Как только позволили приличия, Анрел поспешил откланяться; хозяин проводил его до калитки, показал самый удобный перелаз и самую короткую тропинку, и все это – с бесконечной любезностью; но викарий ушел с более тяжелым сердцем, нежели я готов вам поведать, даже если бы каждую из его смутных тревог удалось бы свести к внятным словам. Столь же смутны были и его надежды; сперва собор показался ему только ориентиром, но постепенно в голову викария закралась мысль войти внутрь и убедиться, как он это проделал неделю назад, что христианство победило окончательно и бесповоротно и что в нынешние, столь поздние времена и уж во всяком случае на Британских островах не осталось врага, чтобы победу эту оспорить.

По логике вещей, то, что было несомненным фактом в Уолдинге, оставалось таковым где угодно и когда угодно, и, даже если посмотреть на этот факт из Сничестера, ничего ровным счетом не изменится. Но страдающие умы апеллируют к логике не чаще, чем люди, сломав ногу, призывают плотника. По мере приближения собор вырастал до грандиозных размеров, а вот Уолдинг умалялся в сознании до совсем крохотной мысли, пусть и яркой и мучительной. Собор всей своей материальной тяжестью, всеми своими гигантскими габаритами, всеми своими контрфорсами навязывал свою точку зрения всем и каждому повсюду в Сничестере – и делал это испокон веков. Это вам не эфемерная высокодуховная сущность вроде сонета, над которой материалист только посмеется; собор обладал и весомостью, и солидностью, и великолепием. Здесь, в полях – в том самом месте, где они прихлынули к Сничестеру, – уже не верилось, будто собор и все то, что он в себе воплощает, потерпели поражение. Посему, неожиданно для себя, Анрел и впрямь направился к собору – так передовые отряды, потрепанные в мелких стычках, отступают к крепости.

Викарий ясно сознавал, зачем туда идет: он рассчитывал убедиться под сенью исполинского храма, что все его страхи беспочвенны; ему так хотелось, чтобы несомненный факт взял да и сделался небывшим. И конечно же, эта иллюзия явилась бы ему среди тихих приделов, подсвеченных приглушенными лучами, падающими сквозь бледные окна, и алым отблеском платья святой Этельбруды. Но, подходя к собору со стороны полей, а вовсе не по узкой улочке прямо под его сенью, как в прошлый раз, Анрел чаще поднимал глаза, и куда лучше рассмотрел внешний фасад величественного храма, и заприметил множество деталей, о которых прежде и не подозревал. Казалось, там, наверху, – какой-то другой материк, вознесшийся над земной юдолью, край холмов и долин, с одной громадной башней и дюжиной шпилей; и даже, если подойти вплотную и приглядеться, с беломраморными обитателями, которые выглядывали из-за углов в вышине и смотрели сверху со стен, светлы как ангелы. Викарий шагнул ближе, все еще не опуская взгляда. Но то были не ангелы, нет. Мистер Анрел медленно обходил отвесные стены, глядя снизу вверх на ухмыляющиеся физиономии. У него пропало всякое желание заходить в собор, ведь среди изваяний под самой вершиной этого оплота христианства, среди всего того, что создали христианские руки и, по-видимому, хорошо знали христианские умы, обнаружился тот самый враг, с которым епископ бороться отказывался, которого Хетли если и признавал, то с оговорками, – покоритель Уолдинга, козлоногий Пан.

– Гаргульями любуетесь, сэр? – спросил причетник, подойдя к старику, который, застыв на месте, завороженно глядел вверх.

– Да, – кивнул Анрел.

– Это Пан, – объяснил причетник.

– Да.

Причетник ждал, уже готовый проводить гостя по истертым каменным ступеням винтовой лестницы под самый свод и показать ему вблизи гаргульи, которыми тот вроде бы не на шутку заинтересовался. Но Анрел долго молчал – и наконец вымолвил всего-то навсего:

– А вам не кажется?.. – И, не докончив фразы, ушел.

«Экий чудной старикан», – подумал причетник и пошел искать кого-нибудь другого, кого можно сводить под крышу полюбоваться на его ненаглядные гаргульи.

Между тем Анрел думал про себя: «Выходит, они знали. Все знали, и понимали, и принимали как данность. Христиане, строители собора. Простые души, не выдумщики и не поэты».

Так это же в корне меняет дело! Если бы он в страхе навыдумывал или увидел нечто фантастическое, чего никто другой и вообразить себе не мог, его рассказ ничем не отличался бы от симптомов бреда. Но, какие бы пугающе странные события ни происходили в его приходе, за всем этим стояло то самое существо, которое христиане не посчитали зазорным вырезать из камня, – и при виде изваяния никто из прихожан собора нимало не удивлялся. Вот теперь епископ уже не сможет сказать: «Что? Какие такие копыта?» или «Тростниковая флейта? Да полно вам!» – ибо о существе этом известно испокон веков. Так что он, Анрел, отправится прямиком к епископу и поговорит с ним со всей откровенностью.

