Когда викарий вернулся домой, время обеда давно миновало, но Августа видела, как он спускается вниз по холму, и подождала его возвращения. Едва ли не первым его вопросом было: «Где письма?» Ибо накануне Анрел пропустил утреннюю почту, хотя рассчитывал, что почтальон явится еще до его отъезда; а теперь к тогдашней почте добавится еще и вечерняя, и та, что доставили нынче утром. Эту минуту он предвкушал: он возлагал большие надежды на ту перемену в настроении, что обычно приносит почта с ее новостями и мнениями других людей, живущих далеко от одолевающих его забот. Почта оправдывала его ожидания не так уж и часто, а потом вдруг в один прекрасный день приходило письмо, которое захватывало его внимание на полчаса, а то и на целое утро. О чем в письме шла речь? Да о каком-нибудь пустяке. Ценность вещей как таковых для нас заключается не в их содержании, нет – но в их способности воодушевлять нас и радовать.

Например, какому-нибудь пожилому, одиноко живущему джентльмену приходит открытка, в которой нет ничего, кроме «36… QXKBP+». «От какого-нибудь иностранца», – говорит начальница почты. И мысли ее уносятся далеко от полей, в которых говорят по-английски, и какое-то время она странствует в нездешних землях, где водятся обезьяны и растут кокосы, где живут русские, французы и итальянцы, и прозревает все то, чего в реальности не увидит никогда – в чужедальних странах, куда попасть наяву ей не суждено; словом, грезится ей всяческая недостоверная чепуха, как скажут некоторые; но когда она спустя пару секунд возвращается к окошку полутемного и обшарпанного почтового отделения, она чувствует себя куда лучше благодаря этим недолгим каникулам духа. «Арифметика», – говорит почтальон, во время очередного обхода замечая знак плюса, и знак умножения, и цифры. Для него это – скукотища смертная. Если она и уносит его на краткий миг в молодость и к былым развеселым друзьям-приятелям, то возвращает и под сумрачную тень, что пала и на него, и на них. Поначалу-то, в раннем незамутненном детстве, пока изучали арифметику и прибавлять нужно было одни цифры к другим, и солнце весенним утром сияло ярче, нежели теперь, жизнь казалась медом; а вот когда перешли к алгебре и понадобилось складывать и умножать буквы алфавита, вот тут-то мало не показалось! Нет, у почтальона открытка никакого интереса не вызывает. Но вот она доставлена в особняк и попадает в руки к горничной. Горничная с первого взгляда все понимает! «Нигилисты!» – шепчет она. «Доброе утро!» – приветливо здоровается она с почтальоном, и в сердце ее – тайны и бомбы. Злодейский шифр, злодейский как есть! А мирный пожилой джентльмен – выходит, он в сговоре с ними! Скрипучие половицы особняка теперь поскрипывают так восхитительно зловеще, в темных углах таятся жуткие секреты. Что же теперь будет, ой, что будет-то? Об этом суждено узнать одной только кухарке. Итак, открытка в руках у адресата – кухарка вручает ее с поразительным внешним самообладанием и возвращается к кастрюлям и сковородкам. А одинокий старый джентльмен со своей открыткой – он преображается словно по волшебству! В голове его уже всколыхнулись и триумфально заявили о себе таланты, которые без надобности и особнячку, и всей окрестной деревне. Имя его прославлено – далеко отсюда и в узких кругах. Он видит: силы еще не вовсе его покинули. По тому кровно заработанному уважению, каким его удостаивают, он видит: есть еще порох в пороховницах! «Ну не глупо ли – тратить время, которого и так мало, на взятие пешек», – бормочет он над открыткой. А затем возвращается к шахматной доске – и в комнате воцаряется тишина.

Вот и Элдерик Анрел, уповая на перемену, что письмо порою приносит усталым мыслям, спросил про почту.

– Сегодня почтальон не приходил, – вздохнула Августа.

– Ах, вот как? – откликнулся викарий. – А вчерашняя почта где ж?

