Августа подняла глаза на викария, но ему не нужна была молчаливая поддержка жены: все зависело от него самого. Если он сейчас подведет всех, если прихожане утратят веру и устремятся за языческими фантазиями, он будет все равно что пастырь, который не смог возвести заслоны на холмах, где рыщут волки. Нельзя им сбиваться с пути, этим простецам, вверенным его попечению; он их всенепременно удержит!

В церкви возникло какое-то движение; все отвернулись от проповедника; полоумный мальчишка украдкой выскользнул за двери.

Взмахнув руками, викарий снова привлек к себе все взгляды. Он подчинял себе паству одним только тоном голоса, тем звенящим отзвуком, подобным торжествующему эху, что слышится в голосах праведников, кои блаженствуют и ликуют вдали от дольнего мира и не обременены нашими заботами, а если о них и помнят, то только смутно. Всякий раз, как на него снисходило это редкое воодушевление или что бы уж это ни было, викарий сразу распознавал его и понимал, что из необъятных и таинственных сфер мысли он ныне может почерпнуть новые силы себе в помощь. Все так, как должно быть; вот он – момент истины! – величайшим напряжением воли он победит в этой борьбе или рухнет замертво, так же, как рушатся сиротливые надежды, потому что последний удар себя не оправдал и враг оказался сильнее. Так викарий говорил со своими подопечными; так упорно взывал он к ним.

Снова направил он мысли прихожан в стародавние времена; снова пробудил ото сна или отыскал и вернул на путь истинный заплутавшие воспоминания, что еще живы были в его пастве и озаряли дни, ныне не знающие иного света. Он показал людям, как все милые их сердцу мелочи определяли каждому его место в долинах Уолдинга благодаря исконной вере отцов. Ни одна лужайка, ни одна роза на стене дома в Уолдинге не дошли бы до них из прошлого сквозь года без такого проводника. Старинные обычаи пока еще не утратили власти над людьми. Викарий заклинал уолдингцев не отвращаться от этого проводника ради пагубных новшеств. И все то время, пока он их уговаривал, он скорбел про себя: вдруг из-за какого-то его промаха, из-за какого-нибудь слабого места в рассуждениях, из-за недоговоренного слова его ближние, его соседи, на которых он смотрел как на родных детей, забредут по ложному пути невесть куда и утратят надежду на спасение! Он скорбел – и люди живо ощущали его скорбь, пульсирующую в каждом слове, звенящую в каждой фразе, и его страх – как бы из-за него на односельчан не обрушилось зло. Викарий не винил их: ежели они разом отринут Благую Весть, которую он проповедовал им на протяжении стольких лет, виноват будет он один, и только он. Он осуждал их не больше, чем пастух осуждает своих овец. Он снова и снова обращался к былым временам; ведь вера и старина были для него едины, все равно что залитый мягким светом сад, надежно огражденный от всех докучных забот, коими полнятся наши дни. Ему и в голову не приходило, что из этих самых былых времен вышли и обряды Пана, и Вера: вместе нисходят они в бездну веков, точно так же, как один и тот же ветер несет и бабочку, и летящую за ней птицу. Да и прихожане об этом не задумывались, ведь их воображение не достигало глубинных истоков (если это вообще под силу человеческому воображению); в умах их шла битва просто-напросто между памятью о стародавнем Уолдинге – таком, каким рисовал его Анрел, каким знали его старожилы, – о деревне, где все свычаи и обычаи словно бы осенены благодатью, точно так же, как склоны тамошних холмов залиты потоками солнечного света, – и воспоминанием о музыке, которую все до одного слышали только что, в каких-нибудь десяти ярдах от двери. Что же одержит верх? Под стропилами крыши еще не угасли отзвуки эха той диковинной музыки – а в голосе викария оживали воспоминания о старине. К ним-то теперь и возвращались люди, ведь звучный голос викария играл на струнах их сердец, точно смычок скрипача. Прихожане внимали ему – и он рассказывал им повесть Уолдинга из жизни последнего поколения, неписаные хроники деревни, о которой не ведает наука История. Ни один ученый не смог бы проповедовать им о победоносном городе или о триумфах и просвещенности какого-нибудь достославного века так, как Анрел проповедовал этим людям о делах Уолдинга; ведь ему были ведомы все горести односельчан и многие их маленькие радости, равно как и большие торжества, когда вся деревня устраивала развеселый праздник. И надо всей этой непритязательной хроникой в его пересказе витала исконная вера, точно летние сумерки над долиной, – казалось, она проблескивает в каждом слове; казалось, отзвук этих слов растворяется в ее зареве. Теперь, когда все глаза были обращены на пастыря и слова проповеди звучали в лад с теми сокровенными думами, которые люди думают не иначе как про себя, в одиночестве, допоздна засидевшись зимою у очага, викарий снова воззвал к прихожанам, а затем постоял немного молча, всматриваясь в их лица. Кто-то потихоньку вытащил из кармана носовой платок, ослепительно-белый по контрасту с темным воскресным платьем; еще двое поступили так же. И вот трое парней, прижимая платок к лицу, словно из носу вдруг потекла кровь, вышли из церкви. Наблюдательная малышня тут же последовала их примеру. На церковных скамьях возникло какое-то движение, в полутьме блеснули белизной еще два платка, прелюдией к избитому оправданию. И тут со своего места поднялась Лили, и протиснулась вдоль скамьи мимо миссис Эйрленд, и вышла в проход. Там замерла она, по-девичьи стройная и гибкая, великолепная в своей неустрашимости, и вскинула голову, и обвела взглядом церковь. Миссис Эйрленд сидела на краю у самого прохода, как раз напротив того места, где стояла Лили в этот миг славы: она потянулась к бунтарке, чтобы удержать ее, но неверная старческая рука едва коснулась Лилиного платья и схватила только воздух. А Лили прошествовала между рядами к двери – словно невеста тореадора, покидающая арену, над которой все еще гремят аплодисменты; словно королева фейри, c восходом луны выходящая из лесу в погоне за каким-то магическим зверем, которого вспугнула ее свита; как царственная жрица, только что посвященная в таинства, которые ей предстоит постигать в одиночестве. Если поступь и посадка головы способны намекнуть на одно, другое и третье, Лили, идя по проходу, на это все как раз и намекала, поражая воображение односельчан.

