Анрел вышел на улицу. Страхи его постепенно превращались в уверенность: ситуация настолько ужасна, что на нее просто закрывают глаза. А пути к спасению уводили словно бы от нее прочь, и главным образом на крикетное поле. Нет, это сгодится для кого угодно, только не для него! Викарий постепенно убеждался: должностные лица такую ситуацию, скорее всего, всерьез не воспримут – при всей их опытности; они просто откажутся ее признавать, отвернутся от нее, скорее чем рискнут вступить в неравную борьбу. Но все его страхи – что, мол, никто ему так и не поможет и Пан неизбежно победит, – отчасти объяснялись оплошностью викария: он позабыл кое о чем таком, что немаловажно в любой беде, – на часах было половина третьего, а он до сих пор не пообедал. Анрел исправил это упущение в «Зеленом человеке»[19] – в заведении, которое так и не позаимствовало у французских дворцов иностранное название «отель», но называло себя честным английским словом «постоялый двор»; его эркерные окна второго этажа нависали над улицей, а на стол там подавали холодную говядину. В «Зеленом человеке» викарий прождал почти час; после обеда он достал трубку, закурил и погрузился в размышления, и никто его не побеспокоил.

Он твердо вознамерился настоятельно просить о помощи, уж как бы ни повел себя епископ. Что за пуританский огонь понуждал его бороться так упорно противу дикой музыки, что уже вошла в его сердце вместе со своим неодолимым зовом и языческими озарениями, точно так же, как подчинила себе всех прочих обитателей Уолдинга? Да, музыка была прекрасна, успокаивала душу и утоляла сердечное томление как ничто другое, но викарий видел в ней врага и сдаваться не желал.

Когда пришло время возвращаться во дворец, Анрел явился к дверям минута в минуту.

– Сюда, пожалуйста, – пригласил дворецкий.

Они проследовали в комнату, где уже ждал епископ.

– А, вот и вы, – промолвил епископ, обменявшись с гостем рукопожатием, – мой капеллан сказал, у вас в Уолдинге возникла небольшая проблемка.

– Да, милорд.

– Помню, вы мне писали. У вас там временами какая-то музыка играет, причем не совсем такая, как… ну, словом, что-то такое фантастическое, что скорее будоражит умы, нежели выполняет истинное назначение музыки – прямо противоположное, как мы с вами понимаем.

– Совершенно верно, милорд.

– Тому, кто играет эту мелодию, стоило бы найти лучшее применение своим талантам, – подвел итог епископ.

– Да, милорд, если бы я только смог его переубедить.

– Именно. А вы сами, к слову сказать, чем занимаетесь в часы досуга? Вы, как я понимаю, человек широких интересов – вам есть чем себя развлечь в свободное время, которого у вас, конечно же, немного?

– В эту пору года, милорд, я собираю цветы.

– У меня тут Сауэрби[20] стоит, если вам вдруг понадобится справиться с определителем.

– Боюсь, мою коллекцию научной не назовешь, – признался Анрел. – Мы с женой вот что делаем: у нас есть специальная ваза, и мы туда орхидеи ставим, как только они начинают появляться: сперва тáйник и дремлик. А потом зацветают пальцекорник, и ятрышник, и кокушник, и чуть позже анакамптис и «пчелка» – офрис пчелоносная. Все лето мы стараемся собрать в вазу как можно больше разных видов.

– А офрис насекомоносная? Ее еще «мушкой» называют…

– О да, «мушки» тоже попадаются, – говорит Анрел.

– Вот и я слышал, что в ваших лесах они растут, – кивнул епископ.

– А изредка случается даже орхидею-бабочку найти, – все больше увлекался Анрел. – Есть под Уолдингом один лесок…

– Ни слова более, – вскричал епископ, – даже мне ни слова! Просто диву даешься, как быстро такие слухи расходятся! Если молва дойдет до Лондона, однажды в субботу к вам нагрянет десятка два энтузиастов, чтобы выкопать растеньице или, того хуже, вырвать с корнем.

– Это правда, милорд, – горячо согласился Анрел: он ведь так любил беседовать с людьми, которые понимают в цветах. Но епископ уже оставил эту тему.

– А осенью и зимой вы что поделываете? – полюбопытствовал его высокопреподобие. – Вам ведь и тогда есть чем заняться?

– Я коллекционирую кремневые орудия, – признался викарий.

– Ах вот как! – просиял епископ. – Что ж, тогда вам сказочно повезло, что вы живете в Уолдинге. Лучшего места и пожелать нельзя. Уолдинг – сущий рай для археолога, насколько мне известно. Вы ведь свои экспонаты в холмах находите?

– Да, милорд. Особенно эолиты.

– Ну разумеется! Эолиты – тема чрезвычайно интересная, спорная, я бы сказал. Вы ведь знаете, некоторые ученые утверждают, что на самом-то деле сколы на этих камнях имеют естественное происхождение.

– Я об этом слыхал, милорд.

– А вы, конечно же, убеждены, что это рукотворные орудия.