– Вчера тоже ничего не приносили, – вымученно отвечала Августа.

– Как так? Вообще никаких писем? Ни для кого? – удивился викарий. – Ни для Спелкинса, ни для миссис Твиди? И для тебя тоже? Ни со вчерашней почтой, ни с сегодняшней?

– Никаких писем не было, – подтвердила она.

За рамками этой истории у Анрела были и родственники, которым давно следовало бы ему написать; были и интересы, которые, притом что войти в летопись едва ли достойны, вполне могли бы послужить поводом для письма.

– Как странно, – промолвил викарий.

Но жена не отозвалась ни словом.

Анрелы вошли в столовую. Там на буфете стоял серебряный заварочный чайник, которым пользовались за завтраком: он добавлял блеска погожему утру, отражая солнечный свет россыпью ослепительных бликов. Супруги очень дорожили этим чайником. Но сейчас чайник стоял такой же тусклый, как буфетный угол и всё, что в нем.

– А чайник-то не начищен, – не без удивления отметил Анрел.

– Увы, – вздохнула Августа.

– О чем только Мэрион думает? – посетовал викарий.

Или он не видит, что все переменилось?

Августа не ответила: она ждала, когда муж расскажет, удалось ли ему заручиться помощью в Сничестере. Ни о чем больше она думать не могла. Повисло напряженное молчание. Но как только Анрел, по-прежнему не говоря ни слова, уселся за стол, Августа не выдержала:

– Ну как? Ты с Хетли повидался?

– Да. О да, – кивнул викарий.

– Он нам поможет? – спросила Августа.

– Ну, в общем, нет, он-то вряд ли, – отвечал викарий.

– Он отказался нам помочь? – задохнулась она.

– Ну, в общем, как-то так, – промямлил викарий. – Видишь ли, он ничего не слышал.

– Ничего не слышал, – повторила она.

– Вообще ничего, пока был тут.

– Не верю! – запротестовала Августа. – Томми Даффин каждый вечер играл на своей флейте, пока нас не было. Хетли наверняка его слышал.

– Боюсь, нет, – покачал головой викарий.

– Да быть того не может! Не глухой же он? – воскликнула миссис Анрел.

– Боюсь, он и впрямь туговат на ухо.

Августа надолго замолчала, не в силах оправиться от такого удара. На ней лица не было. Но вот, с большим трудом, она высмотрела-таки проблеск надежды и заговорила снова:

– Ты говоришь, от Хетли помощи не будет. Но ведь кто-то нам поможет, верно?

– Ну, в общем, да, – кивнул Анрел.

– Епископ?

– Ну, в общем, нет.

– Капеллан?

– Нет. Нет, не думаю, что он нам поможет.

– Но нам срочно нужна помощь, – горестно вскрикнула Августа.

– Еще как нужна, – поддержал Анрел.

– Кто ж нам поможет?

– Ну, в общем, есть один человек, он… – начал викарий. – Разумеется, нельзя судить людей по платью.

– Нельзя, – озадаченно подтвердила Августа.

– И по репутации нельзя, – продолжал викарий, – мирской суд недостаточно беспристрастен. И по внешности нельзя судить, это было бы непростительной самонадеянностью. Нет, я положился на епископа, а он прислал к нам Хетли. Я говорил и с капелланом, и с Хетли – с одним и тем же результатом. Для них это все слишком невероятно; нам нужно обратиться к кому-то еще.

– Но к кому же? – недоумевала Августа.

– К тому человеку, о котором я упомянул.

– Так кто же он?

– Я его в Сничестере повстречал.

– И каков же он?

– Не будем судить по внешности.

– Да что он за человек-то? – не отступалась миссис Анрел.

– Тот, кто все это своими глазами видел, – объяснил викарий.

– Что – всё?

– Все то, что нас так пугает.

– Ты хочешь сказать?..

– Да, – подтвердил викарий. – Преподобного Артура Дэвидсона, если уж он изволит так себя называть. Я повстречал человека, который видит таких, как он.