А

– Лили, – охнула миссис Эйрленд, обнаружив, что рука ее пуста, – из церкви во время службы не выходят!

Но тут миссис Эйрленд поманил тот самый мотив – нет, не то чтобы ноты как таковые, но холм Уолд, освященный нездешней музыкой, вдруг засиял вдалеке, густо-зеленый, испещренный синими тенями, в золотой дымке того самого оттенка, что словно бы мерцал и переливался между земными угодьями и волшебными холмами в сказках, которые ей рассказывали, когда она была еще девочкой. Казалось, Уолд зовет ее – зовет прийти прямо сейчас, не мешкая; зовет бросить запряженную пони двуколку, что ждет у крыльца, и пешком подняться вверх по склону, да не по пологой тропе, что вела к ее особняку, но напрямую к лесу и через гребень; зовет пробежаться, как когда-то в далекой юности, беззаботно и весело, позабыв о бремени лет и обо всем, кроме этой музыки.

Юноши и девушки толпой хлынули из церкви, уже не заботясь о благовидном предлоге, – теперь, когда ушла Лили.

Викарий умолк – в наступившей тишине слышались только торопливые шаги. Он оглянулся на миссис Эйрленд, словно в надежде, что ее пример хоть кого-нибудь да остановит и он продолжит проповедовать немногим оставшимся.

Миссис Эйрленд деловито собиралась – молитвенник, псалтирь, сумочка, парасолька. А затем пробормотала вслух:

– Как давно это было… – И никто из тех, кто ее услышал, не понял, о чем она. Маленькая, опрятная старушка встала – и чинно засеменила прочь.

Анрел все говорил. Он уже не призывал прихожан вспомнить старые сады в мерцающих сумерках былых времен – отраду последних лет жизни для всех тех, кого знали собравшиеся и кто упокоился в вере на церковном кладбище, под гигантскими тисами. Есть ведь афоризмы, цитаты, сентенции и поучения, повторяющиеся из раза в раз в проповедях тех священников, в чьих честных сердцах нет ни искры ораторского искусства. Анрел уже понял, что побежден. Ему ничего не оставалось, как только продолжать проповедовать, как ни в чем не бывало. Вот он и повторял избитые афоризмы и в зубах навязшие присловья в спину последним убегающим прихожанам, под перестук их каблуков по проходам. Решительно и мужественно сдерживая слезы в голосе, викарий произносил голые, сухие фразы, ткань которых некогда удерживала в себе мысли. Он проповедовал до тех пор, пока не разошлись все, кроме Августы. Только она одна все еще оставалась с ним. После такого сокрушительного поражения стойкая преданность жены служила ему слабым утешением.

Пора было заканчивать. Викарий кое-как собрал воедино свои жалкие фразы и довел их до какого-никакого заключения – слушала его только Августа.

Прозвучали последние слова проповеди; но не успел викарий оборотиться к алтарю для завершающего благословения, как Августа поднялась с места и последовала за остальными.