Викарий пошел на почту, взял телеграфный бланк, адресовал телеграмму Перкину в Сничестер, подписался «викарий Уолдинга» и добавил одно-единственное слово: «Ждем».

Миссис Дэтчери, начальница почты, равнодушно пододвинула к нему стопку писем, пролежавших там целый день, – писем, адресованных в викариат. Анрел сгреб их и ушел.

В деревне и впрямь произошли большие перемены – свидетельства тому встречались на каждом шагу, но Анрел решил, что видел достаточно: тут пренебрегли дневными трудами в саду, а там труды целого года пропадали зазря в сенокосных угодьях; везде царила безучастная нерадивость; роза, которая еще недавно послушно карабкалась по стене, сорвалась с камня и теперь раскачивалась на ветру туда-сюда; у кого-то небрежно повязанный галстук трепыхался поверх пиджака; калитки, которым полагалось быть на запоре, стояли распахнутыми настежь, и везде веяло мечтательной одержимостью чем-то далеким от здешних полей и еще более далеким от мирного, благочинного уклада, что Уолдинг знал во времена Элдерика Анрела и задолго до того – сколько хватает памяти. Лишь однажды в истории Уолдинга случилось нечто необыкновенное – и дало свои плоды, наполняющие ныне душу Анрела неизъяснимой горечью. Да, он видел достаточно: он повернулся и зашагал обратно через всю деревню и, проходя мимо дверей своих собственных прихожан, ощущал почти то же, что чувствует житель завоеванной страны, бродя по городам, занятым победителями; почти, но все-таки не совсем, ибо он возлагал надежду на Перкина, которому все эти немыслимые ужасы были не в новинку.

И вот Анрел вернулся домой дожидаться Хиббатса, которому велел зайти после чая.

– Ну как? – спросила Августа.

– Да, все переменилось, – признал викарий. – Все переменилось.

– И что же ты намерен делать? – с тревогой спросила она.

– Я послал за Перкином, – сообщил Анрел. – Ну, за тем человеком, о котором я тебе рассказывал.

– Думаешь, он сумеет положить этому конец?

– Я же тебе говорил, – отозвался Анрел. И терпеливо, медленно продолжил: – Августа, дело обстоит вот каким образом: у нас тут происходит нечто из ряда вон выходящее. В других приходах о таком не слыхивали. И в современных книгах об этом не пишут. Все это должно было заглохнуть и сойти на нет тысячи лет назад. Господи, почему, ну почему этого не случилось! Современная мысль ничего подобного не знает. И наука тоже; так что самые выдающиеся ученые не в силах мне помочь.

– И все равно епископ был просто обязан протянуть нам руку помощи, – вздохнула Августа.

– Нет, как можно? – посетовал Анрел. – Все это выходит за рамки современной мысли. Епископ испугался, что я спятил, и принялся экзаменовать меня, чтобы проверить, так это или нет. Думаю, он до сих пор сомневается. Если я снова попытаюсь обратиться к нему за помощью, он окончательно убедится, что я не в себе.

– Тогда не понимаю, чем тут может помочь Перкин?

– Не понимаешь? – воскликнул Анрел. – В самом деле не понимаешь? Перкин о таких существах знает. Он – именно тот человек, который способен помочь.

– Знает о таких существах? – удивилась Августа. – Откуда бы ему о них знать?

– Так он их видит повсюду вокруг, – объяснил викарий.

– Но… Но он безумен, да? – промолвила она.

– Ох, как же ты не понимаешь, что здравомыслие не в силах нас спасти? – втолковывал бедняга Анрел.

Августа надолго задумалась.

– Да, – сказала она наконец, – да, ты прав. Здравомыслие нас не спасет.

Супруги замолчали – вот так же осажденные в крепости войска молча усаживаются за стол подкрепиться крысой-другой. Анрелы уже почти дошли до последней крайности.

И тут Августа спросила:

– Когда он будет здесь?

– Он сказал, через неделю, – ответил викарий.

Они еще помолчали.

– Я велел Хиббатсу заглянуть после чая, – сказал наконец Анрел. – Нам бы потолковать насчет выставки цветов.

– Он не придет, – заявила Августа.