– Но… – задохнулась Августа.

– Больше нам никто не поможет, – промолвил викарий.

Тогда, понятное дело, Августа принялась расспрашивать, кто этот человек и как именно он им поможет.

– Зовут его Перкин, – рассказал мистер Анрел. – Он придет и посоветует мне, как справиться с бедой.

– И когда же он придет? – допытывалась Августа.

– О, через недельку или около того, – отмахнулся викарий.

– Через неделю! – воскликнула миссис Анрел. – Но помощь нам нужна немедленно!

И в глазах ее промелькнуло затравленное выражение, как если бы времени у них оставалось всего-то несколько часов.

– Немедленно? – повторил викарий. – Но он не может прийти немедленно. На самом деле никакой такой спешки нет.

– Ты разве не понимаешь, что они все уйдут за холм? – воскликнула она. – Они все уйдут к Старым камням, а ты останешься один!

И Августа испуганно заозиралась по сторонам, как будто опасаясь, что того гляди раздастся неодолимый зов флейты.

– Но люди по-прежнему ходят в церковь, – напомнил викарий.

– Только потому, что Томми Даффин им позволяет, – парировала Августа. – Если бы он заиграл на этой своей флейте у церковных дверей…

– Вот тогда епископу пришлось бы, хочешь не хочешь, принимать меры, – возразил мистер Анрел.

– Тогда было бы слишком поздно, – воскликнула она. – Слишком поздно.

Голос ее звенел возбужденным нетерпением, как никогда прежде.

– Миссис Даффин наверняка уже все знает, – предположил викарий. – Возможно, она еще сумела бы выбить из сына всю эту дурь.

– Сходи повидайся с ней, – загадочно ответила миссис Анрел.

Откуда в ней такая перемена? Что происходит?

– А чего сейчас в деревне поделывают? – спросил викарий.

– Сходи сам посмотри, – предложила она, ничего к тому не прибавив, и надолго умолкла. В глазах ее снова появилось загнанное выражение.

– Ладно, схожу, – кивнул Анрел.

Викарий спустился в деревню, как всегда устало размышляя про себя. Он гадал, когда же подоспеет помощь и сумеет ли этот странный человек, пообещавший поддержку и хорошо знакомый с теми существами, что рыщут в сумеречных пределах легенд и догадок по ту сторону границы человеческого знания, спасти Уолдинг. Конечно же сумеет, ведь он видит то, чего люди в большинстве своем видеть не могут, а иные и не хотят: он один не станет сражаться вслепую, если восстанет с оружием в руках против Пана. Но ведь враг, он стар как мир; вряд ли выскочка-визионер вроде Перкина, чего бы уж он ни повидал и ни знал, способен его ниспровергнуть.

В голове у викария стремительно проносились тревожные мысли: с тех пор как он впервые написал епископу, мысли эти неустанно взывали о помощи. Вероятно, было время, когда Анрел скорее положился бы на себя, но сейчас он отчаянно нуждался в поддержке, как человек, которого течение подхватило и утянуло под воду, нуждается в глотке воздуха. С головой уйдя в раздумья, викарий – он казался понурым и безучастным, однако ж все чувства его были обострены и мысли в голове так и бурлили, – едва не столкнулся со стариком Хиббатсом, что как раз поднимался вверх по склону. Причетник Хиббатс, секретарь Садоводческого общества, из года в год неизменно являлся в викариат в один и тот же день и с одними и теми же словами: «Я тут насчет цветочной выставки, сэр…» И тогда они вдвоем принимались обсуждать мелкие, но такие увлекательные подробности, а большая стрелка часов вращалась себе и вращалась, и никто ее не замечал, как будто Время ухватилось за эту возможность украсть у человека час-другой, а на следующий день официально анонсировали Уолдингскую выставку цветов. Но знаменательная дата была три дня назад, в прошлую субботу. А Хиббатс так и не пришел. Викарий внезапно вспомнил об этом обстоятельстве.

– Добрый день, Хиббатс, – поздоровался он.

