Для викария то были тревожные дни – и однако ж ничего полезного он не делал. Он расследовал и наблюдал. Он видел, как на протяжении всей этой недели деревня дрейфует невесть куда: вот так течение подхватывает и медленно уносит из гавани в стылую серую даль бесхозный галеон с насквозь проржавевшей якорной цепью. Как мореход, пропавший вместе с галеоном, – этот изгой среди людей, обреченный плыть на брошенном корабле, – постепенно теряет из виду огни и вехи, вот так же и многие обычаи, многие вековые устои, многие достопамятные пустяки, что всегда первыми приходили на ум жителям Уолдинга, оказавшимся вдали от родного дома, померкли и затерялись на пустошах Времени. Викарию было особенно больно – хотя он затруднился бы объяснить почему! – оттого, что Блегг больше не обрезал в своем палисаднике тис, придавая ему форму павлина. В соседнем саду поникли и сломались штокрозы – их неаккуратно подвязали. И нигде так и не покосили толком! Зато языческие обряды совершались вовсю! За всем этим наблюдал викарий – он уныло бродил по деревне вечерами и однако ж сам ничего не предпринимал.

Если бы потребовались какие-то физические действия, он бы в них поучаствовал – невзирая на возраст, да хотя бы и против сотни недругов! Ибо физическому и материальному от века положен предел. Но сейчас речь шла о духовных материях, и викарий искал помощи – искал с тех самых пор, как началась эта история, и на помощь все еще уповал и рассчитывал. Телеграмму, несомненно, послали (то была одна из последних телеграмм, отправленных из Уолдинга), и о том, что ее не удалось доставить адресату, никакого извещения не приходило. Так что Анрел знал: для того чтобы отыскать странного чудака, короткого адреса вполне хватило. И теперь, по-видимому, оставалось только ждать.

Иногда викарию казалось, что Августа своим многозначительным молчанием как бы дает понять: ему следует действовать самостоятельно. Но как? Анрелу казалось, что в нынешнем духовном кризисе совет ему может дать разве что сам епископ. Ну, или Перкин. Человек, которого беспрестанно швыряют туда-сюда духовные шторма. Мореход, бороздящий просторы неизведанного.

Итак, Анрел ждал и молился о Перкине. Как-то раз викарий в отчаянии поднялся по склону со своей стороны долины и отправился в меловые холмы повидаться с Уэлкином. Уэлкина он застал в поле.

– Ну как, Уэлкин, – спросил он, – бородавки-то сошли?

– Нет, сэр. Она разучилась их излечивать.

Этого-то викарий и боялся.

– Видать, сноровку утратила, сэр, – продолжал Уэлкин.

– Да всё она может, – вознегодовал викарий, – просто почему-то не хочет.

– А я так думаю, сэр, что больше не может, – гнул свое Уэлкин.

– Может, – с горечью повторил викарий. – Эта – может. – И он ушел, бормоча себе под нос те же самые слова и тоскливо размышляя о том, что все его бросили в час нужды – даже святая Этельбруда.

На той же неделе он как-то раз столкнулся с Томми Даффином на холме поутру, и остановился, и заговорил с ним, и по его бездумному, ничего не выражающему лицу понял, что перед ним не юный гений, уводящий людей от устарелых обычаев к чему-то новому; нет, в теле и в мозгу Томми Даффина просто-напросто расположилась на привал некая заплутавшая сила – на пути из прошлого неведомо куда.

– Томми, а ты нынче вечером опять на своей свирели играть пойдешь? – спросил викарий в лоб.

– Не знаю, сэр, – отозвался Томми.

– То есть сегодня ты играть не собираешься?

– Ох, да не знаю я, сэр.

Верно, так и есть. Заплутавшая сила. А Томми – всего-то навсего замшелый камень в ручье, на который путник ненадолго поставил ногу. Откуда бы мху знать зачем?

В течение всей этой недели потихоньку возвращалась назад всевозможная вековечная мелюзга: вьюнок карабкался по изгородям наверх, к свету; сорняки навестили сад и безнаказанно обосновались пообок со своей более пышной родней; крохотные растеньица без помех пускали корни в щелястых ступеньках, над тропинками высунулись усики, словно бы прощупывая воздух; вот уже и мох услышал добрую весть и незамеченным, почти невидимым пробрался в укромные местечки, мечтая, что погостит здесь подольше и тайком разрастется и подчинит себе все, кроме разве очертаний всего того, что захватит; услышал и плющ и принялся строить планы, уповать и надеяться, ведь в то время, как каждый его листок хочет одного только – повернуться к солнцу, глубинная сердцевина, что гонит живицу к усикам, угрюмо грезит в одиночестве о победе над городами. На лужайки сбежались кролики, и расхрабрились, и нашли салат; и что-то подсказало лисам, что можно беспрепятственно спускаться по склону еще ниже, ведь жители деревни уже не внушали зверью благоговейного страха – теперь, когда уолдингцы постепенно сходили с дороги, которую указали им пар и сталь, и шаг за шагом возвращались к более земным обычаям, ведомым лисам.