– Во всяком случае, так мне кажется. Видите ли, в моей коллекции есть несколько экземпляров, на которых следы обработки очевидны. А если некоторые из эолитов рукотворны, то почему бы и не все? Ну да, какой-то процент ошибок неизбежен. Но все эти эолиты датируются приблизительно одним временем.

Еще минута – и они бы принялись во всех подробностях обсуждать древнейшие каменные орудия. Но и от этой темы епископ отмахнулся.

– А что вы поделываете долгими вечерами?

– Ну, по субботам… – начал было Анрел.

– Нет-нет, я имею в виду, в свободное от работы время.

– Иногда в шахматы играю, милорд. Наш доктор – превосходный шахматист и зимой частенько заглядывает ко мне вечерком на партию-другую.

– Превосходная игра, – похвалил епископ. – Просто превосходная! Нет, это даже не игра – это наука. Наука, которая до сих пор никому еще не повредила. Очень вам ее рекомендую. А у вас есть еще любители шахмат, кроме доктора?

– Есть еще викарий из Хутона, – отвечал Анрел.

– Замечательно! – обрадовался епископ. – И какой же дебют вы разыгрываете?

– Обычно дебют Руй Лопеса[21], – сказал Анрел.

– Несомненно, этот – лучший, – признал епископ, – лучший из всех, даже спорить не стану, и однако ж, я вам так скажу: коли хотите насладиться шахматной партией в полной мере, ничто не сравнится с гамбитом Муцио[22] – если только черные не попробуют его отклонить. Очень вам его рекомендую – когда право хода за вами. Да, считается, что, если черные играют дебют правильно, белые жертвуют коня совершенно неоправданно, но правильными должны быть первые двадцать-тридцать ходов, а кто и когда идеально соблюдает их последовательность? Нет, уж я-то никогда не упускаю возможности разыграть гамбит Муцио и отказываюсь от него, только когда сталкиваюсь с игроком, который следует схеме так дотошно, что скорейшее развитие атаки сходит на нет. Гамбит Муцио – это жемчужина среди дебютов!

– Я обязательно возьму его на вооружение, милорд, всенепременно возьму, – пообещал Анрел.

– Вот и славно, – похвалил епископ, – я уверен, вам понравится. Что ж, как вы, конечно, знаете, время епископа принадлежит многим, но только не ему самому… Я вечно кому-то должен час-другой! Мой капеллан заносит все мои договоренности в отдельную книжицу. Я ее называю «мои долги». Так что, боюсь…

– Милорд, – воскликнул Анрел, – прежде чем я уйду: есть один вопрос величайшей важности. Я только что из собора…

– Да? – ободряюще откликнулся епископ.

– Я про гаргульи, милорд. Есть там одна, с юго-восточной стороны…

Епископ перестал улыбаться. По лицу его скользнула тень, и мгновение спустя он заговорил снова – убедительно и веско:

– Я бы на вашем месте об этом не задумывался.

– Но как же так, милорд… – пролепетал бедняга Анрел.

Епископ покачал головой.

– А теперь…

Боже милосердный! Аудиенция уже и закончилась. От трех разных людей викарий не получил ничего, кроме здравого смысла, здравого смысла и еще раз здравого смысла. Он остался наедине с проблемой, которая, чтобы отвратить гибель от целого прихода, требовала грандиозного умственного усилия от людей помудрее его самого, но чем более выдающимся умом отличался собеседник, тем больше перепадало викарию такта и здравого смысла, подходящих для повседневных событий и пустячных затруднений. Здравым смыслом Анрел был сыт по горло. Викарий поднялся уходить, и тут, глянув в огромное окно, увидел в конце улицы – вот ведь поразительное совпадение! – человека, невесть во что одетого, в престранной шляпе, который, опираясь на затейливый посох, бодрым шагом шел от собора в сторону дворца.

– Могу ли я спросить ваше высокопреподобие, кто это? – спросил Анрел, указывая в нужном направлении.

Епископ подошел к окну.

– А, этот, – сказал он. – Боюсь, он не в своем уме. Он вполне безобиден, но вот с головой у бедняги не в порядке. Его зовут Перкин. Он тут живет, сколько я себя помню.

– Что ж, не смею задерживать ваше высокопреподобие, – торопливо докончил Анрел и вышел на улицу, чтобы успеть перехватить странного незнакомца.

Викарию так опостылела благожелательная тактичность, совершенно бесполезная в его отчаянном положении, что он для разнообразия направился прямиком к бродяге в престранной шляпе и весело его окликнул:

– Ну-с?

– Здорóво, – отозвался бродяга так же приветливо. И эти двое сразу почувствовали себя старыми друзьями.

– У вас все в порядке? – спросил Анрел.

– Ха-ха, – рассмеялся бродяга. – Нет.

– Вот и со мной всё так же, – отозвался Анрел.

– Неужто? – тут же откликнулся бродяга. – Поберегитесь, чтоб они до вас не добрались.

– Кто? – удивился Анрел.

– Да твари, которые за мной гоняются, – объяснил старик.

– А что у вас стряслось-то? – спросил Анрел.

– Тссс! – отозвался бродяга, окинув быстрым взглядом улицу. – Сейчас расскажу. – И, еще раз оглянувшись по сторонам, дабы убедиться, что никто его не подслушает, признался: – Я растерял все свои иллюзии.