– Утро доброе, сэр, – откликнулся тот.

– Вы так и не зашли поговорить насчет выставки цветов, Хиббатс.

– Неужто, сэр? – откликнулся тот.

– Нет, не зашли, – подтвердил викарий. – А ведь объявления давно пора вывесить.

– Давно пора, сэр.

– Но вы так и не зашли, – укорил Анрел.

– Совсем из головы вон, сэр, – отозвался Хиббатс.

– Прежде вы забывчивостью не отличались, – пожурил викарий. – Что ж, надо бы нам обсудить детали нынче же вечером.

– Да-да, сэр, – согласился Хиббатс. – Выставка цветов – дело нужное!

– Ну конечно, – кивнул викарий.

– Обязательно надо что-то такое устроить, сэр, даже если…

– Даже если что?

– Да ничего, сэр, – тут же пошел на попятную Хиббатс.

– Значит, после чая заглянете?

– Что ж, сэр, я не против, – отозвался Хиббатс.

Анрел внимательно посмотрел на собеседника: ему показалось, что ответ прозвучал как-то странно. Может, причетнику было что скрывать от дотошного викария, или, может, он почувствовал себя неуютно под этим испытующим взглядом, но только старик внезапно выпалил:

– Боюсь, в этом году выставке цветов не бывать, сэр.

– Не будет выставки цветов? Но как же без нее-то? – удивился викарий.

– Что-что, сэр? – откликнулся Хиббатс.

– Почему выставке не бывать? – спросил викарий.

– Ох, да не знаю я, сэр, – отвечал причетник.

– Почему выставки цветов не будет? – не отступался Анрел.

– Не могу сказать, сэр, честно, не могу. Извините, мне пора.

И Хиббатс ушел своим путем. И хотя викарий крикнул ему вслед: «Так почему все-таки?» – он и сам знал ответ: многолетние традиции Уолдинга постепенно отступали перед обычаями еще более древними и могучими.

Викарий зашагал дальше, все еще недоумевая про себя, и дошел до придорожного луга: травы стояли стеной – коси не хочу! – и тут и там белели звездочки маргариток. Анрел обвел луг взглядом и в самом дальнем его углу на небольшом пятачке заприметил косаря с серпом. Слишком далеко, не окликнешь. Но вот вам непреложный факт – один-единственный человек с серпом на лугу в тридцать акров, скосить который следовало давным-давно. А ведь добыть сенокосилку не проблема: да, не у всякого фермера такая машина была, но, скажем, Дровер, тот, что жил выше по склону холма, всегда мог дать одну такую напрокат; да и не только он, если на то пошло.

Викарий поспешил прочь. Он уже поравнялся с первым деревенским домом, белое крылечко которого знал так же хорошо, как астрономы – какую-нибудь крупную звезду. Но ступеньки забыли побелить! Затем Анрел увидел, что на улице играют дети. Но ведь детям в это время полагается быть в школе! Викарий направился к ним, и дети подались чуть назад: вот так же грачи уступают дорогу верховому всаднику – не разлетаются во все стороны, как от пешехода, однако ж бочком-бочком отходят в сторону. Викарий приблизился к девочке лет одиннадцати, сердцем ощущая, что дети видят в нем врага. Девчушка осталась стоять на месте, бесстрашно и дерзко глядя ему в лицо; в ее светлых кудрях запутались солнечные лучи.

– Почему ты не в школе, Нэнси? – спросил Анрел.

– А миссис Энд сегодня днем не ведет уроков, – объяснила девчушка.

– Почему? – удивился викарий.

– Не знаю. Ее нет, вот и все.

– А чему вас учили нынче утром? – спросил викарий, пытаясь разобраться, что происходит.

– Должна была быть арифметика, – отвечала Нэнси.

– «Должна была быть», – повторил Анрел. – Но учили-то вас чему?

– А миссис Энд сказала, это уже не важно.

– Не важно? Почему?

– А миссис Энд сказала, арифметика нам больше не понадобится.