Супруги напились чаю и стали ждать, но Августа оказалась права: Хиббатс не пришел. Вместо Хиббатса явился жуткий вестник – заплутавшая музыка со склонов Аркадии, из глубины бесконечно долгих веков, поплыла над полями Англии: то звучала флейта Томми Даффина. Музыка ясно и недвусмысленно призывала обоих супругов уйти из дома и от всего, что воплощал в себе викариат, от всего, чему научили человечество последние две тысячи лет; призывала обернуться вспять и вспомнить Старые камни. А что же следует знать о Старых камнях? «Приходи, я расскажу тебе. Приходи, я расскажу. Приходи, я расскажу», – пела странная мелодия, словно колокольный перезвон.

Августа вцепилась обеими руками в подлокотники кресла, лицо ее напряглось и побледнело. Викарий с упреком глядел на нее.

– И ты тоже? – укоризненно промолвил он, когда музыка смолкла.

– Я же не пошла! – срывающимся голосом воскликнула она.

– Ну еще бы! – отозвался викарий. – Конечно нет!

Чтобы Августа да поддалась всеобщему безумию – такое ему даже на ум не приходило; хотя мысль о том, чтобы самому подняться на холм, в голову закрадывалась – как бы мужественно он ни гнал ее прочь; закрадывалась очень часто.

Августа не ответила, и Анрел больше ничего к тому не прибавил. Супруги посидели немного молча.

Миссис Анрел снова спросила, когда ждать Перкина, и Анрел снова ответил: через неделю.

– Но может, получив твою телеграмму… – настаивала она.

– Он пойдет пешком, – отозвался викарий. – Выйдет сегодня же и будет здесь в понедельник.

– А поездом-то почему нельзя доехать? – недоумевала миссис Анрел.

Объяснить было непросто. Человек много чего себе навоображал: что-то воплотил в железе и стали, а что-то так и осталось фантазией. И то и другое в равной степени удивительно, но творения из железа и стали больше привлекают внимание – они у нас на глазах и на слуху, словом, постоянно выставляют себя напоказ всем нашим пяти чувствам, и разум постоянно получает о них отчеты от недремлющей пятерки; между тем как все то, что осталось в воображении и в материю так и не облеклось, если не считать единичных статуй или изваяний в бронзе, таится в необъятных пределах черепа вместе со всем прочим человеческим знанием и лишь иногда открывается внутреннему взору среди рухляди веков. Перкина именно фантазии и занимали, а вовсе не осязаемые диковинки; да Анрелу и не хотелось бы, чтобы беспокойные мысли его союзника отвлеклись от насущной проблемы и обратились к такому великому таинству, как поезда.

Но как прикажете объяснить это все жене, которая Перкина никогда не видела? Хотя стоит только его увидеть и с ним поговорить, и все становится ясно как день! Так что Анрел сказал лишь:

– Нет, Перкин на поездах не ездит.

И Августа приняла это как данность.

А воздействие флейты уже разошлось вдаль, и вширь, и вглубь. Из-за этой музыки домик приходского священника погрузился в унылое, мрачное безмолвие – а ведь еще недавно в нем царили уют и радость.

Помощи предстояло ждать целую неделю. И еще это выражение на лице Августы! Викарий встал, отправился к себе в кабинет и принялся перебирать свою коллекцию кремневых орудий (к каждому экспонату была аккуратно приклеена маленькая квадратная этикетка с номером, а в специальном блокноте напротив каждого номера были вписаны дата и место нахождения) и вспоминать давние прогулки по высоким бурым и глинистым склонам над меловыми холмами. Но сегодня драгоценные находки не принесли Анрелу утешения. Не отвлекли его от мыслей от погибели, грозящей Уолдингу, не утишили его страхов вперемешку с догадками о том, чем все закончится. Лишь древние синеватые инструменты палеолита словно бы поглядывали на него искоса из своих ячеек – поглядывали с фамильярной развязностью, как если бы владелец их подходил все ближе и ближе к грубой первобытной реальности сквозь пролом в веках. Ближе к ужину викарий оторвался от своих кремней и вышел из дому. Он не был голоден, а одолеваемый тревогами ум гнал его пройтись, как если бы, с трудом переставляя ноги, бедняга обретал клочок гармонии между телом и разумом – жалкий клочок, которого он никак не мог ухватить, пока неподвижно сидел в кресле, а в голове проносились тысячи мыслей. А крутились эти мысли вокруг одной и той же извечной темы, что приходит на ум любому человеку в беде и вечно балансирует между страхом перед злом и надеждой на помощь. Насколько все плохо в деревне? Скоро ли придет Перкин? Весь вечер викарий ни о чем другом и думать не мог.