На протяжении всей недели мелкие сорные травки прокрадывались назад одна за другой – так солдаты разбитой армии вразброд приходят назад после разгрома и, вновь сплотив ряды, готовятся возобновить борьбу на том самом поле, где потерпели поражение; да так оно и было, ведь войну с сорняками выигрывают всякий раз, как строится деревня, хотя побежденная зеленая армия в конце концов возвращается вспять.

С каждым днем дела в деревне шли хуже и хуже, но викарий верил, что еще не все потеряно: он цеплялся за надежду, что миссис Даффин, ревностная прихожанка, как следует пожурит сына и покончит со злокозненной флейтой раз и навсегда. А если и эта надежда не оправдается, останется только Перкин.

И вот настало воскресенье: с тех пор как Перкину отправили телеграмму, прошло пять дней или даже шесть, считая и тот, когда он должен был ее получить; за семь дней от Сничестера до Уолдинга дойти нетрудно даже человеку в возрасте; можно даже и побыстрее.

А церковь снова была полна.

Значит, война еще не проиграна! Викарий удивлялся про себя, что не видит ни тени радости в лице Августы, которая сидела на скамье прямо перед ним.

Никакой такой особенной проповеди он прихожанам не прочел. Нужды в том не было: Анрел ждал, что Перкин посоветует ему, как вести себя дальше, и возлагал надежды на миссис Даффин – он ясно видел ее капор; глядишь, беда еще развеется! Сегодня именно миссис Даффин должна была вести занятия в воскресной школе. Если она по-прежнему готова этим заниматься и по-прежнему приходит в церковь, в деревне не так уж все и плохо, как может показаться на первый взгляд, что бы уж там ни вытворяла миссис Энд. Занятия в воскресной школе начинались в три; Анрел решил, что наведается туда к миссис Даффин; он ведь еще раньше собирался с нею повидаться.

И хотя он не вкладывал в свою проповедь никакого специального воззвания, чтобы вернуть заплутавших прихожан на путь истинный, однако ж первые две заповеди[23] викарий зачитал с непривычной для него торжественностью. Воистину, после первой заповеди, которую он проговорил звенящим от волнения голосом, он выдержал небольшую паузу, чтобы в наступившей тишине слова глубже проникли в души. Надо думать, прихожане прочувствовали их воздействие, да только при нынешнем катастрофическом положении дел этого было недостаточно. Служба закончилась; Августа не сказала ни слова. Викарий понимал: жена считает, что он должен расстараться и предпринять какие-то шаги сам. Что ж, он и предпримет – как только явится Перкин.

На выходе из церкви Анрелы снова столкнулись с мистером и миссис Даффин, хотя Томми с ними не было.

– Вы ведь сегодня занятия в воскресной школе ведете, – промолвил викарий. – Верно, миссис Даффин?

– Видите ли, сэр… – начала было она.

– А как же, всенепременно! Ты ж сама нынче утром так и сказала, – перебил Даффин. – Да, сэр, конечно ведет.

– Ну да, я проведу занятия, – заверила миссис Даффин, – но…

Только это Анрелу и хотелось услышать.

– Вот и замечательно, – отозвался он.

Вернувшись домой, Анрел сел обедать в превосходном расположении духа – впервые за много дней. В конце концов, воскресная школа более чем уравновешивала отступничество миссис Энд. Пока работает воскресная школа и люди приходят в церковь, приход, стараниями викария, остается верен христианскому духу праведности и благочестия, какой бы уж враг ни рыскал у его границ. Раз миссис Даффин готова вести занятия в воскресной школе и со дня на день должен прибыть новый союзник, все еще может наладиться. Викарий воспрянул духом, но Августа сидела молча с таким видом, что, если посмотреть на нее не прямо, глаза в глаза, а искоса, украдкой, то казалось, в лице ее застыл ужас.

