чужды зависти! Зависть их затронуть не может!

– Не может, – согласился Перкин. – Они в нее играли.

– Играли?

– Ну да, они подставляли лица навстречу этому ветру, задувающему с Земли, и вспоминали всякие мелкие пустячки и мирские обычаи, игрались с земными впечатлениями и пытались представить, какие чувства они испытывали бы в наших полях много веков назад из зависти к праведности и к чудесам Этельбруды, будь зависть им доступна. Вот в это они и играли.

Викарий помолчал немного, а затем заявил:

– Я не ставлю ваши слова под сомнение, но, сдается мне, вы ошиблись – вас просто зрение подвело. Не может быть, чтобы ангелы и блаженные духи занимались такими пустяками!

– Да таких легковесных да ветреных созданий, как ангелы, еще поискать! – горячо запротестовал бродяга. – Ежели придет им в голову какая-нибудь добродетельная блажь или милосердная фантазия, так эти духи часами по ветру порхают! Что до ошибки – так ведь они прозрачнее осенней паутинки, я их насквозь видел! Говорю вам, они играли в зависть; и небось не первое столетие в нее играли! Видите ли, Этельбруда в самом деле творит чудеса; а вот ангелы были святы за много веков до того, как об Этельбруде впервые прослышали, однако ж никогда не были способны совершить и половины того, что умеет она. И половины совершить не могли! Так что поиграть им было во что. Они смотрели с Небес вниз, на наши поля, и играли в зависть: а поля-то сверху казались еще более мелкими и ничтожными, нежели зависть, хотя здесь, в наших глазах, выглядят такими обширными.

А на самом-то деле ангелов зависть ничуть не задевала, хотя они, конечно, чувствовали, как она задувает с Земли, словно стылый ветер; а не то она, понятное дело, сорвала бы с них нимбы. Я ж рассказывал, как зависть иссушает молитвы.

И вот, пока они играли, и сдается мне, игра эта длилась многие века (причем одна и та же), ветер взял да и стих. Ни единого порыва не долетало более до ангелов, чтобы помочь им вспомнить; ни дуновения, что попыталось бы, пусть и тщетно, потревожить яблоневый цвет. Ангелы застыли в неподвижности, словно дикие розы, под своими осенними лунами: им не во что было играть.

Я сразу смекнул, в чем дело. Этельбруда побеждена, сказал себе я. Она больше не может совершать чудеса; завидовать-то теперь нечему, так что и игре конец! А кто ж ее победил? – спросил себя я. Да этот козлоногий, о котором вы рассказывали, – он был здесь задолго до нее. И тогда я вспомнил о вас, и покинул Рай, и поспешил сюда. Я ж ему срочно нужен, сказал себе я.

– Спасибо вам, – поблагодарил Анрел. – Спасибо.

И они молча зашагали дальше и вскоре дошли до опустевшего викариата.