Мистер Анрел прошел мимо затейливых домишек, крышам которых минувшие века придали волнообразные очертания, прошел проулками и узкими улочками, прошел по мосту через реку Снейль и добрался до епископского дворца. Он решительно позвонил в звонок и, когда появился дворецкий, спросил:

– Могу ли я поговорить с епископом?

– Я узнáю, сэр, – промолвил дворецкий, каким-то образом давая понять своим тоном и видом, что эта в высшей степени нелепая просьба будет рассмотрена со всей снисходительностью.

Анрел, по-прежнему настроенный весьма решительно, остался наедине со своими мыслями. Раньше, полагая, что в беде своей он страшно одинок, викарий был напуган и подавлен. Ни в одном другом приходе вовеки не случалось ничего подобного. Ничьего воображения не отягощало бремя столь тяжкое, как то, что гнело викария. Так казалось мистеру Анрелу, пока он не увидел изваяние Пана прямо на стене собора. Но теперь, по крайней мере, викарий больше не чувствовал себя одиноким: ведь это существо здесь знали на протяжении многих веков. Да, оно по-прежнему внушало ужас; но зато не придется ничего объяснять в подробностях сомневающемуся уму. Это знание – все равно что шокирующее известие об убийстве: в его достоверности не усомнишься. А если кто-то решит, что рассказ викария, почерпнутый от миссис Тичнер, – это измышления горячечного бреда, достаточно просто указать на собор.

Дворецкий вернулся с капелланом. Капеллан, темноволосый, грузный, краснощекий мужчина, с виду был немногим моложе Анрела.

– Я Анрел из Уолдинга, – представился викарий, – мне хотелось бы увидеться с епископом.

– Да-да, конечно, – покивал капеллан.

– Боюсь, я пришел слишком рано, но…

– Ох, в этом-то и проблема, – посетовал капеллан. – Сегодня утром епископ ужасно занят. Больше скажу: к нему целая делегация приехала, по чрезвычайно важному вопросу. Это займет какое-то время. Может статься, вы переговорите со мной? Я посвящен во все дела епископа. Само собою разумеется, он мне рассказывал об Уолдинге.

– Все как есть? – не поверил Анрел.

– Ну да, – кивнул капеллан. – Если не ошибаюсь, вас обеспокоили выходки некоторых ваших легкомысленных прихожан. Моя фамилия Портон. Вы ведь помните, это я вам писал?

– Да, – подтвердил Анрел.

– Проходите сюда, пожалуйста. – И капеллан провел гостя в комнатку, примыкающую к прихожей. – Это курительная. Не хотите ли сигару?

Анрел отказался.

– Мне страшно жаль, что епископ освободится нескоро, – промолвил Портон, – но у него в самом деле очень важная встреча. Видите ли, это насчет той спорной строки в государственном гимне. «Рассей его врагов»[17]. Есть мнение, что эти слова идут вразрез с христианским учением и духу христианства не созвучны. Позиция Либеральной партии[18] в этом плане совершенно однозначна. Многие считают, что необходимо либо изменить слова и ту же самую мысль выразить как-то помягче, либо, что еще лучше, поручить кому-то, кто в стихах разбирается, переписать всю эту строфу так, чтобы не задевать ничьих чувств ни в нашей стране, ни за ее пределами. Думается мне, так в конце концов и будет. А епископу между тем предстоит решить, какие рекомендации предоставит его епархия.

– Понимаю, – кивнул Анрел.

– Но вы, кажется, хотели поговорить об Уолдинге.

– Да, – подтвердил Анрел.

– Надеюсь, тот уютный пансиончик оправдал ваши ожидания.

– О да!

– А когда вы вернулись в Уолдинг, там уже все и наладилось, так?

– Не совсем.

– Не совсем! – повторил Портон. – Вот те раз!

– Увы, – подтвердил Анрел.

– И что ж там за непорядок?

– Да прихожане, видите ли, вместо того, чтобы исповедовать христианскую веру, совершают обряды в честь Пана, – объяснил Анрел.

– Боже правый, – охнул капеллан. – Это они зря, конечно. Очень зря. А вы вполне уверены, что все так плохо? Вы уверены, что они в самом деле – в самом деле всерьез это делают?

– Вы наверняка слыхали про Старые камни Уолдинга. Они от друидов остались, а может, и еще древнее. В любом случае что-то языческое. Вот там-то Пану и поклоняются.

Капеллан справлялся с огромным количеством неотложных дел с помощью простого метода: этот славный малый и весельчак во всем по возможности находил только приятное: что-что, а это он умел. Но сейчас от его жизнерадостного благодушия не осталось и следа: в глазах мелькнул страх.

– Думаю, епископ сможет вас принять где-то через час, – заявил он. – Вы ведь вернетесь к этому времени?

– О да, – заверил Анрел.

– И на вашем месте я бы приохотил прихожан к крикету, – посоветовал капеллан. – Как только они увлекутся игрой, они тут же позабудут эти свои дурацкие камни.

– Хорошо, так я и сделаю, – пообещал Анрел.