Время тянулось невыносимо медленно; без чего-то три викарий вышел из дому и зашагал вниз по холму, дабы получить и оказать поддержку в маленькой классной комнате, где, как ему представлялось, вера христианская издавна сдерживает натиск язычества. Как ни странно, дорога была пуста. Анрел не встретил ни души, пока не столкнулся со старой миссис Тичнер – она шла от воскресной школы. Старуха сразу поняла, куда тот держит путь.

– На вашем месте, сэр, я бы туда не ходила, – посоветовала она.

– Не ходила куда, миссис Тичнер? – спросил викарий, никак не ожидая, что старуха отследила его неотрывный взгляд, обращенный к школе, и его решительный шаг, и уж тем более не веря, что она знает, какие мысли его тяготят, и способна сложить два плюс два куда быстрее, чем сам он успеет разглядеть хотя бы одну из этих двоек.

– В школу, сэр, – объяснила миссис Тичнер.

– Не идти в школу! – воскликнул викарий. – Почему же?

– Да прямо и не знаю, сэр.

– Но почему нет-то?

– Да вот пришла мне в голову такая фантазия, сэр!

Ох уж эти поселяне – вечно напускают на себя загадочность, стоит задать им простой вопрос! Анрел не в первый раз это замечал. Ощущение такое, словно вдруг выросла стена; нет, скорее, что-то еще более примитивное; словно внезапно установили переносной плетень, защищающий от волка. Так деревенские жители отгораживаются от посягательств просвещенного ума, стоит им заподозрить, что просвещение к ним подбирается. Старуха вроде бы и сама собиралась что-то сказать викарию – если бы не его внезапные расспросы: все равно как если бы подкрадывался волк: раз! – и преграда воздвигнута, и теперь никакие уговоры не помогли бы викарию продвинуться хоть на шаг ближе. Какой такой ее фантазии, какому такому тривиальному сокровищу ее ума повредил бы старик-священник, если бы его подпустили чуть ближе к ее помыслам? Но увы, не стоит и пытаться. Что ж, он пойдет и все увидит своими глазами.

И все-таки миссис Тичнер осталась стоять на месте: она проводила викария взглядом, словно бы жалея, что не сумела его удержать. Вот несносная старушенция; c какой стати она причину-то не объяснила? Так ведь нет, старухи вполне довольствуются своими нелепыми древними поверьями; причины их не интересуют.

– Я бы не ходила, сэр, – крикнула она вслед Анрелу.

Проходя мимо окна, викарий заглянул внутрь: миссис Даффин восседала за учительским столом, а учеников в классной комнате, насколько он мог видеть, собралось еще больше, чем обычно. Там были и дети, и парни постарше. Миссис Даффин с ее гагатовой брошью и в черном капоре на мгновение внушила викарию уверенность в незыблемости старого уклада, так же как внезапно взвившееся знамя ободряло солдат на полях древних сражений. Но тут послышалось нечто странное: викарий замер и насторожил уши. Миссис Даффин что-то декламировала нараспев – медленно выговаривая слова. А слова-то были не совсем английские! «Иго, пан, пантон, тон» – и что-то еще. Затем миссис Даффин умолкла и повторила все сначала. Так что викарию удалось разобрать часть фразы: «Иго, пан, пантон, тон, лофон, эр, ка, дэ». А потом напевный речитатив дошел до слов, которых Анрел не запомнил. Однако в воспоминаниях они были. Словечко тут, словечко там, и каждое, словно перезвон старинных колоколов, звало его назад, в Кембридж. Ба! Да это ж греческий! Анрел не считал себя ученым-филологом. Но он не вовсе позабыл греческий со времен Кембриджа – сколько ж воды с тех пор утекло! Странно, как звук этих слов спустя столько лет воскресил в его памяти реку Кэм, и плоскодонки, и, ох ты, батюшки! – юность. Но греческий – здесь, в классной комнате Уолдинга? Что такое затеяла миссис Даффин? И тут внезапно до Анрела дошел смысл услышанного. Те несколько слогов, что ему запомнились в начале странного речитатива, сложились вместе в слова, а слова составили фрагмент связной фразы:

ἔγω παν πάντων των λόφων Αρκαδίου βασιλευς.

Анрел не знал, что такое «λόφων»: позже он справился со словарем и убедился, что это слово означает «склоны». А на тот момент он понял его как «долины» – и не слишком-то ошибся. «Я Пан, всех долин Аркадии царь».

Так вот чему она учит детей! Чему-то настолько прекрасному, и странному, и да, пагубному, что оно все эти годы сохранялось у нее в памяти.

– Треклятое благословение Пана! – закричал вслух викарий.