– Растеряли иллюзии? – переспросил Анрел.

– Да.

– Как же так вышло?

– Сейчас узнаете. Однажды я увидел мэра в парадном облачении. И просто посмеялся над всей этой мишурой. Увидел высокие шелковые цилиндры и снова расхохотался: смеюсь и по сей день. Увидел собор с цветными витражными окнами – и хохотал без удержу. Ничто уже не внушало мне иллюзий. Вот как все вышло.

– Понимаю, – кивнул Анрел. – Вы агностик и, вероятно, социалист: мне очень жаль, что так. Но все это не делает вас сумасшедшим. А все между тем считают, что вы сошли с ума, да? Вы ведь не сердитесь, что я так говорю? Видите ли, мне кажется, все вокруг думают, будто и я малость не в себе.

– Нет-нет, – подтвердил старик, – все это и впрямь не делает человека сумасшедшим. Во всяком случае, не сразу. Но когда иллюзии утрачены – тогда, дружище, ухо держи востро! Тут-то твари на тебя и накинутся всем скопом! Вот так ума и лишаются!

– Тяжко вам приходится, да? – спросил Анрел.

– Да, – кивнул старик. – Понимаете, иллюзий-то у меня не осталось. А иллюзии – наша единственная защита. Ведь в ночных лесах чего только не водится. Как только ты лишился иллюзий, твари тут как тут!

– А скажите… – начал Анрел. – Докучает ли вам Пан?

– А то как же, – закивал старик. – И он, и другие – их сотни и сотни. Ночные леса ими кишмя кишат.

– И все они вам докучают, – промолвил Анрел.

– Докучают мне? – воскликнул старик. – А то ж! Мне ж от них защититься нечем. Берегите свои иллюзии, дружище, берегите свои иллюзии! Сколько раз я всю ночь напролет глаз не мог сомкнуть, размышляя о том, как бессмысленно планеты ходят кругами – так же, как и мы, смертные, – в унылой пустоте Космоса. И – тссс! – когда вы в таком настроении, они тут как тут – крадутся к вам через ночные леса, вынюхивают да высматривают. И сцапают – всенепременно вас сцапают, когда вам нечем от них отбиться, – они уж вас не упустят, даже если добираться им с обратной стороны Нептуна.

– Нептун, говорите, – промолвил Анрел. – Так вы и в астрономии разбираетесь?

– Еще бы, – закивал старик. – Я много в чем разбираюсь. В том-то и беда! Я слишком много знал. И вот однажды все мои иллюзии развеялись.

– А вы разве не можете – совсем не можете их вернуть? – мягко и удрученно осведомился Анрел.

– Теперь уже нет, – объяснил старик. – Над моими иллюзиями выросли ночные леса.

К ним уже спешил через улицу полисмен, ведь старому бродяге не дозволялось задерживаться на одном месте надолго: он был такой занятный, что всякий раз собирал вокруг себя целую толпу и мешал уличному движению.

– А давайте немного пройдемся, – пригласил Анрел, увлекая старика подальше от полисмена. – У нас с вами так много общего – я бы хотел поговорить с вами по душам. Видите ли, одно из тех существ, что докучают вам, беспокоит и меня. Иллюзии у меня еще остались, но боюсь, мой враг для них слишком силен. Я просил помощи у других, но меня потчевали одним лишь здравым смыслом. Поможет ли здравый смысл против таких существ, как думаете?

– Ха-ха-ха! – расхохотался бродяга. – Ха-ха-ха!

– Не так громко, – предостерег Анрел.

– Ха-ха-ха! – заливался старик.

– Тогда где же мне искать помощи? – спросил Анрел. – Ведь мой недруг – не кто иной, как сам Пан.

– В лесу водятся твари и похуже его, – отвечал бродяга.

– Тогда что бы вы сделали на моем месте? – спросил Анрел.

– Ну как же, – сказал бродяга. – Если ваши иллюзии достаточно сильны, чтобы не подпустить его к вам, так он к вам и не подберется!

– Да. Да, конечно, – сказал Анрел. – Но что, если мои иллюзии слабее, чем он?

– Да полно, – отмахнулся бродяга, – полно вам, Пан всегда был дружествен человеку. А это мы с вами, как ни крути. Мы, конечно, здорово изменились за последние пару тысяч лет; но это по-прежнему вы и я. Пусть себе заходит в гости, я ж не против!

– Нет и нет – пока я в силах ему противостоять, – заявил Анрел.

– Ах, нет, говорите, – покачал головой бродяга. – Что ж, я к вам наведаюсь как-нибудь, погляжу, как вы там справляетесь.

– Да, но я живу далеко – в Уолдинге, – сообщил Анрел.

– Что ж, придется прогуляться до Уолдинга, – отозвался старый бродяга. – За неделю, небось, дойду, а я, так уж вышло, в этом году совершенно свободен. И помните: в ночных лесах водится кое-что и похуже Пана. До свиданьица!

И он взмахнул рукою, точно могущественный владыка, провожающий в путь могучий флот.