Но мысли столь горестные я увековечивать не стану. Вместо того давайте последуем за телом – за темным плащом и фетровой шляпой, – влекомым этими мыслями вперед. Мы не всегда способны разглядеть четко очерченный дух в той тени, которую он отбрасывает на землю и которая здесь обрела величайшую из наград – плоть человеческую; но дух этот со всей отчетливостью просматривался в облике Анрела – в его поникшей, скорбной фигуре. Вот уж воистину один из побежденных: Анрел быстрым шагом шел по деревне и во всем, что пребывало ныне в запустении, видел частицу былого, ныне ниспровергнутого уклада, – будь это всего-навсего аккуратный садик или выметенная тропинка. Новая радость пришла в деревню – радость, разделить которую викарий не мог, пока для него еще хоть что-то значило слово «анафема». Он видел юношей в венках из роз – и спешил пройти мимо. Уже поднимаясь на холм Уолд, он заметил, как по склону вниз, в направлении особняка миссис Эйрленд, бежит Лили: в волосы ее были вплетены цветы вьюнка. Викарий понял, что у Старых камней никого уже не осталось, и ускорил шаг: он рассчитывал своими глазами посмотреть на следы нового культа и понять, как далеко уолдингцы зашли: он отлично понимал, что, как только обряды станут более мудреными и более впечатляющими, нежели законная и надлежащая литургия, викарием совершаемая, его служению придет конец. Что уж там творится у Старых камней, Анрел не знал: не знал даже о ритуальном танце; одно пугало его превыше всего прочего, так что он даже в мыслях не допускал намека на нечто подобное: он страшился, не приносят ли там жертвы языческим богам, не совершаются ли всесожжения. Ведь если дойдет до такого, в церковь люди больше не вернутся.

Викарий добрался до буковых деревьев, среди которых тут и там темнели суковатые тисы, знавшие этот холм еще до появления буков, – и ночь словно бы вошла в лес вместе с ним. Уже зажглась Вечерняя звезда, но небеса пока что полнились заревом дня; и планета сияла сквозь него, подобно бледному сапфиру в оправе из бриллиантов. Под сень притихшего леса отблески дня не проникали; Вечерняя звезда была единственным светом, что видел викарий, поднимаясь по холму и спотыкаясь об искривленные корни. На вершине он передохнул, опустившись на корень, – наедине со своими неотвязными мыслями. Он посидел там немного, запыхавшись на крутом подъеме от деревни, хотя последний его участок Анрел поневоле преодолевал медленно, ведь в лесу уже стемнело. Наконец он встал и зашагал вниз по дальнему склону мимо буков и сосен. Ступал он тихо и беззвучно – шпион в собственном приходе. Так он добрался до опушки леса и заглянул в соседнюю долинку: прячась за деревом, он пристально рассматривал Старые камни Уолдинга, скучившиеся внизу на поле. Там не было ни души, но на камнях мерцал алый отблеск.

Викарий подошел ближе – и обнаружил, что самые дальние от него камни с внутренней стороны рдеют, словно лица – румянцем. Потом он заметил, как мягко колыхаются в танце неверные тени, которые, верно, не танцевали вот уже много эпох, и как мечутся они вверх-вниз всякий раз, как легкий ветерок прилетает поплясать с ними. Там, на длинном плоском камне, дрожало пламя, легкое и невесомое, словно фея, – пылало посреди круга ярким, чистым светом, что дает спирт либо масло: тем либо другим пропитали старые тряпки и оставили их гореть на всю ночь. И викария внезапно захлестнуло страшное воспоминание и пробрало холодом до костей – как налетевший перед грозой ветер: Хетли что-то такое рассказывал о пещере близ Акрополя…